Шоу бизнес. Книга пятая

Принесли лобио для Петрова. Попробовал, кивнул – одобрительно, со знанием дела, как будто фасоль была частью досье.

– Хорошее место. Как нашли?

– Привели.

– Правильно. Лучшие вещи всегда находят через людей. – Помолчал. – Кстати, о людях. Как ваш партнёр? Давно его не видно.

«Кстати». Вот оно. Это «кстати» стоило всего предыдущего разговора – погоды, района, фасоли, – всё предыдущее было разгоном, разбегом, взлётной полосой, а «кстати» – точка отрыва, после которой самолёт уже в воздухе и посадку не отменишь. У людей его профессии «кстати» никогда не означает «кстати». Оно означает – «а теперь к делу». Валера этого не понял. Валера подумал – кстати так кстати, нормальный вопрос, люди интересуются. Валера был умным человеком, но ум и понимание – вещи разные, как скрипка и умение на ней играть.

Валера поставил стакан с вином – аккуратно, руки хотели дрожать, а голова запрещала. Вино качнулось, тёмное, густое, – цвет, который минуту назад казался благородным, а теперь показался тревожным.

– Что с ним? – спросил Валера.

– Ничего, – Петров улыбнулся. – Пока ничего. Просто интересуюсь. Человек за несколько дней проворачивает сделку на полтора миллиона марок. Чисто, красиво. – Достал из кармана карандаш – короткий, заточенный до огрызка, «Кохинор», чехословацкий, – и покрутил между пальцами, не записывая, держа наготове. Блокнот не достал – в ресторане он разрушил бы конструкцию «случайной встречи», а Петров берёг её, – градусом больше – и суфле опадает. – По-вашему, это нормально?

– Бизнес есть бизнес.

– Бизнес… – Петров помолчал, разглядывая Валеру так, как энтомолог разглядывает бабочку перед булавкой, – с интересом и без сочувствия. – Когда кто-то делает миллион за полторы недели – у меня возникают вопросы. Откуда связи на заводах? Через кого выходил? На каких условиях?

За соседним столиком двое в кожаных куртках пили водку, не закусывая, – молча, сосредоточенно, по-рабочему. За стойкой Гиви нарезал хлеб и делал вид, что не слушает, хотя грузин, не слушающий чужой разговор в собственном ресторане, – явление столь же вероятное, как московский январь без снега. Радио бормотало «Европу Плюс» – тогда ещё новую, ещё не приевшуюся, звучавшую голосом другой жизни, которая, может быть, где-то существовала, только не здесь.

Валера удивился – откуда Петров знает про сделку? Про сумму, про сроки, про условия? Удивился, но объяснил себе: контора есть контора, у них работа такая – знать. Не задумался, что «знать» и «знать детали» – разные вещи, что детали знали единицы, и что знание деталей означает не просто интерес, а кое-что посерьёзнее. Не задумался – задуматься значило бы испугаться по-настоящему, а пугаться по-настоящему Валера был не готов. Пока не готов.

* * *

– Ваш партнёр – человек с биографией. – Петров отодвинул горшок, промокнул губы салфеткой – аккуратно, по-офицерски. – Судимость, связи в определённых кругах. А вы – человек другого сорта. Интеллигент. Консерватория, филармония… Бродский на полке.

Валера закурил – «Мальборо», спичка чиркнула в относительной тишине полуподвала, и огонёк высветил пальцы – подрагивающие, хотя Валера был уверен, что держит себя в руках. Уверенность – ещё одна роскошь тех лет, доступная всем и никому не помогавшая.

– Зачем вам такой компаньон?

– Затем, что он умеет делать свою работу.

– Работу… Знаете, что будет, когда методы его «работы» вскроются? А они вскроются – рано или поздно. Сядете оба. Он по привычке – для него зона не приговор, а командировка, он знает правила. А вы – впервые. Он выйдет через пять лет. А вы?

Пауза – длинная, расчётливая. В тишине зала звякали приборы – мирные, домашние звуки, которые делали слова Петрова ещё страшнее, – жуткое на фоне обыденного – страшнее вдвойне, как пистолет на кухонном столе.

