Шоу бизнес. Книга пятая

Глава 8. Съезд на Смоленской

или Гостиница «Белград», суббота, полгода до танков

Конференц-зал гостиницы «Белград» на Смоленской площади заполнялся с десяти утра – субботнее утро, март, мокрый снег за окнами и ощущение, что весна в этом году опоздает, как опаздывает здесь всё хорошее. Полгода до танков по Белому дому, до прямой трансляции с настоящими трупами вместо голов, – но этого ещё никто не знал, а кто догадывался, тот молчал, – за молчание платили лучше, чем за правду.

Двери распахнули в девять. К половине десятого в фойе уже толкались человек сорок – курили, матерились, обнимались с пылом разлучённых на годы, хотя встречались на прошлой неделе, на такой же точно пресс-конференции, только в «Президент-отеле» и за сорок долларов вместо пятидесяти. У гардероба, не работавшего с осени, – вешалки сломали, гардеробщицу уволили, – навалом лежали мокрые куртки, пальто, плащи. Кто-то перелезал через эту кучу, наступая на чужое без зазрения совести. Извиняться – привычка вымирающая, как мамонт: красивая, но нежизнеспособная.

Бывший интуристовский ковчег, где при Брежневе селили болгарских товарищей с ароматом розового масла, кубинских – с привкусом рома и революционных лозунгов, вьетнамских – с чем-то неопределимым, но несомненно социалистическим. Под этими люстрами подписывались договоры о вечной дружбе народов, которая оказалась не такой уж вечной. Теперь портреты Ленина сменились логотипами частных компаний, а в буфете, где подавали шампанское «для товарищей из-за рубежа», наливали настоящее французское – для тех, кто мог заплатить. Швейцар – тот же, в той же ливрее, с тем же выражением глаз, какое бывает у людей, переживших четверо похорон генсеков, три денежные реформы и одну смену общественного строя. Ко всему привык, ничему не удивлялся, стоял на своём месте, как стоит дерево на краю дороги, – мимо проносятся машины, меняются номера и марки, а дерево всё то же, только кора погрубела.

К десяти набились полторы сотни. Те, что без аккредитации, просочились на запах халявы – их пропустили – охрана тоже голодная и тоже хочет жить.

Воздух висел плотный, войлочный, – и пах. Дешёвый одеколон «Саша», три рубля за флакон, – разливали, судя по аромату, прямо из цистерны. Табачный дым слоями: «Мальборо» у телевизионщиков, «Ява» у газетчиков, «Беломор» у внештатников, которым гордость не позволяет признаться, что не при деньгах. Нервный, алчный пот людей, пришедших не работать, а зарабатывать – профессии разные. И ещё что-то неуловимое, кисловатое – запах продажности, у которого есть свой химический состав, как у страха, как у смерти. Запах человека, для которого сто долларов – мать родная, а полтинник – профессиональные принципы. Принципы, в отличие от матери, не плачут ночами и не звонят с упрёками.

Девушка в форменном жилете – тощая, с тёмными кругами от недосыпа – раздавала у входа конверты. Белые, плотные, без подписи. Протягивала молча, не глядя в глаза, как протягивают на похоронах стопку водки. «На транспортные расходы», значилось где-то в бухгалтерии, в той графе, которую никто не проверяет. Пятьдесят долларов. Пять хрустящих бумажек по десять – настоящих, не поддельных, хотя фальшивых ходило столько, что иногда настоящие казались подделкой. Мужик с бейджем «Известия» надорвал конверт, заглянул, пересчитал, кивнул, сунул во внутренний карман. Движения привычные, отработанные – так кладут деньги люди, которые точно знают, сколько в конверте должно быть и за что.

Недельный заработок челнока, тащившего баулы из Турции. Дневная выручка девочки на Тверской – не элитной, а обычной, уличной, которая радуется, что сегодня не били. Совпадение суммы и тональности будущей статьи никого не смущало – смущаться разучились одновременно со стесняться, верить и надеяться.

* * *

Мальцев вышел к трибуне, одёрнул пиджак – Versace, цвет морской волны, три тысячи долларов, – и улыбнулся. Зубы белые, дорогие, не здешние. Журналистка из второго ряда инстинктивно поправила юбку, мужик в свитере из «Орехово-Зуевского вестника» втянул живот. Три тысячи за костюм – в зале столько зарабатывали в год, и все это видели, и все это понимали, и именно для этого костюм был надет.

