Шоу бизнес. Книга пятая

По соседству компания праздновала что-то – громко, с тостами, с хохотом, с чоканьем бокалов. Бритые затылки, малиновые пиджаки, девочки-модели с пустыми глазами и полными тарелками. Один из них, самый громкий, швырнул официанту стодолларовую купюру – «сдачи не надо, братан!» – и официант поклонился с достоинством английского дворецкого, подобрав купюру с ловкостью одесского карманника. Новые деньги, новые манеры, новая Россия. Чехов бы застрелился повторно.

Алёна, помощница Мальцева по особым поручениям, из тех, кого в шоу-бизнесе прозвали «казанскими сиротами» – молодые, голодные, злые, готовые на всё ради карьеры, готовые переступить через кого угодно, включая себя вчерашнюю. Откуда они брались – никто не знал. Появлялись ниоткуда, как грибы после дождя, – и горе тому, кто оказывался у них на пути.

Костюм бордовый, не дорогой – турецкий рынок, но сидит как влитой. Не костюм делал эту женщину опасной – глаза. Холодные, оценивающие, от которых Мишин, сидевший напротив, чувствовал себя мелкой рыбёшкой перед щукой.

Напротив – Мишин. Тридцать три года, а выглядел на все шестьдесят – мешки под глазами, седина в висках, руки дрожали, когда он брал бокал. Человек с голосом и без денег – комбинация смертельная для артиста. Голос остался, а деньги кончились. Дипломы остались – целая стена в квартире, красные корочки с золотым тиснением, – а гастроли отменялись одна за другой: «в связи с экономическими трудностями», «в связи с реорганизацией» – всегда «в связи с», универсальная формула отказа, за которой прячется простая правда: ты больше не нужен.

На столе перед ним – устрицы, которых он не ел (не любил, но как откажешься, когда угощают?), шампанское, которое он пил (это любил, особенно когда бесплатное), и страх, – его он не пил и не ел, просто чувствовал, как чувствуют приближение грозы.

– Но я же обещал Валере… – Мишин мял салфетку, белую, накрахмаленную, с вензелем ресторана, мял так, будто это могло спасти его от решения, которое он уже принял, только ещё не признался себе в этом. – Он меня создал. Вытащил из Воронежа, когда я пел на свадьбах за двадцать рублей. Дал первый концерт. Первую запись. Первый…

– Первый, – Алёна кивнула, и в её голосе было понимание врача, который выслушивает жалобы пациента, зная, что диагноз уже поставлен и лечение бессмысленно. – Это было когда, Валерий Аркадьевич? Десять лет назад? Пятнадцать? А что он сделал для вас за последний год?

Она взяла устрицу – живую ещё минуту назад, мёртвую сейчас, под каплей лимонного сока, – и отправила в рот, проглотив, не жуя, – метафора, которую Мишин не прочитал, а зря, – он был следующим.

– Гонорары платит? Вовремя?

– Ну… были задержки…

– Задержки. – Она снова кивнула, и в этом кивке было всё: и понимание, и сочувствие, и безжалостность. – А знаете, сколько артистов ушло от Положенцева за последний месяц? Семь. Знаете, сколько уйдёт за следующий? Ещё десять. Знаете, что будет через полгода? Ничего не будет. Ни «Серебряного диска», ни студии, ни контрактов. А вы останетесь со своей благодарностью и со своими воспоминаниями о том, как вас «создали».

Она достала конверт – белый, плотный, без надписей – и положила между приборами, буднично, обыденно, как кладут сдачу в магазине. Сто тысяч долларов – годовой бюджет провинциального детского дома и цена человеческой верности.

– Сто тысяч… – Мишин смотрел на белый прямоугольник между приборами, не решаясь прикоснуться, – страшно, но оторваться невозможно. – Прямо сейчас?

– Прямо сейчас. Аванс. Столько же – когда запишете альбом. И десять процентов от продаж – это больше, чем давал вам Положенцев, и вы это знаете.

