Сонные жилы. Планета под сном. Книга 4

Глава 9. Вода повторяет живых

Вода на Глисе впервые сказала голосом Раисы.

Катя услышала это не сразу. Сначала был обычный шум - низкий, каменный, похожий на дыхание трубы в старом доме. Потом под ним проступил хрип, знакомая усталость, та самая материнская интонация, которой можно было одновременно попросить, обвинить и попытаться удержать дочь на краю стола.

- Катя, ты где?

Имран остановился раньше нее.

Они шли по нижней галерее Совета, где стены были влажными, как внутренняя сторона легких. С потолка не капало. Вода висела тонкими прозрачными нитями, натянутыми от камня к камню. Каждая нить дрожала в своем ритме. Катя уже знала, что тут нельзя касаться воды без разрешения. На Глисе вода брала форму быстрее, чем человек успевал понять, что отдал.

Но голос матери был слишком живой.

Катя шагнула к ближайшей нити.

Имран поймал ее за запястье.

Не сжал. Просто удержал.

- Не трогай.

- Это мама.

- Поэтому и не трогай.

Она повернулась к нему резко. В груди поднялось что-то злое, горячее, почти благодарное за повод ударить словами.

- Удобно у вас тут. Все, что больно, сразу ловушка.

Имран смотрел спокойно, но под кожей у левой руки у него ходил холодный синий свет. Там, где не хватало мизинца, после пробуждения Глисы открылась тонкая щель. Не рана. Рана была бы честнее. Это выглядело как трещина в темном стекле, за которой кто-то держал маленькое зимнее пламя.

- На этой глубине вода повторяет тех, кто дышит через тебя, - сказал он.

- Она жива.

- Да.

- Значит, ей страшно.

- Да.

Эти два «да» ударили сильнее запрета.

Катя дернула рукой. Имран отпустил сразу, будто боялся не ее злости, а собственной привычки держать.

Вода снова сказала:

- Катя, открой.

Слово «открой» прошло по галерее, как тонкий нож. Нити воды дрогнули разом. На дальнем своде вспыхнула красная линия, похожая на жилу в закрытом веке.

Катя замерла.

Раиса дома никогда так не говорила. Она могла сказать «возьми ключи», «позвони», «не ходи одна», «я сейчас спущусь». Но «открой» звучало чужим. Слишком ровным. Слишком голодным.

- Вот, - тихо сказал Имран.

Катя ненавидела его в такие моменты. За спокойствие. За то, что он почти всегда оказывался прав там, где ей хотелось ошибиться.

На стене перед ними проступило отражение кухни. Стол с потрескавшейся клеенкой. Чашка с облупленной синей каемкой. Открытая пачка соли. Мать сидела у стола в халате и смотрела не в телефон, а в темный угол, где раньше стояло ведро с картошкой.

Катя увидела ее руки.

Пальцы Раисы лежали на столе, ровно, как у спящей. Только ногти посинели.

- Мама, - выдохнула Катя.

Имран встал рядом. Не впереди. Не заслонил. Это было новое: он учился не становиться стеной там, где она сама хотела видеть.

- Это не прямое окно, - сказал он. - Отголосок.

- Она мерзнет.

- Ее дыхание переносят.

Катя услышала под этими словами приговор. Не смерть. Пока нет. Хуже - чужое использование. Мать не похищали. Ее не держали в подземелье, не связывали, не угрожали ножом. Ее просто включили в систему, как тонкую человеческую трубку между Землей и Глисой.

Счёт считал через нее.

Катя подняла руку. Красная нить на запястье натянулась так резко, что кожа побелела под узлом.

- Кто?

Имран не ответил сразу.

Он смотрел на воду, на кухню, на Раисины посиневшие ногти. В его лице было то выражение, которое Катя уже научилась узнавать: он понимал больше, чем говорил.

- Имран.

- Совет не смог бы взять ее так далеко.

- Кто?

- Тот, кто считает через живых.

Вода вдруг зашевелилась. Все нити потянулись к Кате, как волосы в невидимой реке. На кухне мать подняла голову. Ее глаза были открыты, но взгляд шел сквозь комнату, сквозь стол, сквозь Катю.