– Человек вашего круга на зоне – это как рояль в курятнике: все знают, что ценный, но никто не умеет играть, зато все умеют клевать.

Сигарета в руке Валеры дрогнула – едва заметно. Петров уловил.

– Это угроза?

– Предупреждение. – Тон сменился – из казённого в почти человеческий, и переход был отработан так гладко, что шва не увидишь. – Жалко будет, если такой человек пропадёт. Из-за чужих грехов.

За стойкой Гиви что-то уронил на кухне – звон посуды, короткое ругательство по-грузински, – жизнь шла своим чередом, и Валера на секунду позавидовал Гиви, позавидовал разбитой тарелке, позавидовал грузинскому ругательству – всему, что было простым, понятным, настоящим.

* * *

– Знаете, что мне в вас нравится, Валерий Иванович? – голос стал тёплым, почти дружеским. – Вы – редкость. Человек, который любит музыку по-настоящему. Не ради прибыли, не для статуса – а по-настоящему, как любят то, без чего жить нельзя.

Валера молчал – отвечать было нечего, а молчание – хоть и плохая, но защита, как стена из песка: выглядит надёжно, рассыпается от прикосновения.

– Я ведь тоже музыку люблю. Не так, как вы, – проще, грубее. У нас дома пластинки были – «Мелодия», мать покупала, отец ворчал. Мать умерла в восемьдесят седьмом, отец пил, пластинки продал на барахолке, за бутылку. С тех пор слушаю по радио. Знаете, какая станция лучшая? «Европа Плюс». Но там – ваше, западное. А хочется своего, родного. Вот Алина – это родное.

Личная история – настоящая или выдуманная, не имело значения, потому что в устах конторского офицера любая история становилась инструментом, и отличить правду от легенды не мог бы никто, включая самого рассказчика, который, возможно, уже не помнил, где кончается досье и начинается он сам. Мёртвая мать, пьющий отец, проданные пластинки – каждая деталь подобрана так, чтобы объект увидел в офицере человека, а не погоны, – с человеком можно договориться, а с погонами – нельзя, и вся вербовочная наука строилась на этом простом фундаменте: сначала стань человеком, потом проси.

Гиви принёс чай – в армуде, по-азербайджански, с колотым сахаром на блюдце. Поставил перед Петровым молча, с выражением человека, который знает о гостях больше, чем они думают, и думает о гостях хуже, чем показывает. Петров кивнул – вежливо, снисходительно, и этот кивок выдал его больше, чем все слова: не ресторанный жест – столовский, привычка человека, которому подавали, а не обслуживали.

* * *

Петров отпил чаю – аккуратно, без звука. Поставил стакан и посмотрел на Валеру – прямо, без улыбки.

– Подумайте о моих словах. У вас есть шанс выйти чистым – свидетелем, а не обвиняемым.

Валера затушил сигарету – вдавил в остатки лобио за неимением пепельницы и сам поморщился от этого жеста, мелкого, нервного, выдающего.

– Я ни в чём не виноват.

– Знаю, – Петров кивнул с выражением абсолютного сочувствия. – Потому и пришёл. Помочь. Пока ещё можно.

«Пока ещё можно» – три слова, от которых холодеет живот. Не угроза, а прогноз. Не приговор, а диагноз. В устах петровых этого мира – ласковых, участливых, заботливых – «пока ещё можно» означало: скоро будет нельзя, и вы оба это знаете. Спешить не обязательно, но и медлить не стоит. Часы тикают. Мы подождём. Мы всегда ждём.

Поднялся – размеренно, не торопясь. Одёрнул пиджак, застегнул пуговицу. И уже стоя, между делом – а «между делом» у конторы и есть главное дело:

– Кстати. Алина прекрасно поёт. Жена без ума от её голоса. Билеты на мартовский концерт в «России» – достать невозможно. Поможете?

Вот он – крючок. Не повестка, не ордер, не угроза – просьба о билетах. Мелочь. Услуга. Ничего страшного, ничего необратимого, – разве что потом, через неделю, через месяц, через год, когда попросят ещё раз, и ещё, и ещё, каждый раз чуть больше, каждый раз чуть глубже, и в какой-то момент окажется, что выбраться уже нельзя, что ты давно внутри, что дверца захлопнулась, а ты даже не заметил когда.