– А Валера? Что я ему скажу?

– Правду. Что вам нужны деньги, а он их не платит. Что у вас семья, дети – им нужно есть, им нужно учиться, им нужно жить. Это не предательство, Валерий Аркадьевич, – это арифметика. Предательство – это когда есть выбор. А у вас выбора нет.

Мишин взял ручку – «Паркер», золотое перо, подарок от Мальцева, переданный через Алёну вместе с контрактом. Рука дрожала, но подпись вышла разборчивой – Иуда тоже наверняка расписывался красиво, когда получал свою цену.

– Приятно иметь дело. – Алёна подняла бокал, и в её улыбке не было торжества – только профессиональное удовлетворение от хорошо выполненной работы. – За сотрудничество.

Шампанское было французское, настоящее, «Вдова Клико», урожая восемьдесят пятого. Но послевкусие всё равно было горьким – не у Алёны, у неё послевкусие было сладким, вкусом победы. Горьким – у Мишина, который понимал, что только что продал то, что нельзя продавать. И купил то, что нельзя купить.

Темнело. Арбат зажигал огни. Москва жила своей жизнью, равнодушная к чужим трагедиям, к чужим предательствам, к чужим тридцати сребреникам.

* * *

Воскресенье, два часа дня, и магазин «Мелодия» на Новом Арбате – бывший храм советской грамзаписи, бывший собор винила и кассет, бывшее святилище меломанов – переживал нашествие.

Когда-то тут стояли в очередях за дефицитом – за «Битлз» и «Роллинг Стоунз», продававшимися из-под прилавка, за Высоцким, которого официально не было, но все знали, что есть, за записями, ходившими из рук в руки, как самиздат, как пропуск в другой мир. Теперь очередей не было – было изобилие, полки ломились от дисков, кассет, CD в блестящих коробках, всё, что хочешь и можешь оплатить, вот только денег ни у кого не было – парадокс эпохи: товаров навалом, а покупателей нет.

У входа – стенд «Русской музыки». Яркий, глянцевый, с подсветкой и вращающимися витринами. Две девочки в мини-юбках – длинноногие, крашеные, с улыбками, приклеенными намертво – раздавали листовки и флаеры с лозунгами про «новую эру российской музыки» и «качество, достойное Запада» – лозунгами, которые ничего не значили, но красиво звучали.

Две подруги у полки. Обеим по восемнадцать, обе одеты по лекалам MTV – рваные джинсы, топики с надписями на английском, серёжки в пупках. Новое племя – для них главным было не то, что ты слушаешь, а то, как ты выглядишь, когда слушаешь.

– Смотри, какой диск! – блондинка держала в руках новинку «Русской музыки»: голограмма на обложке, фотосессия артистки в полный рост, качество печати – глянцевое, журнальное. – Буклет шестнадцать страниц! И голограмма! Настоящая!

– А это что за хлам? – брюнетка ткнула пальцем в соседнюю полку, где пылился диск «Серебряного диска». Обложка попроще, вместо шестнадцати страниц – жалкие четыре, никаких голограмм.

– Фу. Это для нищебродов. У Ленки брат такой купил – его в школе месяц чмырили.

– А песни разве не те же?

Блондинка посмотрела на подругу с тем выражением, с каким смотрят на спросившего, зачем нужна косметика:

– Ты совсем дура? Дело не в песнях. Дело в том, как ты выглядишь, когда держишь это в руках. Представь: ты приходишь на вечеринку, а у тебя диск с голограммой, в офигенном буклете. И представь: ты приходишь с этим… – она брезгливо кивнула на «Серебряный диск». – Разницу чувствуешь?

Мимо прошёл парень – высокий, кожаная куртка, «Мальборо» в зубах. Блондинка проводила его взглядом, машинально поправила топик, втянула живот. Брюнетка толкнула локтём: «Рот закрой, муха залетит». Обе захихикали – и тут же забыли и про диски, и про голограммы, и про «Серебряный диск», – в восемнадцать лет всё забывается быстро: обиды, клятвы, торговые марки. Только парни помнятся долго, да и то не все.

