Венец из Пяти Ветвей

Глава 1

Ямы. Вольный приют для любого отребья, что стекается сюда, словно грязная вода после ливня в сточные канавы. Дом для отверженных. Для несчастных, кто спасается от чумы и войн, стирающих великие государства, словно пыль мокрой тряпкой с полок. И для ублюдков, что делают состояние в этом проклятом месте. Здесь, в удушливом полумраке, пропахшем дешевым сивушным спиртом и гниющими нечистотами, идет бойкая торговля. В утеху похотливой толпе продают женщин, детей отдают в рабство, а юнцов и мужей гонят на арены - или, как тут говорят, в загоны для скота. Ни законов, ни чести. А в месте, где нет закона, подобная дрянь плодится словно трупные мухи на солнцепеке.

Она часто тут бывала, но от увиденного челюсть вновь сжималась до противного скрежета зубов. Глаза резало от едкого дыма костров, в которых жгли кости и тряпье, а под ногами хлюпала вечная, незамерзающая жижа вперемешку с кровью и помоями. Одно радовало: их странную компанию, состоящую из девицы и собаки, по пути не трогали. Правда, назвать её девицей было сложно. А назвать собакой её спутника - ещё сложнее.

Сквозь прорехи огромного, прожженного насквозь плаща виднелись лишь обтянутые серой кожей ключицы и костлявые плечи. Лицо скрывал глубокий капюшон, из-под которого тускло поблескивал безучастный, мертвенный взгляд, устремленный в землю. А рядом плелось нечто, словно пережёванное и выплюнутое самой бездной. Животное едва переставляло тонкие длинные лапы, неестественно сгибающиеся в суставах, и поджимало лысый, облезлый хвост. Морда казалась слишком вытянутой, почти птичьей; свалявшаяся шерсть шла грязными проплешинами и сочащимися язвами, а мутные глаза дико косили в разные стороны.

Божество из пустоши и наследница Венца никогда в жизни не видели настоящих собак - эдакая незадача. Подобного попросту не водилось в их родных краях. А в землях дальних, в коих им довелось побывать, всех домашних зверей давно сожрали твари позубастее. Буквально из дерьма, яда и тонких веток, им удалось слепить что-то отдаленно похожее на пса. Вышло откровенно плохо, но результат их искренне радовал.

Созданное ими недоразумение вызывало жалость даже у самых бездушных палачей. Местные громилы навязывали свои услуги не из-за присущей им жестокости, а из-за не пойми откуда возникшего милосердия к умирающей животине. Прокажённые хворью, что так любили цепляться за полы чужих плащей гниющими руками и выть, прося монетку, при виде этого пса испуганно шарахались в стороны. Они обходили их десятой дорогой, боясь подцепить от чудовища заразу пострашнее собственной.

Ещё забавнее была реакция местной публики на тело, что она надевала словно перчатку, что-бы не выдать истиную суть. Трупный, истощенный вид играл ей на руку. Наёмники с окровавленными трофейными головами, покачивающимися на поясных ремнях, со вздохом протягивали ей мелкие медные монеты и заветренные куски солонины, жалея убогую бедолажку. А насильники, только что слезшие с удушенной в порыве страсти бабы на обочине дороги, и вовсе брезгливо отводили взгляд. Они мысленно прикидывали, что та, мертвая, ещё достаточно свежая и вполне послужит до утра, а с этой бродяжки поиметь абсолютно нечего. Выглядела она так, словно её уже поимел добрый десяток мужей до них. Вместе с собакой, судя по всему. Её это полностью устраивало. Безопасность в Ямах стоила любой порции чужого отвращения.

И боги были свидетелями, с какой исступлённой, почти болезненной страстью она любила это тело. Здесь не было сокрушительной силы, что бурлила в её истинных венах, не было невидимой короны, тяжёлой, как надгробный камень, с именами рода отца и сгинувшей матери. Не было и той безупречной, ослепительной красоты, которая, словно проклятие, туманила разум всякому, кто осмеливался поднять на неё взгляд. Здесь, в этом блеклом, выцветшем вместилище, даже её дрянной, едкий нрав словно притуплялся, становясь лишь лёгкой горечью на языке.

Нынешнее тело было старше настоящего. Кожа - тусклая, сероватая. Формы - лишённые соблазна. Глаза глубоко запавшие, губы тонкие. Оно не манило, не очаровывало, не внушало ни страха, ни вожделения. И именно поэтому она любила его так отчаянно. В этой неприметной оболочке она впервые могла дышать, не ощущая на себе взглядов, как наваждение. Это тело было убежищем. И пусть оно было фальшивым, именно оно стало для неё единственным по-настоящему родным и правильным.

Дома, под удушающей сенью Великого Древа Иблис, её заживо хоронили в шелках, золоте и драгоценных камнях. Девочка не желала красивых одеяний, предпочитая простые платья без дорогих сокровищ на теле. Не желала она ни пиров, ни мужского внимания. Пока её кузины томно вздыхали по молодым князьям, пятнадцатилетняя наследница хотела лишь одного - проводить дни в стремительном движении и поединках. От бесконечных заунывных молитв и нравоучений её буквально выворачивало наизнанку.

- Учись не только клинком махать, но и говорить под стать наследнице, - твердила Артра, тётка по материнской линии, сурово смывая кровь с её разбитых детских костяшек. - Слово режет не хуже оружия. Им вполне можно убивать.

