Акушер

Глава

Из дневника Акушера

Я пишу это не для тебя. Тебя нет. Тебя нет уже пять лет, три месяца и одиннадцать дней, и с каждым днем ты удаляешься от меня все дальше — как свет уходящего поезда, как гаснущий экран монитора, на котором только что остановилась прямая линия пульса.

Я пишу это для себя. Чтобы помнить.

Сегодня я видел ее. Девушка в синем пальто, срок — около двадцати двух недель. Она стояла на остановке в Топольске, придерживала живот левой рукой — этот жест я узнаю из тысячи. Защитный. Материнский. Она не знала, что я смотрю. Не знала, что я уже вижу то, что скрыто под кожей и мышцами: изгиб позвоночника плода, пульсирующую вену пуповины, мягкие кости черепа, которые еще не срослись.

Я не мог отвести взгляд.

Глава 1

— Вы понимаете, что я вам не верю?

Александр Романов сидел напротив мужчины в дорогом костюме и смотрел на него без всякого выражения. Мужчина — Аркадий Борисович Штерн, сорок семь лет, учредитель благотворительного фонда «Свет надежды», фигурант номер один в деле о мошенничестве на сто сорок три миллиона рублей, — сидел напротив и старательно изображал оскорбленную невинность. Получалось у него скверно. За двенадцать лет службы Романов научился отличать искреннее возмущение от актерской игры, и сейчас перед ним был именно актер — плохой, провинциальный, переигрывающий на каждом слове.

— Александр Андреевич, — Штерн прижал руку к груди, демонстрируя запонку с изумрудом, — я готов сотрудничать со следствием в полном объеме. Я уже дал показания. Я объяснил, что все финансовые операции проводились через бухгалтерию, которую я лично не контролировал.

— Вот это я и имею в виду. — Романов открыл папку, лежащую перед ним на столе, но смотрел не в нее — он продолжал смотреть на Штерна, в переносицу, тем самым взглядом, от которого у фигурантов обычно начинали потеть ладони. — Вы не контролировали бухгалтерию. Вы не знали, куда уходят деньги. Вы не помните, кто подписывал платежные поручения. Вы не видели выписки по офшорным счетам. При этом именно вы являетесь учредителем фонда, именно ваша подпись стоит на сорока двух эпизодах, и именно на ваш личный счет ушло тридцать восемь миллионов из ста сорока трех. Как это работает, Аркадий Борисович? Вы мне объясните, потому что я, честно говоря, теряюсь в догадках.

Штерн открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Я требую адвоката.

— Вы требуете адвоката каждые пятнадцать минут. Это ваше право. Я не возражаю. — Романов пожал плечами и наконец опустил взгляд в папку. — Но пока адвокат едет через весь город в вечерних пробках, я хочу зачитать вам кое-что. Показания вашего бухгалтера. Ольга Дмитриевна Горелова, сорок три года, работает в фонде «Свет надежды» с момента основания. Знаете, что она говорит?

— Это оговор, — быстро сказал Штерн. — У нас с ней был конфликт.

— У вас со всеми был конфликт. С бухгалтером — конфликт. С исполнительным директором — конфликт. С родителями детей, которые не дождались обещанного лечения, — тоже конфликт. Странная закономерность, вам не кажется?

Штерн молчал. На лбу у него выступила испарина, несмотря на прохладу в кабинете. Отопление в здании следственного комитета работало через раз, и Романов давно привык работать в пальто, но сегодня он его снял — когда ведешь допрос, важно, чтобы фигурант видел твои руки, твои плечи, твою уверенность.

— Вот что говорит Ольга Дмитриевна. — Он провел пальцем по строке в протоколе. — «Все финансовые операции проводились по устному распоряжению Штерна А. Б. Платежные поручения я готовила лично, но решение о перечислении средств всегда принимал он. Копии платежек с его визой хранятся у меня дома, я готова их предоставить».

Штерн побледнел.

— Этого не может быть. Она врет.