– Дамы и господа! – голос в микрофоне, бархатный, обволакивающий. Такой интонации учатся годами комсомольской работы, когда надо убедить людей, что план выполнен, хотя провален, премий не будет, но светлое будущее вот-вот наступит, честное комсомольское. – Спасибо, что пришли в субботу!

Кто-то хмыкнул в третьем ряду. Оператор НТВ – бородатый, в камуфляжной жилетке, увешанной кассетами, как патронташем, – навёл объектив и включил запись. Красный огонёк загорелся тускло, устало, – но техника работала, и то, что она сейчас запишет, завтра увидят миллионы, и миллионы поверят, потому что телевизор не врёт, телевизор показывает, а что показывает – то и правда, так было при Брежневе, так осталось при Ельцине, так будет всегда. Какие выходные? Российский журналист жил в щелях между халтурами: сегодня пресс-конференция за полтинник, завтра некролог за тридцать, если повезёт и кто-нибудь из знаменитых умрёт, послезавтра заказуха за двести, если хватит наглости написать то, что велели. Хватало обычно – совесть орган рудиментарный, как аппендикс: вырежи, и не заметишь.

– Мы собрали вас, чтобы объявить о новой эре в российском шоу-бизнесе!

Мальцев хлопнул ладонью по трибуне – привычный жест, отработанный на сотне заседаний. Потом выдержал паузу. Обвёл зал взглядом, задержавшись на первом ряду, где сидели операторы с камерами.

– Эре качества! Эре профессионализма!

На экране за его спиной вспыхнуло изображение – два компакт-диска, слева и справа, как на картинке «найди десять отличий». Слева – диск «Серебряного диска», нарочно выбранный из брака: потёки краски на обложке, кривая полиграфия, блёклые, как выстиранные до дыр, цвета. Справа – продукция «Русской музыки»: глянцевый буклет на шестнадцать страниц, голограмма защиты, переливающаяся радугой. Печатали в Швеции, на той же фабрике, что тиражировала Мадонну и Майкла Джексона. Седой критик из «Коммерсанта» снял очки, протёр стёкла, надел снова – и уставился на экран, как все.

– Смотрите сами! – Мальцев повёл лазерной указкой – игрушкой, ещё казавшейся чудом техники, – и красная точка запрыгала по экрану, как мушка прицела. – Слева – то, что выпускает «Серебряный диск». Вот так они относятся к покупателям!

Помолчал. Растянул губы – медленно, не торопясь.

– Справа – наша продукция. Мы печатаем в Швеции. Почувствуйте разницу!

Зал захлопал – и не только за конверт. Разница на экране была очевидна. О том, что из партии в десять тысяч штук специально выбрали самый кривой экземпляр, что это всё равно что судить о ресторане по помойке за чёрным ходом, – об этом никто не подумал. Или подумал, но смолчал – плотно сжав губы, отведя глаза и сделав вид, что смотришь в блокнот. Мужик из «Известий», тот самый, что пересчитывал бумажки при входе, строчил в блокноте, не поднимая головы, – быстро, уверенно, как пишут люди, которым не нужно думать над текстом, – он был придуман до них и без них. Купюры в кармане шуршали громче любой мысли.

Где-то на Якиманке, в офисе «Серебряного диска», Валера в эту минуту считал выручку и не подозревал, что его бракованный диск – из партии в десять тысяч нормальных – прямо сейчас красуется на экране перед полутора сотнями купленных перьев. Что рынок, который они с Сергеем подняли с нуля, без конвертов и партийных связей, через неделю в газетах будет называться «рухнувшей монополией».

* * *

Из первого ряда поднялась журналистка – Ольга Крымова из «Московского комсомольца». Крашеная блондинка с корнями, отросшими на два пальца, – на хорошего парикмахера денег не было, а плохой сожжёт волосы к чёртовой матери. Юбка короткая настолько, что было видно не только, где заканчиваются ноги, но и где заканчивается профессия. Встала, поправила блузку, откашлялась – всё это с видом человека, задающего главный вопрос десятилетия, хотя тот лежал у неё в сумочке, на листочке, написанный чужим почерком, рядом с конвертом, в котором лежали триста долларов – шесть бумажек по пятьдесят, новеньких, свежих, пахнущих типографской краской и компромиссом.