- Не отдавай его, - сказала Раиса чужим ртом. - Он уже заплачен.

Имран отшатнулся на полшага.

Этого оказалось достаточно.

Катя поняла: речь была не о ней.

Речь была о нем.

Синий свет в щели его левой руки вспыхнул так ярко, что вода на стенах стала черной.

Раиса улыбнулась.

Совсем не своей улыбкой.

Глава 10. Карта, которая дышала

Мария Семеновна нашла вторую карту в подвале бывшего маркшейдерского отдела.

Здание давно не было отделом. На первом этаже сидела контора по пластиковым окнам, на втором - бухгалтерия какой-то фирмы с названием из трех английских букв, а в подвале пахло сыростью, железными стеллажами и бумагой, которую уже не читали, но еще боялись выбросить.

Мария Семеновна не любила такие места. Не из-за пыли. Пыль она уважала, в ней хотя бы была честная работа времени. Ей не нравилось, как новые люди обходятся со старым городом: наклеят яркую вывеску, поставят кулер, купят дешевые жалюзи - и думают, что пустота под ногами перестала существовать.

Пустота никуда не девалась.

Она ждала.

Катя пришла к ней вечером, когда на улице уже потемнело, а жара не ушла, только стала более липкой. В Шахтах ночь не спасала от пыли. Ночь просто делала пыль незаметной.

- Я думала, вы не придете, - сказала Мария Семеновна.

- Я тоже.

Старуха посмотрела на нее поверх очков. Очки у нее были старые, с тонкой металлической оправой. Одно стекло немного царапало свет.

- Хороший ответ. Значит, еще не совсем с ума сошли.

Катя не стала улыбаться.

После голоса матери в воде ее тело никак не могло вернуться в нормальную человеческую форму. Она ходила, говорила, держала телефон, открывала двери, но где-то внутри продолжала стоять перед водяными нитями и смотреть на посиневшие мамины ногти.

- Вы сказали, карта другая.

- Не сказала. Написала.

- Разница?

- В моем возрасте сказанное могут принять за старческий страх. Написанное уже надо хотя бы прочитать.

Мария Семеновна повела ее между стеллажами. Лампочка под потолком мигала. Каждый раз, когда свет проваливался, Катя чувствовала, как подвал становится длиннее. Не глубже, а именно длиннее, будто к нему кто-то пристегивал чужой коридор.

На дальнем столе лежал тубус из плотного картона. Мария Семеновна развернула карту осторожно, почти нежно.

Катя увидела линии.

Сначала обычные: выработки, старые ходы, отметки глубины, номера участков. Потом взгляд начал цепляться за странности. Некоторые линии шли сквозь закрытые зоны, которых официально не существовало. Несколько ходов повторяли друг друга с разницей в пару метров, словно карту рисовали два человека: один знал землю, второй - сон под землей.

В центре, там, где Катя когда-то провалилась, стоял знак.

Не крест. Не аварийная пометка. Тонкий узел из трех линий, похожий на связку дыхания.

- Это было на старой кальке, - сказала Мария Семеновна. - Я сперва решила, что кто-то шутил. Потом нашла еще одну. И еще.

Она достала из папки листы. Пожелтевшие, ломкие. На каждом повторялся тот же знак.

- Как давно?

- Самая ранняя - тысяча девятьсот шестой.

Катя посмотрела на нее.

- Тогда здесь еще был Александровск-Грушевский.

- Был. Город меняет имя легче, чем землю. Земля помнит старые.

Мария Семеновна положила палец на знак. Ее ноготь был коротко обрезан, на коже у кутикулы чернела старая въевшаяся пыль.

- Видите вот эту линию?

Катя кивнула.

Линия уходила от места ее падения к району Машзавода, потом резко обрывалась.

- На обычной шахтной карте там пусто, - сказала Мария Семеновна. - Даже не пусто. Просто нет ничего. А тут ход. И подпись.

Она наклонила лампу.

Катя прочитала: «Сонная порода. Не вскрывать при живом дыхании».

Слова пошли по коже холодом.

- Это кто писал?

- Не знаю. Почерк не инженерный.

- Какой?