— У нее есть копии. С вашей подписью. Хотите взглянуть? — Романов вытащил из папки несколько листов, развернул их веером по столу. — Вот. Двадцать третье марта. Семьсот тысяч рублей. Получатель — «СтройИнвестГрупп», фирма, зарегистрированная на Кипре, бенефициаром которой, по удивительному совпадению, являетесь вы. Вот пятое мая. Миллион двести. Получатель — «МедТехТрейд», та же кипрская юрисдикция, тот же бенефициар. Вот семнадцатое июля, двадцать девятое августа, третье октября. Узнаете свою подпись?

В комнате допроса повисла тишина. Тяжелая, вязкая, как болотная вода. Штерн смотрел на копии платежных поручений, и Романов почти физически ощущал, как рушится его защита — слой за слоем, как карточный домик под дуновением ветра.

— Это благотворительность, — хрипло сказал Штерн. — Я имел право распоряжаться средствами.

— Фонд — это не ваш личный кошелек. — Романов убрал копии обратно в папку и закрыл ее. Раздался сухой щелчок, похожий на звук захлопывающейся ловушки. — Деньги, которые вы украли, предназначались детям. Детям с онкологией, Аркадий Борисович. Тем, кто не мог ждать, пока вы купите себе очередной автомобиль или квартиру в центре Горчанска. Вы понимаете это? Понимаете, что украли у умирающих?

Штерн молчал. Его дорогой костюм теперь казался чужим — как будто он украл и его тоже. Пиджак висел мешковато, галстук съехал набок. Запонка с изумрудом тускло поблескивала в свете лампы, как насмешка.

— У меня есть жена, — тихо сказал он. — Дети.

— У тех, чьи деньги вы украли, тоже были родители. — Романов поднялся из-за стола. Допрос был окончен — он чувствовал это по той особой пустоте в воздухе, которая возникает, когда сопротивление сломлено и дальше можно только оформлять признание. — Сейчас придет конвой, вас отведут в камеру. Адвоката можете дождаться там. И да, Аркадий Борисович... — Он остановился у двери и обернулся. — Когда будете давать показания, постарайтесь обойтись без «я не контролировал» и «я не знал». Судьи этого не любят. Особенно когда в деле фигурируют умирающие дети.

Он вышел в коридор, прикрыл за собой дверь и несколько секунд стоял неподвижно, прислонившись спиной к холодной стене. Усталость накатила волной — та самая, которую он сдерживал весь допрос, весь день, всю эту бесконечную неделю. Дело фонда было почти закрыто. Оставались формальности, передача материалов в суд, но основная работа была сделана.

Коридор был пуст. Тусклые лампы дневного света жужжали под потолком, где-то в конце крыла хлопнула дверь, и эхо прокатилось по бетонному полу, как запоздалый выстрел. Часы показывали без четверти восемь вечера.

Александр достал телефон. Пять пропущенных от Лены — он перевел звук на беззвучный перед допросом и забыл включить обратно. И одно сообщение, короткое, отправленное час назад: «Ты сегодня будешь дома или мне перестать задавать этот вопрос?»

Он хмыкнул. Лена умела резать правду-матку без скальпеля. Познакомились два года назад, на конференции по криминалистике, куда она пришла как судебный психолог, а он — как практикующий следователь. Сначала спорили о методиках допроса. Потом пили кофе. Потом — еще кофе. Потом он поймал себя на том, что проверяет ее страницу в соцсетях по вечерам, как мальчишка.

Сейчас она, наверное, сидит в своей квартире на другом конце Горчанска и злится. Или не злится — Лена редко злилась по-настоящему. Скорее, разочарована. Это было хуже.

Он набрал ответ: «Закончил. Еду. Прости. Буду через сорок минут».

Телефон пиликнул, ушел в отправку. Романов спрятал его в карман и направился к выходу — мимо пустых кабинетов с погашенным светом, мимо стендов с ориентировками, которые не менялись месяцами, мимо турникета на проходной, где вечно скучающий сержант даже не поднял головы.

