Детектив. Синица в руках райкома

Глава 1

Мокрый снег шёл над Москвой так, будто небо тёрло город крупной стальной мочалкой — без злобы, но основательно. Вера Сомова стояла у подъезда, прижимала локтем к животу клетку, укрытую полой пальто, и прикидывала маршрут, как прокладывают курс в шторм: Пресня — Горбатый мост — остановка — школа. Четырнадцать минут ходу, восемь на трамвае. Итого двадцать две. До звонка — двадцать. Дисциплина «атмосферные осадки» в расчёт не бралась: в географии осадки — фактор, а не отговорка.

— Тихо, — сказала она в пальто, пониже груди. — Идём на посадку.

Кеша из-под сукна ответил короткой дробью — тис-тис-тис, — как телеграф, подтверждающий приём.

Пучок на затылке сполз уже у первого же сугроба. Вера на ходу выдернула заколку-«невидимку» зубами, ткнула обратно наугад — и понеслась дальше. Туфли она надела на босу ногу, чулки лежали в сумке, рядом с глобусом, буханкой и стопкой тетрадей: «дошнуруюсь в трамвае» — так было заведено с первого курса пединститута и ни разу не подвело. Сумка, правда, при каждом прыжке через лужу била по ногам глобусом, точно гиря, — Южное полушарие, в основном. Вера поморщилась: удар пришёлся по Антарктиде.

На Горбатом мосту — Калининском, как значилось на всех картах и ни в одном живом разговоре, — ветер встретил её лично. Он шёл с реки, низкий и продольный, точно меридиан, и Вера, согнувшись над клеткой, пробивалась сквозь него, как шхуна сквозь штиль наоборот. У газетного киоска, закрытого ещё, — «Вечёрка» будет к вечеру, а утром киоскерша только разводит внутри калорифер, — она чуть не сбила прохожего с портфелем.

— Смотрите, куда прёте! — Портфель вознегодовал.

— Извините, я с ребёнком.

Прохожий уже отошёл на шаг, но услышанное его задело. Он оглянулся, посмотрел на Верино пальто, из-под которого в этот момент донеслось отчётливое «тис-тис-тис», и переспросил с интонацией человека, готового ко всему:

— С ребёнком?

— Зоологический, — уточнила Вера и побежала дальше, потому что в конце моста, за сплошной снежной крупой, показался трамвай.

Её трамвай. Третий маршрут. Трёхвагонка.

Она видела его секунды три — и эти три секунды трамвай делал вид, что постоит. Потом вагоновожатый, человек с железным хронометром вместо сердца, дал звонок, и состав — головной, средний и хвостовой, целая экосистема на рейках, — тронулся прямо из-под носа, мягко и неотвратимо, как материк в теории дрейфа. Вера успела только коснуться ладонью крайнего поручня.

— Стойте! Тут экспонат!

Трамвай не стал экспонатом ни для кого. Он ушёл, проскрипев на стыке, и растворился в снежной мути за мостом, оставив Веру на остановке с пустой рукой и ощущением, что сейчас самое время диктовать: «Трамвай — вид транспорта, отличающийся высокой социальной нелояльностью».

Следующий, по опыту, — через семь минут. Или через пятнадцать. Трамвайное расписание в марте — наука прогнозная, как погода.

Вера посмотрела на часы, посмотрела на мост, посмотрела под пальто — оттуда смотрел Кеша, спокойный, как старейшина, и в его круглых глазах читалось: человек, твой маршрут плох.

— Бежим, — решила Вера. — Пешая хорда. По дуге моста теряем время, срезаем через дворы — получаем профиль выигрышный.

Она не была уверена, что «профиль выигрышный» — географический термин, но под стрессом начинала диктовать, как на уроке, а диктовка, как известно, не обязана быть строгой. Клетка под полой подпрыгивала, Кеша держался за жердочку всеми четырьмя… всеми двумя лапами и крыльями, сумка с глобусом совершала боковые колебания с периодом в один шаг. Заколка сдалась окончательно где-то у булочной, и пучок распустился, обдав лицо мокрыми прядями.

