Сны про чужую жизнь

Камера преображения

Бермудов договорился с приятелем встретиться у входа на выставку современного искусства. Выставка была устроена в одном из старых московских особняков. Современная живопись и разного рода инсталляции, разместившиеся в нескольких залах дворянского дома начала XIX века, принадлежавшего теперь одному из нынешних богачей, чей портрет почетно висел в начале экспозиции, притягивали многочисленных любителей искусства. И приятель убеждал Бермудова, что каждому культурному человеку непременно следует посетить выставку. «Это рывок в общественном сознании!» – утверждал он.

Приятель, Устюгов, на встречу не пришел. И Бермудов отправился бродить по залам самостоятельно, хотя и не испытывал особого интереса к современной живописи – если честно, он даже пугался ее. Вокруг него ходили и толпились люди, по преимуществу молодые, шумные, раскованные, попадались среди них и постарше, в неопрятной одежде и с сальными волосами; глаза у тех и других горели, лица вдохновенно светились. То тут, то там возникали споры относительно достоинств той или иной картины. Бермудов остановился пару раз послушать умные речи, но, подавленный умом и образованностью ораторов, посчитал за благо для себя ретироваться.

Особенно неуютно ему стало в зале, где разместились инсталляции. Он увидел скопление бутылок разной формы, патефонов, старых телефонных аппаратов, покрашенных в разный цвет, поломанных стульев, изношенной обуви и прочего. Понять что-либо среди множества предметов, бытовых и не бытовых, собранных воедино по прихоти авторов, было сложно. Бермудова стало подташнивать. «Какой же я тупой!» – с грустью подумал он, понимая, что не сможет совладать с множеством смыслов, заложенных в представленных в зале работах. И он нелестно подумал о родителях, особенно об отце, который за свою жизнь прочел дай бог три книжки, предпочитал свободное время проводить за картами и водкой и даже не попытался приобщить маленького Бермудова к прекрасному, о чем Бермудов сегодня жалел. Родители, если бы хотели, могли отдать его в музыкальную школу или в тот же кружок рисования, глядишь, был бы он сейчас среди этого пиршества красок и образов как рыба в воде, а не ходил, точно иностранец, не знающий языка, в чужом городе.

Когда Бермудов окончательно загрустил и собрался было покинуть выставочные залы, не желая испытывать долее комплекс неполноценности, он увидел небольшую толпу, собравшуюся у большого – два на два метра – куба, покрашенного в белый цвет, с белой дверью на одной из сторон. Над дверью висела надпись «Камера преображения». Вот эта надпись и привлекла внимание Бермудова. «Камера преображения» – любопытно! У входа в куб за белым столиком на белом стуле сидела пожилая женщина в форме музейного работника с каким-то металлическим значком неясного назначения на груди и продавала билеты желающим посетить столь необычное место. Стоил билет тысячу рублей. Сумма немалая, отметил Бермудов. Тем не менее желающих попасть внутрь камеры и на время измениться, как обещала женщина, оказалось десятка три. Заплатившие деньги входили в дверь, и никто не выходил обратно. Вероятно, посетители выходят в другую дверь, решил Бермудов. Когда камера освобождалась и можно было запустить следующего посетителя, на столике у женщины, торговавшей билетами, загоралась небольшая лампочка.

Наконец подошла очередь Бермудова, и он вошел. В камере был полумрак. Под потолком горела единственная лампочка красного цвета. Атмосфера была более чем таинственная. Бермудов постоял некоторое время на одном месте, оглядываясь вокруг и ожидая «преображения», но его не было. «Опять нагрели! Что за страна!» – подумал Бермудов. И вспомнил, как однажды, во время какого-то многолюдного митинга в городе, сунулся в одну из кабинок уличного туалета. Когда, заплатив деньги, он закрылся в кабинке, выяснилось, что там нет унитаза, и вообще нет никакого отверстия, только ровный пол. «Вот тебе раз!» – подумал он тогда. Видимо, нечто подобное было и здесь. Комната не имела окон, стены были затянуты черной тканью, красная лампочка, тускло светившая под потолком, выглядывала из металлического патрона, точно последний зуб во рту. Бермудову не было жалко тысячи рублей, которую он отдал за вход в эту комнату. Обидно было, что опять нагрели! Размышляя о доле русского человека, которого нагревают на каждом шагу, он ненароком бросил взгляд на свои ноги и руки и вдруг обнаружил, что они не его и имеют явную женскую принадлежность. Руки были холеные, в кольцах, с длинными красными ногтями, на ногах вместо мужских сандалий сидели женские туфли на высоком каблуке. «Фу, мерзость!» – подумал Бермудов и почему-то ощупал голову. Волосы на голове были длинные, светлые, в завитках (он сумел рассмотреть один кончик, подтянув его к глазам). Сам Бермудов обычно коротко стригся и волосы имел от природы темные. Вслед за головой он ощупал лицо. Оно было гладким, с мясистыми щеками и большими губами. Бермудов пожалел, что у него нет с собой карманного зеркальца, чтобы рассмотреть свое изменившееся лицо. Хихикнув, пожалел также, что нет рядом его приятеля, Устюгова, с которым можно было бы обсудить случившееся.