Мария Семеновна сняла очки и протерла их краем кофты.

- Человек писал так, будто боялся, что буквы услышат.

Подвал глухо вздохнул.

Лампочка погасла.

Катя успела схватить карту обеими руками, потому что бумага под пальцами вдруг стала мягкой и теплой. Как кожа.

В темноте Мария Семеновна сказала:

- Не выпускайте.

- Что?

- Карту. Она сейчас попытается свернуться обратно.

Слова были невозможными.

Катя уже верила.

Под пальцами карта дернулась. Линии на ней шевельнулись, красный знак в центре раскрылся, как маленький воспаленный глаз.

Из темноты между стеллажами раздался детский кашель.

Потом голос, тонкий и сухой:

- Там нельзя было дышать.

Мария Семеновна медленно повернула голову.

- Господи, - сказала она без молитвы.

Катя удерживала карту и чувствовала, как та пытается втянуть в себя тепло ее ладоней.

На бумаге появилась новая линия.

Она шла прямо к дому Раисы.

Глава 11. Мягкая

Нижняя Катя пришла к Имрану без звука.

Он сидел у каменного окна в комнате, которую Совет называл гостевой. Гостеприимства там не было. Стены держали холод, пол помнил чужие шаги, вода в чаше отражала лицо с задержкой в несколько ударов сердца. Комната была сделана так, чтобы человек в ней понял: его не заперли, но выходом пользоваться не советуют.

Имран не спал.

После того как вода заговорила голосом Раисы, сон стал опасен даже для него. Старые Эллеры умели входить в сонную ткань и выходить обратно, но теперь сама ткань просыпалась. Это меняло все правила. Там, где раньше был путь, мог оказаться рот. Там, где раньше была дверь, мог быть глаз.

Он смотрел на левую руку.

Синий свет под кожей пульсировал тихо. Не больно. Хуже. Почти приятно. Как будто кто-то изнутри касался места утраты мягко и обещал: еще немного, и ты перестанешь быть неполным.

Имран ненавидел это обещание.

Он знал цену приятного.

- Тебе больно?

Голос Кати прозвучал за спиной.

Имран не обернулся сразу.

Если бы это была настоящая Катя, она не спросила бы так. В ее голосе была бы злость, сжатая забота, усталость от его молчания. Она могла сказать «покажи руку» или «опять решил умереть красиво?», могла выругаться, могла уйти к окну и вернуться через минуту. Эта сказала мягко.

Слишком мягко.

- Уходи, - произнес он.

Она подошла ближе.

Шаги были правильными. Вес почти тот же. Запах кожи, шахтной пыли и соли тоже. Нижние сны становились точнее.

- Я больше не злюсь.

Имран усмехнулся одними губами.

- Значит, точно не она.

Она остановилась рядом. В отражении чаши ее лицо было светлее, чем должно. Не моложе. Просто без следов последних недель. Без ножа в запястье. Без усталости в глазах. Без той жесткой складки у губ, которая появилась после Лидии.

Катя, какой ее хотел бы увидеть слабый мужчина.

Катя, которой не существовало.

- Ты устал, - сказала она. - Я могу вернуть.

Имран закрыл глаза.

Эти слова уже звучали. Из воды. Из нижнего сна. Из собственной крови, когда синий свет впервые прошел по культе. Вернуть. Почти. Можно без потери. Можно иначе. Можно исправить так, чтобы никто не заметил старой боли.

- Что именно?

- Все.

Она опустилась перед ним на колени.

Это было грубо придумано и поэтому особенно опасно. Настоящая Катя не встала бы так ради утешения. Разве что сама выбрала бы власть, поменяла бы смысл жеста, заставила бы его смотреть и не прятаться. Нижняя копия просто предлагала покорность, как дешевую ткань с чужого рынка.

Имран открыл глаза.

Она взяла его левую руку.

Он позволил.

Не потому что поверил. Потому что на одну дыхательную щель захотел понять, каково это - быть тем человеком, которому можно возвращать без крови.

Ее пальцы коснулись места, где не было мизинца.

Синий свет под кожей поднялся выше.

- Видишь? - прошептала она. - Тебе не надо больше держать пожар.