Дворы приняли её как свою. Бабушка с кошелкой посторонилась, мальчишка в ватнике нараспашку — Вера мельком отметила, что куртка на нём застёгнута ровно на одну пуговицу, это был Славик, но сейчас было не до Славика, — проводил её взглядом человека, видящего мираж. Из-под пальто бежавшей женщины свистели.

Двери школы встретили её стёклами, запотевшими изнутри, — школа дышала, школа уже жила полной жизнью: до звонка оставалось минус пять минут. Первый урок шёл вовсю.

Вера влетела в вестибюль, тормозя подошвами по мраморной крошке, одной рукой подхватила сползшую клетку, другой сумку — и на ровном, идеально выдержанном, школьном месте врезалась в человека.

В человека в тёмном костюме, с брошью-камеей на лацкане.

Раиса Демьяновна даже не качнулась. Она стояла так, будто её вынесли из кабинета и поставили тут заранее, минут за десять, специально к столкновению. Два телефона остались на её столе этажом выше, но Вере почудилось, что слышит, как звонит гороно.

— Сомова, — сказала директриса тихо.

Так тихо, что шумевший за стенкой разудалый девятый «Б» стал вдруг слышен до последнего шепотка.

— Раиса Демьяновна, я… — Вера попыталась пригладить мокрые волосы, поняла, что в руке сумка, а в сумке глобус, и оставила волосы при них. — Задержалась по объективным… Маршрутная обстановка…

— Экспонат, — директриса посмотрела на пальто Веры, точно рентгеном, — в школе?

Из-под полы, точно по сигналу, раздалось: «тис».

— В школе, — подтвердила Вера. — В полном… оперении.

Раиса Демьяновна перевела взгляд с пальто на часы, с часов — на Веру, и Вера успела отметить, как это бывает у хороших географов: взгляд директрисы шёл по маршруту, и маршрут был кратчайший.

— Урок у вас какой?

— Второй. Шестой «А». Географическое положение Австралии.

— Так вот, Сомова. — Раиса Демьяновна сделала паузу, в которой уместилась бы вся Австралия со всем её географическим положением. — На большой перемене зайдёте ко мне. С экспонатом. Разговор есть.

Она не сказала «о путёвке». Она вообще ничего не сказала, кроме того, что сказала, — но Вера, стоя на мраморной крошке в туфлях на босу ногу, с клеткой под полой и чулками в сумке, поняла вдруг совершенно ясно: с этого «разговора есть» начинается не перемена. С этого «разговора есть» начинается всё.

— Буду, — сказала Вера.

Директриса кивнула — один раз, как ставят печать, — и пошла по коридору, тихая и страшная, а Вера осталась стоять у двери учительской, смотрела на часы и чувствовала, как под пальто Кеша, живой, тёплый и совершенно не подозревающий о масштабах катастрофы, деловито шелушит семечко.

Звонок прозвенел над ней, как колокол на мысе Доброй Надежды.

«До большой перемены, — подумала Вера, поправляя клетку и решительно трогаясь к лестнице, — сорок пять минут. Успею про Австралию. Успею пришнуровать чулки. Успею придумать, что сказать».

Она не успеет ничего из этого. Но она ещё не знала — и потому бежала вверх по лестнице быстро, весело и почти счастливо, как бегут к морю люди, которые ни разу его не видели.

Глава 2

Австралия на уроке у шестого «А» получилась большая, зелёная и расположенная исключительно южнее экватора — как раз там, куда Вере хотелось самой. Она чертила мелом береговую линию, а за спиной, на подоконнике, под полотняным капюшоном стояла клетка и молчала с достоинством глубоководного аппарата. Кеша был воспитаннее всякого шестого «А». Шестой «А» это знал и потому сидел тише воды — класс чуял, что сегодня географичка принесла что-то живое, и это «что-то» интереснее кенгуру.