Походив взад и вперед по камере, полюбовавшись доступными его глазу новыми формами, Бермудов порадовался тому, что на этот раз его не обманули и произошло то, что было обещано. Пора было выходить наружу и возвращаться к своему привычному облику. Бермудов взялся за ручку и толкнул дверь от себя. Дверь открылась, и он оказался не в зале выставки, откуда заходил, а где-то на пустынной улице, у длинной кирпичной стены. «Как это может быть? Дверь-то одна, другой нет… – озадачился он. – Откуда вошел, туда и вышел. По крайней мере, так должно быть. Непорядок!» – возмущенно отметил Бермудов и пошел искать главный вход в особняк. Шагая вдоль припаркованных напротив стены машин, он увидел в стеклах отражение идущей женщины и в ужасе понял, что это он. Выйдя из камеры, он не стал прежним. «Такой хоккей нам не нравится!» – побледнел Бермудов и прибавил шагу. Наконец он вышел к фасаду особняка. К его удивлению, вход в выставочный зал оказался закрытым. За стеклом висела табличка «Выставка закрыта». Бермудов постучал кулаком по стеклу. Охранник, появившийся за стеклом, подтвердил, что выставка закрыта, и предложил прийти на следующий день. «Что значит, на следующий день?! – вскричал Бермудов. – А до завтра мне что, ходить в таком виде?» – «Не волнуйтесь, женщина, – успокоил его охранник, не очень понимая, о чем идет речь, – у вас вполне приличный вид». И удалился. Бермудов стукнул несколько раз по стеклу и осел на землю.

Сколько он так сидел, Бермудов не помнил. Наверное, он так бы и продолжал сидеть еще неизвестно сколько, но к нему подбежал какой-то отзывчивый человек, из числа тех, что еще встречаются в нашем городе, одетый в серую летнюю пару, со светлой бородкой, похожий на священнослужителя, и, напуганный бледностью Бермудова, спросил: «Вам плохо?..» Затем помог подняться. Убедившись, что женщина, которой он оказал помощь, чувствует себя нормально и вполне может передвигаться самостоятельно, человек в серой летней паре удалился. А Бермудов отправился на поиски своей машины, которую по приезде на выставку оставил в соседнем переулке. Слава богу, сумка Бермудова, где находились ключи и документы, осталась при нем, а не превратилась в дамскую сумочку с соответствующим содержимым.

Дойдя до машины, Бермудов открыл дверь, уселся за руль и стал думать, что же теперь делать. Завтра он приедет к открытию выставки и сразу же постарается попасть в камеру преображения, с тем чтобы вернуть себе прежний облик. Но что делать сегодня? Домой в таком виде он не может идти – жена, Клавдия, непременно выставит за дверь постороннюю бабу, которую увидит перед собой. Конечно, Бермудов может рассказать ей о том, что произошло, показать свой паспорт и автомобильные права… Но та не поверит. Скажет: вы, женщина, мать вашу так, ограбили моего мужа, а теперь несете ахинею! И вызовет полицию. Его отвезут в отделение, посадят в «обезьянник». И там он сгниет в образе бабы, пока нерасторопные стражи порядка будут искать пропавшего Бермудова.

Бермудов ощупал свое лицо. Повернул к себе зеркало заднего обзора, заглянул в него. Увидел там лицо сорокалетней женщины, не сказать чтобы очень привлекательное, но, в общем, и недурное. Подведенные темным брови, розовые от макияжа щеки, накрашенный перламутровой помадой рот. Он пошевелил губами, и губы женщины в зеркале повторили это движение, являясь свидетельством того, что лицо в зеркале – его лицо. «Фу, мерзость!» – повторил он слова, сказанные им ранее в камере преображения.

Тоска охватила Бермудова. Ему хотелось к себе домой, в свой уютный кабинет. К своему компьютеру и любимым дискам. И даже Клавдия, обычно несдержанная на язык, пилившая его часто по всякому поводу, не казалась ему сейчас грубой и непривлекательной. «В любом случае, – подумал Бермудов, – надо сообщить ей, что я не приду домой ночевать… Шуму, правда, будет, но это уже мелочи!» Выход был один: отправиться к Устюгову и убедить приятеля, что перед ним не женщина, а он, Бермудов, его несчастный друг. Если тот поверит, то предупредит Клавдию, что Бермудов не придет ночевать.