В груди что-то дрогнуло.

Не желание. Не сразу. Сначала память тела. Пальцы, которых нет, тоже иногда помнят, как сжимались. Имран увидел балку, синий дым, детский кашель, раскаленный воздух, собственную руку, которая стала ценой раньше, чем он успел испугаться.

Нижняя Катя поднесла его руку к губам.

- Я не заставлю тебя выбирать.

Вот это было почти идеально.

Настоящая Катя заставляла выбирать одним своим существованием. Она не позволяла спрятаться в жертву. Она стояла рядом и смотрела так, будто человек обязан остаться живым после собственного подвига. Это бесило. Это спасало. Это делало любовь тяжелой.

Нижняя Катя предлагала любовь без сопротивления.

Имран почти наклонился к ней.

Дверь открылась.

Настоящая Катя стояла на пороге.

В руках у нее была старая карта, сложенная пополам, и по краю карты текла кровь. Не много. Тонкая красная линия, будто бумага порезала ее ладонь.

Катя посмотрела сначала на его руку в чужих пальцах. Потом на лицо копии.

На лице настоящей Кати ничего не дрогнуло.

Это было хуже крика.

Нижняя подняла голову и улыбнулась ей.

- Он устал от тебя.

Имран встал.

Слишком резко. Чаша с водой перевернулась, отражение разбилось по полу.

- Катя.

Она не смотрела на него.

- Нет.

- Это сон.

- Я вижу.

- Я не...

- Не договаривай.

Теперь она посмотрела.

В ее глазах была боль, и еще что-то темнее боли. Не ревность. Ревность была бы проще. В этом взгляде он увидел понимание: на секунду ему правда хотелось, чтобы рядом была женщина, которая не требует от него жить честно.

И она это поняла.

Нижняя копия медленно встала между ними.

- Я могу быть такой, какой ему легче любить.

Катя сжала окровавленную карту.

- Так будь.

Голос вышел низким, почти чужим.

Имран сделал шаг к ней.

Катя отступила.

Красная нить на ее запястье потемнела. От нее пошла тонкая трещина по коже, вверх, к локтю.

- Только не мной.

Нижняя Катя обернулась к Имрану. В ее лице на миг проступило не человеческое - пустая, гладкая жадность. В следующую секунду она рассыпалась водой.

На полу осталась синяя пуговица.

Та самая.

Катя подняла ее, не касаясь Имрана взглядом.

- Теперь хотя бы понятно, чего ты хочешь.

И ушла.

Дверь закрылась тихо.

Имран не двинулся за ней.

Иногда наказанием было именно то, что тебя не удержали.

Глава 12. Не моя мягкость

Катя добралась до старой галереи и только там позволила себе остановиться.

Не плакать. На это не было сил. Слезы требовали лишнего воздуха, а воздух и так стал подозрительным. Она встала у каменной стены, прижалась лбом к холодной породе и пыталась не разжать пальцы.

В правой руке была карта. В левой - синяя пуговица.

Две вещи, от которых хотелось избавиться.

Обе были нужны.

На коже выше красной нити расползалась темная трещина. Тонкая, почти красивая, если забыть, что красота на Глисе часто означала начало чужого владения. Катя провела по ней большим пальцем. Боли не было. Это пугало сильнее. Все важное в последнее время сначала не болело, а потом оказывалось внутри.

Она ненавидела Имрана.

Не всего. Это было бы удобно. Ненавидела ту часть, которая на секунду потянулась к мягкой копии. К женщине без острых краев, без карты, без вопросов, без матери с синими ногтями, без ножа выбора под кожей. К той Кате, которая могла встать на колени перед его болью и сказать: я все исправлю.

Катя такой быть не могла.

И не хотела.

Но от этого не становилось легче.

За спиной раздались шаги.

Она не повернулась.

- Уходи.

Имран остановился в нескольких шагах.

- Нет.

- Ты быстро учишься худшему.

- Да.

Это «да» задело хуже оправданий. Он не защищался. Не говорил, что она не так поняла. Не делал из себя жертву. Просто стоял в темноте, большой, живой, виноватый, и из-за этого ее злость не находила удобной стены.