— Пустыня Большая Виктория, — диктовала Вера, не оборачиваясь. — Осадков мало. Население редкое. Вопрос: почему?

— Потому что жить там никто не хочет? — предположил задний ряд.

— Верно по сути и неверно по форме, — Вера поставила точку на периферии континента и поймала себя на том, что пустыни бывают разные. Бывает пустыня Большая Виктория. А бывает кабинет директора, где осадков тоже мало и население редкое — одна Сомова на всю территорию.

Звонок прозвенел, как спасательный круг, который бросили мимо.

Большая перемена — двадцать минут. Вера несла клетку в кабинет директора коротким маршрутом, мимо учительской, из которой пахло чаем и где Людмила Физиковна провожала её взглядом долгим и сострадательным, как провожают поезд, на который ты не успела и уже не успеешь. В животе у Веры поёжилось что-то, не имеющее географического названия.

— Войдите, — сказали из-за двери тихо, ещё до стука.

Кабинет был устроен, как столкновение двух систем координат. На столе стояли два телефона — чёрный, городской, для людей, и бежевый, без диска, прямой провод в гороно, для судеб. Над столом висел портрет Чернышевского, человека, задавшего при жизни один вопрос, и теперь, на старости лет в раме, задающего его каждому входящему. На стене напротив, аккуратно приколотый кнопками по углам, — график выставки «Наши пернатые друзья», три колонки синими чернилами: «Ответственный. Мероприятие. Срок». Против фамилии «Сомова» колонка «Мероприятие» была единственной пустой во всей таблице.

— Садитесь, Сомова. — Раиса Демьяновна указала на стул. Камея на лацкане качнулась. — Экспонат на пол.

Вера поставила клетку у ножки стола. Кеша посмотрел наверх, на Чернышевского, и вопроса не задал — вопрос был задан раньше.

— Значит, так, — директриса сложила руки на столе, и Вера поняла: сейчас будет карта. — Путёвка профсоюзная, Сочи, август. Отделение первородящее… то есть первоочередное — ваше. Комсомольская организация школы вас рекомендовала, я подписала, профком подтвердил. Завтра райком утверждает списки.

— Раиса Демьяновна, я… — у Веры пересохло во рту. Сочи. Август. Чёрное море, единственное тёплое море, которое она знала по карте наизусть и ни разу — ногами. Географ Мирового океана, не видевший ни одного океана. Фальшивка с дипломом.

— Не перебивайте, — тихо сказала Раиса Демьяновна. — Я ещё не закончила. Путёвка — завтра. А сегодня у нас, Сомова, ситуация.

Она посмотрела на клетку так, как смотрят на миномёт, найденный в подсобке.

— В кабинете биологии ремонт. Съехал шкаф со стеклом, обои, целая экспозиция под угрозой. Ремонтники — до четверга, если не до пятницы, а если до пятницы, то, как вы понимаете, до понедельника. Выставка «Наши пернатые друзья» — в субботу, гороно придёт с проверкой, вопрос о статусе образцовой комнаты живой природы решается в этом месяце. — Пауза была короткая, как удар молотка. — Экспонату в школе оставаться нельзя. Вашему экспонату.

Кеша под капюшоном, точно понимая, что речь о нём, тиснул один раз, утвердительно.

— Ему нельзя в мороз, нельзя в сквозняк, нельзя к ремонтникам — они птицу мимо пролётки не понесут, а просто высадят в окно, ищи потом по всей Пресне. А мне, Сомова, нельзя без экспоната на выставку. Мне без него статус не дадут, а без статуса — комнату не выделят, без комнаты — киноустановку не поставят, без киноустановки… — Раиса Демьяновна остановилась, потому что дальше цепочка уходила в районы, где Вера не была сильна. — Короче. Заберёте экспонат домой. На три дня. Выкормите, выгуляете в клетке, к выставке принесёте назад в полном виде и с программой. Экспонат обученный?