– Сколько?

– Два. Хорошие места.

– Сделаю.

Сказал – и услышал себя со стороны. Голос ровный, спокойный, деловой – голос человека, который выполняет просьбу коллеги, а не сдаётся. Разница между «сделаю» по дружбе и «сделаю» по принуждению – в паузе, которая предшествует. Пауза была. Петров её засёк: объект колебался три секунды, значит – понимает, во что ввязывается, значит – не дурак, значит – годен.

– Вот, – Петров достал визитку. Белый картон, только имя и телефон. Никаких званий, должностей, ведомств – чистая, как лист бумаги, на котором ещё ничего не написано, но место уже размечено. – Позвоните, когда будут билеты.

Логика безупречная – визитка не для знакомства, визитка для дела. Не «на всякий случай», а «вот вам номер, вы обещали». Просьба превращала визитку в расписку, а расписку – в поводок: ты обещал, ты позвонишь, а позвонив – сделаешь шаг, и шаг этот будет не первым и не последним.

И тут Петров сделал то, ради чего, возможно, и подсел за этот стол, – то, что отличает ремесленника от мастера, солдата от офицера, допрос от вербовки. Уже в полшаге от стола он обернулся – легко, как будто вспомнил пустяк:

– Да, и вот ещё… У вас в кабинете, на стене – постеры, фотографии. Элвис, «Битлз», «Роллинги» – это понятно, это для всех. Но одна выделяется. Чёрно-белая, не глянцевая. Человек с лицом бродяги и глазами поэта. Висит отдельно, в углу. Том Уэйтс, если не ошибаюсь?

Сказал – и пошёл к выходу, не дожидаясь ответа. А ответа и не требовалось. Требовалось другое – чтобы Валера почувствовал. И Валера почувствовал – холодок, мгновенный, как от сквозняка. Не понял – почувствовал. Разница огромная: понять – значит сделать вывод, а почувствовать – значит поёжиться и забыть. Валера поёжился. Откуда он помнит фотографию? Наверное, заметил, когда приезжал в офис, – у него профессия такая, замечать. Объяснение удобное, успокаивающее, и Валера за него ухватился – других объяснений не было. Не пришло ему в голову, что Петров описал не просто фотографию – а расположение, угол, отдельно от остальных, – так не запоминают мимоходом, так запоминают по описи. Не Элвиса для гостей – а Уэйтса для себя. Не фасад – а то, что за ним. Но Валера этого не понял. Поймёт позже. Все понимают позже – когда уже поздно.

Петров шёл к выходу мимо столиков – мимо двоих в кожанках, мимо одинокой женщины с газетой, мимо Гиви за стойкой, – и ни один из них не повернул головы, – Петров был из тех людей, которых не замечают, как не замечают сквозняк: холодом обдало – а откуда дуло, не помнишь.

Так вербовали при Николае, при Ленине, при Сталине – менялись костюмы и ведомства, менялись фамилии на визитках и адреса конспиративных квартир, не менялся только метод: человеку давали понять, что он на крючке, и весь вопрос – дёргаться или плыть по течению. Большинство плывёт, – дёргаться больно, а плыть привычно.

* * *

Валера остался за столом. Лобио остыло – горшок потемнел, масло застыло по краям, зелень пожухла. Аппетит пропал, и не от еды, а от разговора, от этого «кстати», от Уэйтса в конце, от чего-то неуловимого, что он не мог назвать словами, но что сидело внутри занозой – не больно, но и забыть не даёт.

Он сидел и думал. Не о Петрове – о Сергее. Слова Петрова не отпускали: судимости, связи, зона. Что он, Валера, знает о Сергее? О его прошлом, о друзьях с Урала, о делах, которые тот называл «своей частью работы» и о которых не рассказывал? Телефонные разговоры, обрывавшиеся, когда Валера входил в комнату. Люди с тяжёлыми взглядами, приезжавшие на переговоры и никогда не представлявшиеся. Командировки, из которых Сергей возвращался усталый и молчаливый. «Не бери в голову, Валера, это моя часть». Феня, расклады – другой мир, куда его не пускали. Он думал – из уважения. А если из расчёта? Чем меньше знаешь – тем меньше расскажешь, когда придут спрашивать.