Постонав в голос наедине с собой, точно от зубной боли, Бермудов отправился к Устюгову.

Чтобы не звонить в домофон, дождался первого, кто вышел из подъезда, и, пользуясь тем, что дверь медленно закрывалась, проскользнул внутрь. Поднялся на нужный этаж. Позвонил в квартиру, предварительно огладив свой женский наряд, состоявший из светлой блузки и темных элегантных брючек, обтягивавших крупные ляжки, которые были ему не по душе: Бермудову никогда не нравились женщины с крупными ляжками. «Только бы не вышла жена Устюгова, Тамара», – подумал он, зная, что та патологически ревнива, хотя для этого у нее не было никаких оснований. Устюгов был человеком неприметным, и редкая женщина могла заинтересоваться им всерьез.

К счастью, дверь открыл сам Устюгов. Строго оглядел стоявшую перед ним женщину.

– Слушай, Славка! – заговорил вполголоса Бермудов. – Мне нужна твоя помощь!

– Мы разве знакомы? – удивился Устюгов.

– Знакомы, знакомы…

– Я что-то не припоминаю…

– Слушай, Славка! Ты сегодня собирался на выставку, где должен был встретиться с Бермудовым?

– Ну, собирался… – Устюгов с подозрением взглянул на незнакомую женщину, разговаривавшую с ним столь фамильярно.

– И не пришел, подлец! Так вот, я – Бермудов… Сейчас я тебе объясню, почему у меня такой вид…

– В каком смысле вы – Бермудов? – Устюгов нервно повел головой, думая, что попал на сумасшедшую бабенку. – Бермудов, насколько я знаю, – мужчина… А вы, простите за выражение, женщина.

И подумал: «Откуда этой ненормальной бабе известно мое имя?»

– Слушай меня внимательно, дурак, и не перебивай! – жарко зашептал Бермудов. – Я был на выставке. Тебя не дождался. Пошел смотреть картины. Увидел большой белый куб, а на нем надпись «Камера преображения». Я зашел внутрь, заплатив предварительно тысячу рублей, и превратился в бабу, которую ты видишь перед собой. Пока я соображал, что к чему, выставка закрылась. Завтра вновь отправлюсь в эту камеру и, надеюсь, верну себе прежний вид.

Устюгов, напуганный неясными речами нежданной гостьи, попятился задом в квартиру, желая улизнуть от нее, но Бермудов ухватил его за рубашку и вернул обратно.

– Стой и не дергайся! Я к тебе как женщина приставать не собираюсь… Мне нужно одно: чтобы ты позвонил Клаве и сказал, что я сегодня не приду ночевать. Что у меня срочное дело и всё такое… Усек? Сам понимаешь, она выгонит меня, если я притащусь к ней в таком виде.

Устюгов молчал и боязливо косился на руку Бермудова с красным лаком на ногтях, державшую его за ворот рубахи. Глаза его лезли из орбит.

Бермудов зло поморщился, видя, что Устюгов не верит ему. Пока он думал, как же ему убедить приятеля, что он – это он, за спиной Устюгова появилась его жена Тамара. Подозрительно взглянула на незнакомую женщину, разговаривавшую с ее мужем.

– Что происходит? – строго спросила она, обращаясь к Устюгову. – Это кто такая?

– Какая-то сумасшедшая… – возбудился тот, почувствовав себя с появлением жены увереннее. – Заявляет, что она… то есть он – Бермудов!

– Что ты плетешь?! При чем здесь Бермудов? – Глаза Тамары зло и удовлетворенно блеснули: наконец-то она застукала мужа с бабой. – Признайся, это твоя проблядушка? Что ей надо? Постыдилась бы приходить к любовнику в дом!

– Тома! Я ее первый раз вижу!..

Бермудов понял, что добиться чего-либо от этой парочки ему не удастся. И, прежде чем покинуть лестничную площадку, бросил в лицо Тамаре:

– Ваш Слава сделал мне ребенка и не хочет, мерзавец, его признавать!

И бросился вниз по лестнице с мыслью: раз ему плохо, пусть и им будет плохо! Последнее, что он услышал, пока не удалился на значительное расстояние, это звук звонкой пощечины. Звук этот отозвался пением в его душе.

Когда он вышел на улицу, в сумке зазвонил мобильник. Он вынул его, взглянул на экран: звонила Клавдия. Бермудов, не раздумывая, отключил телефон: не станет же он отвечать на звонки жены женским голосом!