— Обученный, — сказала Вера. — Предсказания таскает.

— Что таскает?

— Бумажки. Свёрнутые. За семечко. «Вас ждёт успех в труде».

Раиса Демьяновна посмотрела на Веру долго и без выражения, как смотрят на нестандартный ответ у доски. Потом взяла со стола листок — Вера увидела, что это и есть список, её фамилия третья сверху, — и пододвинула его на дюйм к себе. Не к Вере. К себе.

— Слушайте меня внимательно, Сомова, и без географии. — Голос стал ещё тише, и кабинет стал ещё больше. — Или вы, Сомова, проявите сознательность, или путёвка уйдёт Людмиле Физиковне, у которой трое детей и хроническая сознательность.

Бежевый телефон молчал, но Вера слышала его. Чернышевский смотрел сверху и ждал, что она ответит.

— Я проявлю, — сказала Вера. — Сознательность. Полностью. Три дня.

— Три дня, — подтвердила директриса. — С сегодняшнего. Утром кормить, вечером… что там с птицами делают вечером?

— Жердочку протирать. Воду менять.

— Жердочку протирать, — Раиса Демьяновна записала это в поле «Мероприятие» против фамилии «Сомова» — чернилами, аккуратно, навсегда. — До выяснения статуса экспонат находится на вашей личной ответственности. Одно пёрышко не то — разговор будет другой. Свободны.

Вера поднялась, взяла клетку. Клетка весила ничего, и это было самое страшное: ничего не весит и висит на всём.

— Раиса Демьяновна, а если… — она осеклась. Вопросов «а если» у этой задачи было больше, чем у Австралии островов.

— Если — не будет, — тихо сказала директриса и сняла трубку чёрного телефона, хотя тот не звонил. — Занято, Сомова.

В коридоре перемена гремела на всех широтах. Вера прижала клетку к боку, прошла мимо учительской — оттуда на неё опять посмотрела Людмила Физиковна, с авоськой на коленях, и в этом взгляде читались все трое детей разом, — вышла к окну в торце коридора и остановилась.

Под капюшоном шевельнулось, и Кеша сказал своё короткое «тис» — по-птичьи буднично, по-человечески непонятно.

— Тис, — согласилась Вера. — Едешь ко мне. На Пресню. Комната коммунальная, вид во двор, соседка — библиотекарша, кот… — она замолчала, потому что про кота Зиночки, Барсика-Литератора, думать сейчас было нельзя категорически. — Ничего. Три дня — это не срок. Это даже не материк. Это остров.

Она посмотрела в окно, где март мел по-над крышами, и с удивлением обнаружила, что улыбается. Путёвка висела на ниточке длиной с птичий хвост — но висела. Сочи существовало. Море, тёплое, солёное, единственное в пределах досягаемости профкома, ждало её в августе, а до августа — только трое суток с птицей весом двадцать граммов, от которых теперь зависело всё.

«Двадцать граммов, — подумала Вера, неся клетку вниз по лестнице, к кабинету, к третьему уроку, к жизни, которая с этого часа стала хрупкой, как яичная скорлупа. — Вся моя судьба весит двадцать граммов. И у неё аппетит».

Из-под капюшона донеслось деловитое шелушение семечки — Кеша обедал. Кто-то в этой школе умел жить правильно...

Глава 3

Коммуналка на Пресне встретила Веру запахом четырёх борщей и одного чужого подгоревшего лука — вечерняя акклиматизация, как сказала бы Вера, если бы у неё были руки. Рук не было: в одной клетка под полой пальто, в другой сумка с глобусом, буханкой и тетрадями, а чулки так и болтались на локте — «дошнуроваться» в трамвае не удалось, трёхвагонка стояла на Кудринской как прибитая, и всю стоянку Кеша телеграфировал из-под пальто своё «тис-тис-тис», а Вера делала вид, что это клюёт носом её воротник.