На улице было холодно. Ноябрь в Горчанской области всегда был таким — не зимним, а именно ноябрьским, с мокрым ветром, который задувал за шиворот и пах прелыми листьями, с лужами на асфальте и серым небом, низко нависшим над городом. Романов поднял воротник пальто и зашагал к парковке.

Машина завелась с третьего раза — старая «шкода», которую он все собирался поменять, но каждый раз откладывал. Он вырулил с территории управления, включил печку, поймал радио «Горчанск-FM» — передавали прогноз погоды. Завтра ожидался дождь, переходящий в мокрый снег. Температура — плюс два, ветер юго-западный, давление падает. Ничего нового.

Он почти доехал до поворота на проспект Мира, когда зазвонил телефон.

На экране высветилось: «Грачев».

Романов сбросил газ и прижался к обочине. Полковник Грачев не звонил по вечерам просто так. Если он набирал номер после семи, значит, случилось что-то, что не могло ждать до утра.

— Да, Сергей Викторович.

— Ты где? — Голос у Грачева был сухой, напряженный. Не тот тон, каким он обычно начинал разговор.

— На выезде из управления. Домой еду. А что?

— Разворачивайся.

Романов закрыл глаза. Досчитал до трех. Открыл.

— Что случилось?

— Труп в Топольске. Молодая женщина. Беременная. — Грачев сделал паузу, и в этой паузе Александр услышал то, что заставило его напрячься: замешательство. Полковник Грачев служил в органах тридцать лет, он видел расчлененку, видел маньяков, видел такое, что не показывают по телевизору. Он не замешивался. Но сейчас — замешался. — Ее нашли сегодня утром в лесополосе. Голая. Без единой царапины, кроме одного шрама внизу живота. Кесарево сечение. Плода внутри нет.

В машине стало тихо. Печка гудела, радио бормотало что-то о пробках на Топольском шоссе, но все это ушло на задний план — далеко, как звук из соседней комнаты.

— Не понял, — медленно сказал Романов. — То есть кто-то вырезал плод?

— Аккуратно. Профессионально. Хирургический шов, а не дыра. И вот что странно: тело абсолютно чистое. Ни волос, ни потожировых следов, ни ДНК постороннего. Вообще ничего. Как будто его прокипятили в автоклаве.

Романов молчал. Перед его глазами стоял Штерн с его запонками и офшорными счетами — и этот образ вдруг показался невероятно далеким, почти нереальным. Сто сорок три миллиона, благотворительный фонд, краденые деньги — все это было понятно. Грязно, цинично, но понятно. А то, о чем говорил Грачев, не укладывалось ни в одну привычную схему.

— Почему ты звонишь мне? — спросил он наконец. — Топольск — это не наша подследственность.

— Звонил начальник топольского отдела. Они вскрыли, увидели шов и поняли, что это не бытовуха. Попросили помощи из области. Я хочу, чтобы ты взял это дело.

— Сергей Викторович, я не профайлер. Я работаю по экономике последние полгода.

— Ты работаешь по особо важным. Это — особо важное. — Грачев помолчал. — И еще кое-что. Я только что переговорил с их судмедэкспертом. Шов сделан викрилом. Слой за слоем, как в операционной. Идеальный косметический шов. Тот, кто это сделал, умеет оперировать. Причем на уровне ведущего хирурга перинатального центра. Понимаешь, что это значит?

Романов смотрел на огни встречных машин, на мокрый асфальт, на город, который жил своей обычной вечерней жизнью и не знал, что где-то в лесополосе Топольска лежит мертвая беременная женщина без плода внутри.

— Понимаю, — сказал он. — Это значит, что мы имеем дело с врачом.

— Именно. Поэтому ты мне и нужен. Ты умеешь разговаривать с людьми. И ты умеешь замечать то, что другие пропускают. — Грачев помолчал еще секунду и добавил тише: — У меня плохое предчувствие, Саша. Очень плохое.