Содержание больше не значило ничего. Упаковка победила. Голограмма, которая ничего не защищает, но красиво переливается на свету, оказалась важнее музыки, ради которой всё и затевалось. Эпоха сменилась – и сменила правила, не спросив разрешения.

В подсобке, за дверью с табличкой «Служебное помещение», директор магазина беседовал с представителем «Русской музыки». Директор – мужчина лет пятидесяти, с животом, с залысинами, с потухшими глазами – двадцать лет торговал пластинками и давно усвоил, что музыка – это музыка, а бизнес – это бизнес, и одно с другим не смешивается, как масло с водой.

– Значит, так, – представитель, молодой, в костюме, с портфелем, говорил деловито, без эмоций, как говорят о погоде или о курсе доллара.

– С каждого проданного диска – два доллара лично вам. Еженедельно. Наличными. Без расписок, без отчётности, без вопросов.

– А с «Серебряного»?

– У них проблемы. – Представитель достал конверт, положил на стол между коробками с кассетами. – Это аванс. Пятьсот. Чтобы их продукция стояла… не на виду. Лучше – в подсобке. Совсем лучше – нигде.

Пятьсот долларов – месячная зарплата директора магазина. Столько он получал официально, по ведомости, с подписью и печатью. Столько – за то, чтобы приходить на работу, открывать магазин, закрывать магазин, разбираться с поставщиками и покупателями, отвечать перед начальством. Теперь ему предлагали столько же – за то, чтобы переставить товар с одной полки на другую. Арифметика, против которой не возразишь.

– Договорились.

Они пожали руки – коротко, по-деловому, без лишних слов. Представитель ушёл, а директор остался сидеть, глядя на деньги, потом пересчитал – привычка, от которой не избавишься, – пятьсот, всё на месте, и убрал во внутренний карман пиджака, к сердцу. Жена хотела стиральную машину – немецкую, «Бош», четыреста долларов в Лужниках. Сотня останется. На сотню можно дочке сапоги, те, финские, присмотренные на рынке, – обещал купить к весне, а весна вот она, и обещания надо выполнять, иначе какой ты отец. Совесть? Совесть он оставил в подсобке, на нижней полке, рядом с чужими дисками. Туда ей и дорога.

Через час продукция «Серебряного диска» переехала из центра зала в дальний угол, на нижнюю полку, туда, где покупатели почти не бывают. А через неделю переедет дальше – в подсобку, а оттуда – на свалку. В этой войне побеждает не тот, кто лучше, не тот, кто честнее. Побеждает тот, кто платит за полку.

* * *

Типовая трёшка в панельной девятиэтажке – таких в Москве миллион, таких по всей России – десятки миллионов. Стенка «Хельга» – югославская, когда-то считавшаяся роскошью, теперь – символ бедности. Ковёр с оленями на стене – советская традиция, которую молодёжь не понимала. Хрусталь в серванте – богемский, привезённый из турпоездки в Чехословакию в восьмидесятом, теперь пылился без дела – гостей звать некого, да и угощать нечем.

Музей эпохи, которая ещё не поняла, что закончилась. Мавзолей мечты о «светлом будущем», которое так и не наступило.

Семья у телевизора – вечерний ритуал, не менявшийся десятилетиями. Отец – Виктор Степанович, инженер, пятьдесят два года, с газетой в руках, – газету он не читал, а держал щитом. Мать – Нина Павловна, учительница, сорок восемь лет, с вязанием в руках, хотя вязать давно разучилась, но спицы успокаивали, создавали иллюзию занятости. Дочь – Катя, пятнадцать лет, с ультиматумом в голосе.

На кухне свистел чайник – тонко, пронзительно, и никто не вставал – вставать не хотелось, а чайник свистел каждый вечер, и к нему привыкли, как привыкают к зубной боли, к пустому холодильнику, к жизни, которая идёт не туда. Кот Барсик спал на батарее, свернувшись калачом, – он один в этой квартире не замечал перемен, – коты живут в вечном настоящем, и это, пожалуй, главное преимущество кота перед человеком.