В коридоре у колонки стояла очередь из одного человека — Зиночки, в халате в розочку, с абонементом на цепочке, висящим на груди, как орден. Колонка шипела. Зиночка колонке вторила.

— Сомовна, — сказала она, не оборачиваясь. — Я по лицу… то есть по шагам. У тебя шаги как у человека, у которого в сумке кенгуру.

— В сумке глобус, — сказала Вера. — Кенгуру в другом месте.

Зиночка обернулась. Взгляд её прошёл от сумки к пальто, от пальто к пальто ещё раз — библиотечный взгляд, выдающий книги и недомолвки с одинаковой скоростью. Пальто выбрало этот момент, чтобы тиснуть.

— Так, — сказала Зиночка. — Сомовна, это у нас раздел «Приключения. Птицы». Я отвечаю. — Она сняла абонемент с шеи, точно сдавая дежурство. — Чужая живность вносится в комнату на трое суток без предупреждения соседей — это подраздел «Внезапные фауны», я читала. Читала! У Брэма. Неси, пока Барсик не учуял.

Барсик-Литератор уже учуял. Барсик-Литератор учуял ещё на лестнице, между первым и вторым этажами, и теперь сидел на табуретке у зиночкиной двери в позе, которая у котов означает «я здесь с вечера и вообще мимо проходил». Усы стояли параллельно земле. Хвост описывал малые дуги, как секундная стрелка, у которой есть план.

— Он ничего, — сказала Зиночка буднично. — Он просто литератор.

В комнате Вера поставила клетку на стол, сняла пальто, и Кеша предстал перед коммуналкой во всей своей двадцатиграммовой служебной значимости: жердочка, поилка из-под микстуры, бирка «Кеша», глаз бусиной — один: синица рассматривала комнату по очереди, как читатель — каталог.

— Господи, какая мелкая, — восхитилась Зиночка. — Сомовна, это же не птица, это… это вырезка из птицы.

— Это экспонат, — сказала Вера и сама ужаснулась тому, как это прозвучало. — До выяснения. Моя личная ответственность. Три дня.

Она рассказала. Рассказала всё, потому что Зиночка была из тех, кому не рассказать нельзя — не расскажешь сам, она выдаст себе читальный билет и снимет копию. Ремонт, выставка, статус, райком, путёвка. Сочи, август. Море, которого Вера не видела ни разу, хотя знала его наизусть до двадцати семи изоглубин.

— Значит так, — Зиночка села на кровать и подобрала халат, как подбирают полы перед штурмом. — Я беру кураторство. Это раз. Корм — у меня в «Приключениях» семечки лежат с октября, это два. И никому. Сомовна, никому не говори, что я знаю. Я буду держать это как книгу третьего хранения.

— Зиночка, — сказала Вера осторожно. — Ты книги третьего хранения кому попало выдаёшь, если дважды попросят.

— Только по дважды! — оскорбилась Зиночка. — Это устав, Сомовна. По один разу — ни-ни.

В коридоре бухнула колонка, и в дверь, не стучась, но и не вломившись — ровно на половину разрешённого — заглянул дядя Гоша. На дяде Гоше была куртка таксиста и выражение человека, который смену закончил, а жизнь — нет. За окном, под фонарём, ждала жёлтая в шахматку «Волга», и на зеркале её, Вера знала, покачивался плюшевый кубик — единственный талисман в доме, конкурирующий с абонементом.

— О, — сказал дядя Гоша, глядя на клетку. — Птичка в доме.

— Кеша, — сказала Вера. — На три дня. Служебная командировка.

— Птичка в доме — это к новости, — дядя Гоша вошёл целиком, потому что приметы надо рассматривать целиком. Он обошёл клетку по малой дуге, держась на расстоянии, как обходят машину после мелкой аварии. — К новости, Вер Палыч. А чья новость — вот вопрос. Твоя, Зинкина или моя — неизвестно. И вот пока неизвестно, я бы, знаешь, не распылялся.