Вино кончилось. Визитка лежала на скатерти рядом с хлебной корзиной – белый прямоугольник, который весил не больше спички, а давил, как плита. Позвонить – значит сделать шаг. Не позвонить – но он уже пообещал билеты. Третьего не было, и Валера подозревал, что третьего не было никогда.

Нельзя быть чистым – можно быть менее грязным, чем остальные, и это максимум. Валера понимал это не из книг – понимал из собственных пяти лет в бизнесе, где каждый контракт подписывался одной рукой, а другой давалась взятка, где каждая сделка была наполовину законной и наполовину нет, и граница проходила по живому.

Гиви подошёл – неслышно, по-кошачьи.

– Ещё вина, дорогой?

– Нет. Счёт.

– Друг твой заплатил за себя, – сказал Гиви, и в слове «друг» было столько иронии, сколько не вмещает ни один грузинский тост. – Даже чаевые оставил. Скупые.

Заплатил сам – не дал заплатить за себя, – Петрову нужна не благодарность, а страх, и страх оплачивается по другому прейскуранту. Но Валера и об этом не задумался. Подумал – вежливый человек, не нахлебник. Вот так – подумал и успокоился. Интеллигенты – они такие: ищут в людях лучшее, даже когда лучшего там нет и не предполагалось.

* * *

На улице было холодно – январь, сумерки, переулок без фонарей. Снег шёл мокрый, тяжёлый, московский – не тот, что ложится, а тот, что падает и тут же превращается в грязь. Валера шёл к машине, и визитка лежала в кармане пиджака. Сел, завёл двигатель, включил печку. Стёкла запотели, и мир за окном расплылся – фонари, дома, прохожие превратились в цветные пятна, и на секунду показалось, что можно так и остаться – в запотевшей машине, в переулке, между прошлым и будущим, между «сделаю» и «не буду», – остаться и ждать, пока всё рассосётся само.

Не рассосётся. Синяки рассасываются. Конторы – нет.

* * *

Валера позвонил через три дня. Достал билеты – два, партер, восьмой ряд. Петров поблагодарил – коротко, по-деловому, голосом человека, получившего ожидаемое: не подарок, а должное. Сказал: «Спасибо, Валерий Иванович. Жена будет рада. Как-нибудь пообедаем – есть тема для разговора». Валера ответил: «Посмотрим». Короткое слово – «посмотрим» означает согласие, просто произнесённое голосом того, кто ещё не готов в этом признаться.

Крючок вошёл мягко – как входит в воду рыба, привыкшая к наживке: не рывком, а скольжением, без боли, без сопротивления, почти с удовольствием, – наживка пахнет едой, а едой в те годы пахло всё, чего не хватало: безопасностью, принадлежностью, иллюзией того, что кто-то рядом, кто-то знает, как спасти.

Визитка перекочевала из кармана в ящик стола – среди договоров, квитанций, других бумаг, которые когда-нибудь станут доказательствами. Чего именно – Валера пока не знал. Узнает позже. Правда приходит, как зима: все знают, что будет, никто не готов, и каждый раз – как в первый раз.

А в ресторан на Пятницкой Валера больше не ходил. Не оттого что понял – он так и не понял, в этом-то и горечь. Чувство не отпускало: смутное, безымянное, из тех, что не формулируются, а ноют, как старый перелом перед дождём. Лобио, которое он любил за честность, стало другим на вкус – не хуже, не лучше, а просто другим, как становится другим всё, к чему прикоснулась контора. Они отравляют не ядом – присутствием, и противоядия не существует, – яд – не в веществе, а в ощущении, которое не выветривается, – запах казённого одеколона из кресла, в котором час сидел незваный гость. Валера не знал, что отравлен. Он думал – просто расхотелось. Бывает.

У Валеры будущее было – только не то, которое он себе представлял.