– Мам, купи мне диск «Русской музыки»!

Голос требовательный, капризный, из тех голосов, которые не принимают отказа.

– На прошлой неделе покупали, – мать не поднимала глаз от вязания.

– То был «Серебряный диск»! – дочь произнесла это с таким отвращением, будто речь шла о тараканах. – Фу! Это позор! В школе засмеют!

– Чем тебе не угодил? – отец опустил газету. – Песни же те же самые. Те же артисты, те же слова, та же музыка.

– Пап, ты ничего не понимаешь! – в голосе дочери было раздражение взрослого, объясняющего очевидные вещи тупому ребёнку. – Это совершенно разные вещи! У «Русской музыки» – голограмма! Буклет на шестнадцать страниц! У Машки такой, у Светки такой, у всех такой! А я что, буду с этим ходить?!

Она ткнула пальцем в диск на полке – «Серебряный диск», купленный неделю назад, ещё в целлофане, ни разу не слушанный.

Отец посмотрел на дочь – и не узнал. Это была не его дочь. Это была какая-то другая девочка, чужая, незнакомая, с чужими ценностями, с чужим языком, с чужим взглядом на мир. Его дочь – та, которую он помнил – радовалась книгам, любила читать, ходила с ним в музеи, слушала, как он объяснял про картины и скульптуры. Эта – хотела голограмму на обложке, и обе были одним человеком, и это было страшнее всего.

– А куда дела старые диски?

– Выбросила.

– Выбросила?! – отец привстал. – Там на шестьдесят долларов было!

– Пап, это твои проблемы. – Дочь пожала плечами. – Ты же мне их подарил. Значит, они мои. А раз мои – делаю что хочу.

Родители переглянулись – молча, как переглядываются люди, понявшие, что война проиграна. Не сражение – война. Вся война целиком, со всеми фронтами и тылами.

– Ладно, – мать отложила вязание. – Куплю.

– Мы её так воспитывали? – отец повернулся к жене, когда дочь вышла из комнаты, унося с собой победу.

– Мы её воспитывали при Советах, Вить. – Голос матери был усталым, бесцветным. – А живёт она при капитализме. Мы учили её, что главное – содержание, а не форма. А вокруг неё – мир, где главное форма, а содержание никого не интересует. Мы проиграли. Не ей – времени. Не ей – эпохе. Не ей – всему этому…

Она махнула рукой – неопределённо, в сторону окна, за которым была Москва, Россия, мир.

– И что теперь?

– Теперь – покупать диски с голограммами. И радоваться, что просит диски, а не наркотики.

В квартире напротив тоже горел телевизор, и там тоже, наверное, шёл этот разговор – или похожий. Миллион квартир, миллион семей, миллион проигранных войн, и эпоха менялась, меняя людей вместе с собой, не спрашивая разрешения и не извиняясь.

* * *

Воскресенье, за полночь. Офис «Серебряного диска» погружён в темноту – только в одном кабинете горит свет, тусклый, настольная лампа, и ещё телевизор, голубоватое мертвенное сияние.

Валера сидел один.

За стеной, в пустом коридоре, капала вода из неисправного крана – ритмично, монотонно, отсчитывая секунды, как метроном в пустом зале. На подоконнике стоял стакан с остывшим чаем – Елизавета заварила перед уходом, часов в восемь, и ушла, и чай остыл, и пенка на поверхности затянулась, и никто его не выпьет, – чужая забота – скоропортящийся товар.

Капитан на тонущем корабле, которому некуда идти и некуда деваться – не потому что герой, герои бывают в книжках, а потому что берега не видно, и за шесть лет строительства этой компании он так и не научился тонуть.

На столе – стопка писем, все одинаковые, все за последнюю неделю: белые конверты, официальные бланки, подписи и печати.