Ночь Бермудов провел в машине, поставив ее подальше от собственных окон, чтобы не увидела Клавдия. Он долго ворочался на заднем сиденье, не в силах уснуть, пил воду из пластиковой бутылки, которую обнаружил в бардачке. Смотрел через стекло на звезды, мерцавшие в небе, задавая себе и Богу вопрос: чем же он так провинился, что в одночасье превратился в бабу? Ладно бы в молодую, смазливую, а то – в увядающую, так себе, да еще с крупными ляжками, которые вызывали у него брезгливое чувство. Наконец он забылся тяжелым сном. Некоторое время ему снились живописные полотна неясного содержания. Потом приснилась женщина, продававшая билеты в камеру преображения. В какой-то момент она превратилась в его давнюю учительницу биологии и, тыкая указкой в сторону раздетого ниже пояса Бермудова, объясняла сидящим в классе подросткам, по каким признакам женщина отличается от мужчины.

Проснулся он от негромкого стука. Бермудов открыл глаза, сообразил, что уже рассвело, и увидел за стеклом какого-то нетрезвого мужика. Тот стучал в стекло и требовал открыть дверцу машины. «Чего тебе?» – поинтересовался Бермудов. «Пусти погреться, – оскалился тот, радуясь женскому лицу. И предложил: – Может, перепихнемся?» – «Пошел к черту!» – огрызнулся Бермудов и для пущей убедительности показал дворовому донжуану монтировку, которую всегда держал под передним сиденьем. «Ну и дурра!» – заявил тот и, шатаясь, удалился.

Когда утро окончательно вступило в свои права и город зашумел, наполнился человеческой речью, звяканьем какого-то металла, шумом моторов, пением птиц, шелестом деревьев, чужеязычной перекличкой дворников-киргизов, Бермудов отправился в ближайшее кафе, чтобы умыться в туалете и позавтракать. Немало ему пришлось помучиться с длинными волосами, прежде чем он расчесал их и сделал некое подобие прически. С радостью Бермудов подумал о том, что в мужском состоянии он носит короткую стрижку и избавлен от забот подолгу, как женщина, заниматься своими волосами.

Он выпил одну чашку чая, вторую, третью… И всё поглядывал на часы: не пора ли ехать на выставку? Выставка, как он помнил, открывалась в десять. Наконец время пришло. Он сел за руль, сняв предварительно туфли, каблуки которых мешали нажимать на педали, и, ругая пробки, тормозившие энергичную езду, направился в ту часть города, где находился известный нам особняк и выставка современного искусства в нем. Больше всего Бермудов опасался, что на выставке устроят какой-нибудь санитарный день, и тогда он выпадет из нормальной жизни еще на сутки. Этого бы он не вынес. Тут он вспомнил, что сегодня суббота, и это несколько успокоило его: по субботам в музеях и на выставках не бывает санитарных дней.

К счастью, выставка была открыта, и Бермудов, купив билет, беспрепятственно прошел внутрь. Тут же побежал в зал, где находился белый куб. Сердце его учащенно билось. Теперь он опасался, что может оказаться закрытой сама камера преображения. Устроители сошлются на технические причины – и привет! И здесь ему повезло: куб находился на своем месте, камера работала. Опять у входа толпились люди. Билеты продавала та же седовласая женщина со значком на груди. Бермудов встал в очередь. Очередь на этот раз двигалась медленно, и он начал нервничать. «Нельзя ли ускорить процесс?» – воскликнул он, обращаясь к женщине. «Это не ко мне, – отозвалась та, недовольная поведением нетерпеливой дамы несколько неопрятного вида. – Обращайтесь к тем, кто заходит внутрь…»

Наконец подошла очередь Бермудова. Заплатив тысячу рублей, он шагнул внутрь. В камере всё было так, как накануне. Черные стены, красная лампочка под потолком. Тишина. Звуки снаружи сюда не проникали. Бермудов стоял в центре камеры и ждал. Мелькнула нехорошая мысль: «А что если на этот раз эффект камеры не сработает, и я останусь бабой?..» От этой мысли его бросило в озноб. Это значит, поменяется вся жизнь, всё, всё, каждая мелочь! Упаси Господи! Бермудов перекрестился. Некоторое время он тупо созерцал черные стены, не рискуя взглянуть на свои холеные женские руки с красными ногтями и ноги в женской обуви. В какой-то момент ему показалось, что его мясистые ляжки уменьшились в объеме и уже не распирают брюки, как прежде. И пухлые щеки, по его ощущению, стали меньше. И вот тогда он отважился взглянуть на руки. На них не было маникюра, ладони были явно мужские. На ногах сидели мужские туфли, но почему-то не черные, какие были на нем вчера, когда он впервые вошел в камеру, а из светлой кожи, со стоптанными каблуками. «Ладно, черт с ними, с туфлями! – подумал он. – Главное, я опять мужик, опять Бермудов!» С радостным чувством он открыл дверь и вышел наружу.