– Владимир Николаевич, – голос звонкий, пионерский, – а как же «Серебряный диск»? Они ведь первыми начали выпускать компакт-диски в России! Они создали этот рынок!

За эти деньги от неё требовалась всего одна реплика в нужный момент. Она её произнесла. Мальцев чуть прикрыл веки – едва заметно, как суфлёр, убедившийся, что актриса не забыла текст.

Мальцев посмотрел на неё – ласково, покровительственно, – своё добро не обижают:

– Оленька, дорогая! – Крымова дёрнулась, но промолчала: за триста долларов можно потерпеть и «Оленьку». – Первый автомобиль в России появился в 1896 году. Знаете, где он сейчас? В музее! А мы с вами ездим на «Мерседесах». Понимаете аналогию?

Засмеялись – искренне, громко, дружно. Тот самый мужик в свитере, приехавший на метро с двумя пересадками и без завтрака, – смеялся громче всех. Мальцев дождался, пока стихнет, и поднял ладонь – довольно, аплодисменты приняты.

* * *

– Пользуясь случаем, – Мальцев поправил запонку на манжете, помедлил, давая залу время затихнуть, – рад объявить… Владимир Пресняков-младший подписал эксклюзивный контракт с «Русской музыкой»!

Вспышки фотоаппаратов стрекотнули пулемётной очередью. Камеры включились одновременно, как по команде. Пресняков – молодой кумир, чьи песни неслись из каждого окна и каждого ларька. Если он перешёл – значит, бежать пора всем, медлить нечего, кто последний, тому троллейбус и пешком. Кто-то в среднем ряду уже набирал номер на мобильном – здоровенном, как кирпич, стоившем полторы тысячи долларов и весившем столько же, сколько амбиции его владельца. Звонил в редакцию, диктовал: «Пресняков перешёл… да, эксклюзив… ставь в номер». Новость расходилась кругами, – вода мутная, камень фальшивый, но круги шли настоящие.

Двести тысяч авансом – об этом в зале не знал никто. И о том, что запишут его на той же студии, у тех же звукорежиссёров, теми же методами, – тоже. Изменится логотип на обложке. Больше – ничего. Но логотип значил больше, чем содержание, – как значила больше вывеска над магазином, в котором продавали тот же товар, только дороже.

На экране появился график – красная линия вверх, синяя вниз. Цифры можно было нарисовать любые – кто проверит? – и Мальцев это знал, и журналисты это знали, и все делали вид, что не знают, потому что притворяться в этом зале умели лучше, чем писать. Общее направление соответствовало истине, ложь была не в направлении, а в масштабе, – но для красной линии, рвущейся вверх, масштаб значения не имел, она была красивая, она была убедительная, она летела в будущее, и зал смотрел на неё, как смотрят на фейерверк – задрав голову и открыв рот.

– Деньги – это сила, – подытожил Мальцев, и в зале стало тихо – не тишина почтения, а тишина узнавания: каждый в этом зале знал эту формулу, жил по ней, и слышать её вслух было как слышать собственный диагноз, который давно поставил себе сам, но держал при себе. – Сила – это деньги.

Помолчал. Огляделся. Поправил лацкан версачевского пиджака.

– Приглашаю всех на фуршет!

* * *

У столов с закусками образовалась давка, от которой Дарвин прослезился бы: естественный отбор в чистом виде, побеждал тот, у кого локти острее и стыда меньше. Столы накрыли длинные, банкетные, с белыми скатертями, которые через десять минут стали серыми от пепла, мокрыми от пролитого шампанского и липкими от икорного сока. Бутылки выстроились рядами – «Советское шампанское», армянский коньяк, водка «Столичная», – и рядом, для контраста, французское «Моэт», которое пили те, кто хотел выглядеть дороже, чем был. Официантка – пожилая, в белом переднике – смотрела на происходящее с выражением женщины, которая видела штурм буфета в ГУМе и знала, что оголодавший человек опаснее вооружённого.

Парень в потёртой куртке с Черкизона – двадцать долларов под видом итальянской, шили в Китае из того, что осталось от китайских коров, – с серьгой в ухе, с голодом в глазах. Накладывал икру столовой ложкой – не на хлеб, не на блин, просто горкой в тарелку. Вторую ложку – в карман, завёрнутую в салфетку. Третью – в рот, прямо так, стоя.