«В связи с изменением обстоятельств вынуждены уведомить…»

«Благодарим за плодотворное сотрудничество, однако в сложившейся ситуации…»

«С сожалением сообщаем о расторжении контракта…»

Канцелярский язык предательства. Язык, на котором написаны все отказы и все разрывы, все «нет» и все «больше не можем». Придуман специально для того, чтобы не называть вещи своими именами. Чтобы предательство называлось «изменением обстоятельств». Чтобы трусость – «сложившейся ситуацией». Чтобы удар в спину – «сожалением».

На экране телевизора – Мальцев. Интервью какому-то каналу, какой-то программе, какому-то журналисту с дежурным лицом.

«Мы не конкуренты «Серебряному диску», – Мальцев улыбался в камеру той самой улыбкой удава, уже знакомой Валере наизусть. – Они – любители, когда-то вовремя оказавшиеся в нужном месте. Мы – профессионалы, пришедшие всерьёз и надолго».

Валера выключил телевизор. В чёрном экране – отражение: трёхдневная щетина, недельные мешки под глазами, взгляд того, кого жизнь ударила под дых и который ещё не отдышался.

На столе – отчёты, и цифры в них были такие, что хотелось выть: минус шестьдесят процентов продаж за неделю, минус сорок за предыдущую – кривая, падавшая вниз, как самолёт с отказавшими двигателями.

Рядом – письма от артистов, семь штук, по одному предательству в день, как в страшной сказке. Мишин – тот самый, которому дал концерт, запись, шанс, – тоже прислал бумажку: «обстоятельства изменились», и да, обстоятельства действительно изменились – появились сто тысяч долларов в конверте.

Деньги от немцев, которые пришли три месяца назад и казались спасением, – проедены. Полтора миллиона, которые Сергей привёз из Челябинска, – растаяли, ушли на зарплаты, на аренду, на производство, на попытки удержаться на плаву, когда вода уже по горло.

Где Сергей? Вернулся из Челябинска, отдал деньги – и исчез. Не ушёл, не уехал, не послал к чёрту – просто исчез, растворился, перестал отвечать на звонки и появляться в офисе. Шесть лет партнёрства, шесть лет плечом к плечу – — и тишина: слово «партнёр» имеет срок годности, как молоко, и молоко, похоже, скисло.

Валера налил коньяк – армянский, не «Хеннесси», экономия начиналась с мелочей, – выпил, не почувствовав вкуса, налил ещё и снова не почувствовал – вкус отключается, когда голова занята подсчётом потерь. Батарея гудела – мартовская ночь, отопление работало натужно, как всё здесь. Где-то наверху хлопнула дверь, потом – смех, женский, пьяный, счастливый. Кто-то в этом здании жил нормальной жизнью. Или притворялся.

Достал блокнот – новый, чистый, купленный вчера специально для этого – нужна была хоть какая-то стратегия, план действий, что-то, за что можно зацепиться и от чего оттолкнуться.

Страница смотрела на него белым прямоугольником, и он смотрел на неё, и никто не моргал первым.

Что у него есть? Денег почти нет, студия своя, но что толку от студии без артистов, связи тают, как тот же снег в марте, а репутация уже работала против него – в этом городе слухи распространяются быстрее гриппа.

Страница осталась пустой – ни слова, ни идеи, ни плана.

Светало, и Москва просыпалась – тусклая, холодная, безразличная, город, который берёт всё и не даёт ничего, кроме одного-единственного шанса.

Валера затушил сигарету – пятую за ночь, или шестую, он не считал – и остался стоять у окна, глядя на просыпающийся город, убеждая себя, что проиграть битву не значит проиграть войну, что нужно собраться, встать, начать заново, что…

Хотя в эту минуту, в этом пустом кабинете, в сером рассвете, под небом, не обещавшим ничего хорошего, он и сам не очень верил в то, что думал. Но верить было нужно, – без веры оставалось только одно – сдаться, а сдаваться он пока не умел.