Романов не ответил. Он снова достал телефон, открыл переписку с Леной. «Еду. Буду через сорок минут». Сообщение прочитано. Ответа нет.

Он набрал новое: «Прости. Срочное дело. Позвоню, как освобожусь».

Потом развернул машину и поехал обратно к управлению.

В кабинете его ждала папка, которую уже успел собрать дежурный: протокол осмотра места происшествия, фотографии, предварительное заключение судмедэксперта. Романов сел за стол, не снимая пальто, и открыл папку.

С фотографий на него смотрела молодая женщина. Светлые волосы разметались по земле. Глаза закрыты. На лице — никаких следов страха или боли, только странное, почти неестественное спокойствие.

Он перевернул снимок.

Следующий кадр. Крупный план. Живот. Поперечный шов, ровный, как линия на карте. Ни воспаления, ни отека, ни крови. Как будто операцию делали в стерильной операционной, а не в лесу.

И внутри — пусто.

Романов долго смотрел на фотографию. Потом закрыл папку и потянулся за телефоном.

— Лена, — сказал он, когда на том конце ответили. — Прости еще раз. Но, кажется, мне понадобится твоя помощь.

Глава 2

Утро встретило Романова серым светом, сочившимся сквозь жалюзи, и остывшим кофе на краю стола.

Он не помнил, в какой именно момент задремал. Кажется, около четырех утра, когда буквы в протоколе осмотра места происшествия начали расплываться перед глазами и складываться в бессмысленные цепочки. Он сидел в кресле, откинувшись на спинку, с затекшей шеей и неприятным привкусом во рту — тем самым, какой бывает после бессонной ночи в душном кабинете. На мониторе ноутбука все еще светилась открытая страница: фотография Светланы Земляковой, двадцати семи лет, сделанная за полгода до смерти. На этом снимке она еще не была беременна — просто молодая женщина с русыми волосами и немного растерянной улыбкой, какие часто бывают у людей, не привыкших позировать.

Теперь эта улыбка принадлежала уголовному делу.

Романов потер глаза, сделал глоток холодного кофе — тот отдавал горечью и металлом — и открыл сводку, которую час назад прислал топольский отдел. За ночь ребята отработали неплохо. Личность установлена. Муж опрошен. Первый круг контактов очерчен.

Он пробежал глазами по строчкам.

Землякова Светлана Игоревна, 1996 года рождения. Уроженка города Зареченск, в Топольск переехала четыре года назад после замужества. Образование среднее специальное — медицинский колледж, специальность «сестринское дело», но по профессии не работала последние два года: уволилась, когда забеременела в первый раз. Первая беременность закончилась выкидышем на раннем сроке — двенадцать недель. Вторая — нынешняя — двадцать одна неделя, на учете в женской консультации 2 города Топольска. Врач — акушер-гинеколог Ковальчук Елена Викторовна.

Муж — Земляков Дмитрий Олегович, 1989 года рождения, работает прорабом в строительной компании «ТопольскСтрой». Заявление о пропаже жены подал три дня назад, четырнадцатого ноября. По его словам, Светлана ушла в магазин около семи вечера и не вернулась. Телефон отключен. Сумка, документы, ключи — все осталось дома. Нашли ее только вчера — семнадцатого ноября, в пять сорок утра, когда местный егерь наткнулся на тело в лесополосе у восточной окраины Топольска.

Трое суток.

Трое суток между исчезновением и обнаружением тела. Трое суток, в течение которых кто-то держал беременную женщину неизвестно где, а потом выбросил в лесополосе — обнаженную, вымытую до стерильной чистоты, с идеальным хирургическим швом внизу живота и пустотой внутри.

Романов отодвинул кружку с кофе. Аппетит пропал окончательно.

Он пролистнул дальше — к результатам вскрытия. Топольский судмедэксперт, пожилой патологоанатом по фамилии Гущин, отработал дотошно, с деревенской обстоятельностью.