– Димон, ты чего завтра сдаёшь? – сосед, тощий, потёртый, циничный, с авторучкой за ухом и пятном от кетчупа на рукаве.

– Про «Серебряный диск». Тысяча слов, сдача в шесть утра. – Димон не отрывался от тарелки. – «Закат эпохи», «крах монополии», «новые времена» – ну, ты понял.

– Уже написал?

– А чего писать? – Оторвался наконец, посмотрел на собеседника с искренним удивлением. – Пресс-релиз на три страницы, цитаты готовые, местами поменять. Полчаса работы.

– Сколько?

– Триста.

Сосед присвистнул – тихо, уважительно. Триста за полчаса. Полугодовая зарплата его матери, которая ведёт математику в школе и верит, что образование – это сила. Мальцев только что объяснил, что сила – деньги. Мать бы не согласилась. Но мать сюда не пригласили.

У дальнего конца стола, у коньяка – а коньяк кончался быстрее всего – икру можно завернуть в салфетку, коньяк надо пить на месте, – парень в очках рассказывал приятелям, загибая пальцы:

– Три материала за неделю. «Закат империи Серебряного диска», «Крах амбиций провинциального продюсера», «Агония монополиста». Редактор руки целует.

– А если не закроются?

Очкарик отхлебнул коньяка, причмокнул:

– Тогда напишу «Возрождение из пепла». Хорошая история работает в обе стороны. Главное – вовремя переворачивать.

Через неделю эти статьи выйдут – три у Димона, пять у Коли, серия на Первом канале, плюс налоговая проверка, пожарная инспекция, депутатский запрос. Вся машина, которую Мальцев запустил дюжиной ночных звонков из кабинета с видом на Тверскую, будет работать слаженно, как часы, – и каждая шестерёнка будет думать, что крутится сама по себе, по доброй воле, по велению служебного рвения. Валера откроет газету за утренним кофе – кофе остынет, так и не допитый, – и не узнает себя: монстр, уклонист, мафиози, человек, которого он никогда не видел в зеркале. Перечитает дважды, сложит, положит на стол и долго будет смотреть в окно – на мокрый асфальт, на прохожих, которым нет до него никакого дела. Елизавета аккуратно вырежет статью ножницами, вложит в папку и подпишет дату – она всегда подписывала дату, даже когда это было больно. А Димон на свои триста купит матери зимние сапоги, и мать наденет их, не спросив, откуда деньги, – откуда не спрашивают, спрашивают сколько.

Коньяк кончился первым. Потом икра. Потом интерес. К восьми вечера зал опустел – столы с объедками, пустые бутылки, окурки в тяжёлых хрустальных пепельницах, ещё советских, ещё помнящих пепел кубинских сигар. В карманах – зелёные бумажки. В головах – фразы завтрашних статей, хлёсткие, заказные, грамотно сделанные. В желудках – халявная икра. Всё остальное – то, о чём когда-то говорили преподаватели на журфаке, то, ради чего шли в профессию, – переваривать было нечему. Не предлагали. Не заказывали. Вымерло, не выдержав конкуренции с долларом.

* * *

Уборщица – женщина лет пятидесяти, в синем халате, со шваброй – собирала тарелки, бычки, стеклотару. Руки красные от воды, спина согнутая от жизни – от жизни, не от работы, потому что работа была всегда одна и та же, а жизнь менялась каждые пять лет. Двадцать лет в этой гостинице. При Брежневе мыла за болгарами – те бросали на столах порожнюю тару из-под ракии и открытки с видами Варны. При Андропове – за проверяющими, после которых не было ничего, даже крошек – проверяющие умели не оставлять следов. При Горбачёве – за кооператорами, от которых оставалось всё: объедки, бычки, визитные карточки с золотым тиснением и обещания, что скоро всё будет по-другому. Теперь вот за этими – за теми, кто оставлял конверты, пресс-релизы и вонь одеколона «Саша», который не выветривался неделями. Привыкла. К чему угодно привыкаешь, если зарплата сто двадцать и другой работы нет.

Когда вынесла последний мешок с мусором на задний двор – тёмный, заставленный мусорными баками, пахнувший кошками, прокисшей капустой и тем особенным московским холодом, который забирается под халат и остаётся в костях до утра, – сказала негромко, себе под нос:

– Господи, и эти туда же. Хоть бы пожрать по-человечески научились, прежде чем страну учить.