- Я не тронул ее, - сказал он.

Катя усмехнулась. Смех вышел сухой, некрасивый.

- Поздравляю. Медаль дать?

- Я хотел поверить.

Она закрыла глаза.

Вот.

Вот он, удар, который все равно нужен был. Без него они снова пошли бы по кругу: он молчит, она вырывает правду зубами, они оба притворяются, что близость может держаться на половине сказанного.

- Во что?

- Что есть путь без твоей боли.

Катя развернулась.

- Нет, Имран. Ты хотел путь без меня настоящей.

Он принял это молча.

В галерее между ними висела темнота. Где-то глубоко под камнем Глиса медленно дышала. Каждый вдох планеты проходил по полу и отдавался в ребрах.

- Да, - сказал он.

Катя почти ударила его.

Почти.

Рука дернулась, но он не закрывался. Это остановило. Ей не нужен был мужчина, который позволил бы ей бить себя за собственную вину. Ей нужен был тот, кто выдержит ее злость и не превратит ее в очередную цену.

- Ты не имеешь права хотеть меня удобной.

- Не имею.

- И все равно хотел.

- На один вдох.

- Мне хватило.

Он сделал шаг ближе.

Катя подняла ладонь.

- Стой.

Он замер.

Синяя щель в его левой руке светила сильнее. На лице залегла усталость. Не благородная, не красивая. Мужская, злая, настоящая. Он выглядел так, будто много лет носил вес, который уже стал частью позвоночника, а теперь кто-то предложил снять его вместе с кожей.

Катя хотела его.

Даже сейчас.

Это бесило до темноты в глазах.

Хотеть человека, который только что показал свою слабость самым ранящим способом, было унизительно. Тело не спрашивало достоинства. Оно помнило его руки, запах холодного дыма, тяжесть груди рядом, то, как он останавливался раньше ее слова и как иногда уже не мог остановиться без него.

Имран смотрел на нее и тоже понимал.

- Не подходи, - сказала Катя.

Он не подошел.

- Но не уходи.

Его лицо изменилось. Едва. В этой малости было больше желания, чем в любом прикосновении.

Катя сама сделала шаг.

Потом еще один.

Они встретились посреди галереи, под камнем, который дышал. Имран не поднял рук, пока она не положила свою ладонь ему на грудь. Под тканью билось сердце. Слишком быстро для человека, который так хорошо умел быть камнем.

- Я не она, - сказала Катя.

- Знаю.

- Я не буду мягкой, чтобы тебе легче.

- Не надо.

- Я буду злиться.

- Да.

- Я буду хотеть тебя даже тогда, когда мне хочется выцарапать тебе глаза.

На этот раз он не ответил сразу.

Его дыхание коснулось ее виска. Тяжелое. Сдержанное. Она почувствовала, как его тело собирается вокруг запрета.

- Скажешь раньше, - произнес он хрипло.

Эта фраза уже была между ними паролем. Не лаской. Границей.

Катя подняла лицо.

- Скажу.

Он коснулся ее не губами. Лбом. Прижался к ней так, будто поцелуй был бы легче, а им обоим сейчас нужна была вещь тяжелее. Потом его рука легла ей на шею, там, где раньше был страх, где когда-то началась их самая страшная ошибка.

Катя не отступила.

Пальцы Имрана были теплыми, кроме левой руки. Левая светилась холодом и не касалась ее. Он держал ее правой, осторожной до боли, а его тело говорило совсем другое. Хотело ближе, ниже, глубже в этот общий гнев и голод.

Катя сама притянула его за ворот.

Поцелуй вышел злым.

Не красивым. Не примирительным. В нем было слишком много того, что они не могли сказать без крови. Имран отозвался сразу, но не захватил власть. Ждал. Даже когда она прикусила его губу, даже когда он выдохнул ей в рот короткий темный звук, даже когда его ладонь на ее шее стала тяжелее.

Катя почувствовала, как под ними дрогнула Глиса.

Камень ответил на их дыхание.

Красная нить на ее запястье вспыхнула и натянулась между ними тонким огненным волосом. Синяя щель в его левой руке погасла на один удар сердца.

Имран оторвался первым.