«...причина смерти: острая массивная кровопотеря вследствие повреждения маточных артерий. Характер повреждений соответствует хирургическому вмешательству типа кесарева сечения. Разрез выполнен по стандартной методике Пфанненштиля — поперечный надлобковый доступ длиной 14 сантиметров. Шов послойный: брюшина — кетгут непрерывный, апоневроз — викрил 2-0 отдельными узловыми швами, подкожная клетчатка — викрил 3-0, кожа — викрил 4-0 внутрикожный косметический шов. Техника исполнения безупречна, свидетельствует о высокой квалификации оперировавшего...»

Романов остановился. Перечитал последнюю фразу еще раз. «Безупречна». Патологоанатом, который за свою карьеру повидал сотни трупов со следами самых разных медицинских вмешательств — от пьяных кесаревых в районных больницах до аккуратных пластических операций, — написал слово «безупречна» в отношении шва, оставленного убийцей на теле жертвы.

Это о многом говорило.

Он читал дальше.

«...плод и плацента отсутствуют. Следы насильственных действий сексуального характера не обнаружены. Телесные повреждения, не связанные с хирургическим вмешательством, отсутствуют. Гематом в месте инъекций не выявлено, однако при микроскопическом исследовании тканей в области правой подключичной вены обнаружен точечный след, соответствующий пункции сосуда медицинской иглой калибра 18G. Предположительно — место катетеризации центральной вены...»

Вот оно. Первая зацепка.

Убийца не просто вырезал плод. Он катетеризировал жертву. Ставил центральный венозный катетер — процедура, которую не проводят в подворотне, для которой нужен навык, инструмент и понимание анатомии. Игла калибра 18G — это не шприц для внутримышечных инъекций, это серьезный доступ, какой ставят в реанимации или операционной.

Он читал дальше, уже не моргая.

«...в трахее и гортани — микроскопические повреждения слизистой, характерные для интубации эндотрахеальной трубкой. Повреждения прижизненные, без признаков воспаления, что указывает на краткий промежуток между интубацией и смертью...»

Интубация. Катетеризация центральной вены. Хирургический разрез по Пфанненштилю. Послойный шов викрилом.

Это был не просто врач. Это был врач, который работал в операционной. Который знал протокол анестезиологического пособия. Который понимал, как поддерживать жизнь пациента на операционном столе.

Романов отодвинул сводку и несколько минут сидел неподвижно, глядя в стену. За окном занимался хмурый ноябрьский день. В коридоре уже слышались шаги — сотрудники начинали подтягиваться к девяти. Где-то хлопнула дверь, зазвонил телефон.

Он подумал о том, что сказал Грачев вчера вечером: «У меня плохое предчувствие, Саша».

Теперь это предчувствие появилось и у него.

В десять утра он уже сидел в кабинете начальника топольского отдела — маленьком, прокуренном, с портретом президента на стене и допотопным кондиционером, который не работал со времен прошлого губернатора. Начальник, майор Круглов, оказался грузным мужчиной лет пятидесяти с лицом человека, который давно не спал и еще дольше не радовался жизни. Он говорил короткими рублеными фразами, будто отдавал команды.

— Дело — дрянь. У нас такого никогда не было. Топольск — город тихий. Убийства случаются, но бытовые: муж жену по пьяни, сосед соседа из-за земельного участка. Чтобы вот так, с больничным почерком... — Он покачал головой и закурил, не спрашивая разрешения. — Гущин, наш патологоанатом, сказал, что за сорок лет практики такого шва не видел. А он видел всякое.

— Где сейчас тело? — спросил Романов.

— У Гущина в морге. Ждет, когда заберете. Я распорядился — отдадим вам в область, у нас все равно нет условий для таких экспертиз. Но первичное вскрытие он сделал, протокол у тебя.

Романов кивнул.

— Мне нужно поговорить с мужем.