Рецензия, за которую никто не заплатил ни единой копейки. И, пожалуй, самая честная из всех, что появятся завтра в газетах.

* * *

В углу зала, где свет от люстры не достаёт, всё это время стоял человек. Не прятался, не выставлялся – врос в угол, как колонна или вешалка, что-то, мимо чего проходишь и не оглядываешься.

Костюм неброский – не дешёвый, не дорогой, одежда человека, не желающего оставлять следов. Лицо среднее, из тех, что встречаешь тысячами на улице и забываешь. Но глаза выдавали – внимательные, цепкие, фиксирующие каждое движение в зале.

Капитан ФСК Смирнов, отдел экономической безопасности, – послан Петровым наблюдать и делать выводы, – весь вечер простоял в этом углу, не притронувшись ни к еде, ни к коньяку – устав запрещает, а память у Смирнова была профессиональная, актёрская: актёр запоминает роли, Смирнов – лица, суммы, связи.

Выводы сложились простые и, как ему казалось, безошибочные: «Серебряному диску» конец, – не из-за этого спектакля с конвертами и бракованными дисками, а из-за того, что за ним стоит, из-за денег, которые уже вложены, и связей, которые уже задействованы, из-за машины, которая набирает ход и которую на его памяти ещё никто не останавливал.

Смирнов достал из внутреннего кармана блокнот – маленький, потёртый, с карандашом на резинке, – и написал аккуратным почерком человека, привыкшего к рапортам: «Банкротство – два-три месяца».

Он ошибся, – и ошибка была из тех, которые совершают люди, привыкшие доверять цифрам больше, чем характерам. Мальцева Смирнов оценил верно – хищник, циник, профессионал. Деньги просчитал точно, до копейки. Но упрямство – тихое, упёртое, бычье – людей, которые уже поднялись с нуля и которым отступать некуда, – в рапортах не значится, в графу не ложится, в прогнозах не учитывается, а зря, потому что человек, которому отступать некуда, иногда идёт напролом и проходит там, где по всем расчётам должен был лечь.

Война начиналась, – тихая, без выстрелов и баррикад, без танков и трансляций, – и победит в ней не тот, у кого громче пресс-конференции и толще конверты, а тот, кто дольше выдержит.

Глава 9. Четыре удара

или Война выигрывается не кулаками, а логистикой

Война – это прежде всего экономика, логистика, умение перерезать снабжение противника, пока он ещё не понял, что окружён. Наполеон проиграл не под Ватерлоо – он проиграл, когда кончился хлеб. Гитлер – не под Сталинградом, а когда кончился бензин. «Серебряный диск» убивали не на пресс-конференциях – его убивали в ресторанах, в магазинах, в квартирах, там, где принимаются решения, которые потом называют «изменившимися обстоятельствами».

Один день. Четыре удара, нанесённых одновременно. Гвозди в крышку гроба, который ещё не сколочен, но доски уже напилены.

* * *

Ресторан «Прага» на Арбате повидал царей и генсеков, революции и перестройки, войны и реформы – и переживёт этих тоже, потому что заведения, где умеют молчать, живут дольше людей, которые не умеют. Стены впитали столько тайн, что если бы заговорили, половина страны села бы, а вторая половина сбежала бы за границу.

Цены в меню указаны так, что если надо уточнять – значит, вам не по карману. Завсегдатаи никогда не спрашивают – они знают цену всему, включая человеческую преданность, – верность здесь котируется ниже устриц, а те стоят триста долларов за дюжину.

В зале стоял особый дух – французские духи, кубинские сигары, свежие цветы на столах и деньги, много денег, очень много денег. Запах власти и вседозволенности, от которого кружится голова сильнее, чем от любого алкоголя. В «Праге» он был концентрированным, как эссенция, – разбавлять не умели и не хотели.

За столиком у окна – двое. Не лучшее место, но и не худшее, – среднее, для переговоров, которые должны выглядеть непринуждёнными, хотя в «Праге» ничего непринуждённого не бывает. Официант – пожилой, с седыми висками, из тех, что помнят ещё Хрущёва – обслуживал молча, профессионально, с тем отсутствующим выражением лица, которое вырабатывается годами: я ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не помню. Потом, дома, он расскажет жене: «Видел, Люсь, как человека продают. Оптом, как мясо на рынке. Только мясо дешевле – за мясо хоть торгуются, а этот сразу согласился».