— А вы распылялись? — спросила Зиночка.

— Я предохраняюсь. — Он присел на корточки перед клеткой. Кеша присел на жердочку перед ним. Переговоры шли на равных. — Смотри, как устроимся. Птица — стихия воздушная. Машина — колёса, земля. Связи между ними нет, это я как таксист говорю, значит, на мою карму она влиять не должна. Но! — палец поднялся. — Если новость пойдёт по дому — я не при делах. Я свидетель. Шахматки слышали.

— Гоша, а везти нас будешь? — спросила Вера, не зная ещё куда и зачем, но чуя линию фронта.

— Везти — буду, — сказал дядя Гоша великодушно. — Три дня птица у тебя — три дня я машину проветриваю.

На табуретке за дверью молчал Барсик-Литератор — профессионально, как молчат у приёмных окон, когда очередь давно кончилась, а они стоят. Вера вышла в коридор за сумкой и встретилась с ним глазами. Кот посмотрел на неё, потом — медленно, со значением — на щель под дверью, потом опять на Веру. В этом взгляде не было охоты: охота — импульс, минута. В этом взгляде было решение о назначении. Клетка, невидимая, недосягаемая, была в этот вечер объявлена целью его жизни — и кот сообщил об этом Вере лично, как положено: в адресную службу.

— Зиночка, — сказала Вера, возвращаясь. — Кота забирай. На ночь. И на день. И вообще теперь у тебя кот при комнате.

— Он у меня и так при комнате, — сказала Зиночка, но пошла. За дверью послышался короткий спор на повышенных колонках: кот объяснял, что он здесь работает, Зиночка отвечала, что работает он теперь у неё, в отделе.

Клетку ставили на шкаф — единственный континент комнаты, не разведанный котом: высокий, гладкий, до верха которого Барсик-Литератор добирался только в теории и один раз на практике, о котором в доме не вспоминали. Вера подставила стул, Зиночка подала клетку, дядя Гоша страховал снизу и командовал: «Левей. Левей, у тебя ж север с той стороны». Кеша перенёс восхождение с достоинством полярной станции: пересел на дальнюю жердочку, попил и тиснул один раз — утвердительно, с правом подписи.

— Всё, — сказала Зиночка, спускаясь со стула и вытирая руки о розочку. — Экспедиция обосновалась. Сомовна, я завтра принесу тебе из библиотеки что-нибудь про птиц. Не для тебя — для архива. У нас теперь, считай, филиал.

— У нас теперь, считай, три дня, — сказала Вера.

Она ложилась спать в комнате, где на шкафу жила её судьба весом двадцать граммов. Этажерка с глобусами стояла напротив — пять глобусов разных лет, от школьного с лаком до нового, — и Вера накрыла её от пыли старой клеёнкой: в доме, где завёлся экспонат, пыль тоже становилась ответственным лицом. Общий телефон на стене в коридоре тренькнул раз и передумал — не её новость. Чья новость — вот вопрос, сказал дядя Гоша.

Вера лежала и смотрела в потолок. Три дня. Утром кормить, вечером жердочку протирать, воду менять. Синица — птица домашняя, Кеша — птица воспитанная, кот — кот запертый, соседи завербованы, карма — под наблюдением таксопарка. Задача не из тех, что решаются, а из тех, что переживаются: малый архипелаг между «сегодня» и «субботой», три островка по дню каждый, а там — материк с выставкой, и за материком, в августе, — море.

Сверху, со шкафа, послышалась возня: Кеша устраивался на ночь, перебирал ногами жердочку, как перебирают одеяло. Потом — тишина. Потом — очень тихо, за стенкой, в зиночкиной комнате, коротко и обиженно мяукнул запертый литератор, выражая позицию.

— Спи, — сказала Вера потолку. — Всем спать. Это приказ экспедиции.

И, кажется, все послушались. Почти все....

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.