Круглов усмехнулся, выпустил струю дыма в потолок.

— Муж — первое, что мы отработали. Алиби у него железное. Когда жена пропала, он был на объекте в Зареченске, это подтверждают восемь человек, табель учета рабочего времени и записи с камеры на проходной. В Топольск вернулся только на следующий день, когда соседка позвонила и сказала, что Светлана не ночевала дома. Сразу пошел в полицию, написал заявление. На допросе плакал. Я таких видел — это не игра.

— И все же я хочу с ним поговорить.

— Дело твое. — Круглов затушил сигарету в жестяной банке из-под кофе. — Адрес я тебе дам. Но учти: он сейчас в тяжелом состоянии, врачи вкатили ему седативное. Светлана была беременна, он ждал ребенка. Теперь — ни жены, ни дочери.

— Дочери? — переспросил Романов.

— Ну да. Они знали пол. Девочка. Хотели назвать Алисой.

В кабинете повисла тишина. Романов смотрел на Круглова, Круглов смотрел в стол. За окном моросил дождь — мелкий, ноябрьский, от которого нет спасения ни под зонтом, ни под воротником.

— Я поговорю с ним завтра, — сказал наконец Романов. — А пока мне нужны ее медицинские карты. Женская консультация, врач, у которого она стояла на учете. Список контактов за последний месяц. Детализация звонков. Места, где она появлялась чаще всего — соцсети, геолокация, все что есть.

— Этим уже занимается наш опер, лейтенант Соболев. — Круглов оживился, будто обрадовавшись возможности перевести разговор в рабочее русло. — Молодой, шустрый. Он тебе все соберет. Но кое-что могу сказать уже сейчас.

— Что именно?

Круглов порылся в ящике стола и вытащил протокол дополнительного осмотра, подписанный Гущиным. Подвинул через стол Романову.

— Вот, почитай. Это Гущин обнаружил при вскрытии, когда осматривал область шва. В подкожной клетчатке, прямо над лобковой костью — небольшая полость. Как будто там что-то лежало, а потом это что-то извлекли.

Романов взял протокол. Гущин писал мелким, убористым почерком, с частыми сокращениями, но главное было понятно сразу.

«...в подкожной жировой клетчатке над лонным сочленением, латеральнее операционного шва на 2 см, обнаружена сформированная соединительнотканная капсула овальной формы размерами 7×4×3 мм. Стенки капсулы гладкие, без признаков воспаления и некроза. Внутренняя полость пуста. Характер образования позволяет предположить, что в данном ложе находился некий инородный объект небольших размеров, извлеченный посмертно либо незадолго до смерти. Объект не обнаружен. Края капсулы не повреждены, что указывает на аккуратное извлечение предмета. Рекомендую дополнительную экспертизу...»

Романов поднял глаза на Круглова.

— Капсула. Это не просто разрез — в нее что-то вживили, а потом достали.

— Именно. Гущин говорит, что соединительная ткань формируется не за пару часов. Чтобы образовалась такая капсула, инородное тело должно было находиться в теле не меньше нескольких дней. Может, больше. Он сейчас пытается точнее определить срок по степени организации коллагеновых волокон, но предварительно — дней пять, не меньше.

Романов отложил протокол. Картина усложнялась.

— То есть ее держали где-то пять дней. Вживили что-то под кожу. А перед тем как выбросить тело — извлекли обратно.

— Выходит, так. — Круглов снова закурил, не спрашивая разрешения. — И вот еще что. Я тут подумал: а что, если он не просто избавляется от плодов? Что, если ему нужно что-то еще? Что, если он что-то измеряет? Что-то отслеживает?

Романов молчал, глядя на протокол. Соединительнотканная капсула. Ложе для инородного объекта. Что-то было вживлено в тело беременной женщины, что-то небольшое — семь на четыре на три миллиметра, — а потом аккуратно извлечено.

Что-то, что убийца не хотел оставлять.

Что-то, что было ему дороже, чем сам плод.