Будущая царица училась быстро. Она не просто приняла правила этой игры, но и попутно начала переписывать их под себя. Своим языком она овладела настолько искусно, что несчастным родичам пришлось в спешном порядке созвать ей лучших воинов из всех подвластных Княжеств в наставники - только бы девчонка наконец закрыла рот и занялась делом.

Правящая Асеки Иблис бен Касарит, царица Висса, любила её больше всех своих детей и внуков вместе взятых. Её привязанность была глубока и безмерна. Дитя осталось без матери, а потому Висса воспитывала внучку наравне с отцом и приёмной матушкой: баловала, прощала любые безумства и позволяла ровно столько же, искренне считав, что этот капризный характер присущ истинной властительнице. И именно она подарила ей этот морок - магический слепок из яда касаритовых корней, позволявший любимице путешествовать по гнилому внешнему миру, пока её истинное тело и душа мирно спали в запертых покоях. Висса лично прикрывала её отсутствие своей волей, резонно считая, что глоток чужого, грязного воздуха пойдет будущей правительнице на пользу. Да и что таить - сама Висса по молодости чудила ничуть не меньше. И потому свобода, дарованная ей, была почти безграничной.

Размышления прервал низкий, нарастающий гул, словно сама земля начала тихо стонать под тяжестью приближающейся беды. Ямы, ещё мгновение назад казавшиеся ленивым, гниющим болотом, в одно мгновение взорвались паническим криком. Отребье металось в безумной попытке спастись: торговцы в панике бросали палатки с потрёпанным товаром, наёмники, не оглядываясь, топтали прокажённых, сбивая их с ног, а шлюхи с отчаянным визгом вжимались в узкие щели между гнилых досок, зажимая себе рты ладонями, словно могли заглушить собственное дыхание. Воздух внезапно стал тяжёлым, ледяным, будто в Ямы ворвался дыхание самой могилы. Он застревал в горле колючими, морозными крошками, обжигая лёгкие. Пахло гарью, старой кровью и чистой, концентрированной смертью - густой, липкой, почти осязаемой.

В Ямы пришли Жнецы.

Народ хлынул лавиной, снося всё на своём пути. Наследница и её пёс оказались прижаты к сырой стене на самом перекрестке, лицом к лицу с приближающимся строем. Воздух вокруг сгустился, пропитавшись запахом пота, страха и давно не мытых тел. Сердце в груди наследницы забилось чаще, но не от страха - от дикого восторга. Она до дрожи в костях мечтала когда-нибудь сразиться со Жнецом. Проверить их мастерство, что так любили хвалить наемники Вольных земель. Её родной дядя и отец были величайшими бойцами, которые лишь вдвоём отправляли в небытие тысячи душ за одну единственную битву. И вот, теперь новые, живые легенды шли прямо на неё. Какая удача.

Они шагали ровным, монолитным рядом, занимая всю ширину улочки. Воины из Каменной долины были закованные в глухую, матовую черную броню, которая, казалось, впитывала в себя скудный свет тлеющих костров. Лица скрывали литые безликие маски, из-под которых не доносилось ни звука - только глухой, ровный шаг. Вокруг их тяжелых сапог клубилась и расползалась по грязи магия теней, похожая на живую, голодную копоть. Раз уж эти порождения ночи явили себя этому бренному миру, значит началась Жатва. Они пришли не за развлечениями в зловонных борделях.

Они пришли за душами.

Из-под глубокого грязного капюшона на Жнецов уставился взгляд, в котором не было ни капли ужаса. Напротив, губы девицы медленно растянулись в предвкушающей улыбке. Она разглядывала идущих прямо на неё титанов с пристальным, оценивающим вниманием, словно опытный охотник выбирал среди стаи самую сильную и опасную добычу. Взгляд скользил по ширине их плеч, по тяжёлому, безупречному балансу брони, по плавным, почти бесшумным движениям, сквозь которые текла и пульсировала живая тьма.

Вдруг пёс опомнился. Этот косоглазый комок из палок сообразил то, чего в своем восторге не учла малолетняя хозяйка. Он резко вцепился зубами в рукав её плаща и со всей дури потянул хозяйку назад, вглубь переулка, пытаясь убрать с дороги смерти. Но отступать в панике было не в её духе. Наглядевшись на Жнецов в упор и изучив доспехи с ног до головы, она сделала лишь один плавный шаг назад, увлекая за собой упирающуюся собаку. Движение было небрежным, царственным, словно она просто освобождала им дорогу, а не уклонялась от встречи с гибелью.

Командир, шедший во главе отряда, на секунду замедлил шаг, скосив взгляд на странную парочку. Сквозь прорези безликой маски на секунду проступило искреннее недоумение.

«С собакой-то всё понятно, - подумал он, глядя на дергающееся, покрытое язвами чудовище, которое судорожно тянуло девку за тряпки. - Там мозги отбиты. А вот с этой… что не так? Стоит как на рынке, и пялится, будто выбирает, с кем ей лечь. Скудоумная, что ли? Или просто настолько блаженная, что даже собственной смерти не боится?»

Обычно, при виде его воинов, встречные бежали в ужасе, выплевывая собственные легкие, а эта дворняга провожала их плотоядной ухмылкой, словно они пришли исключительно ради её личного развлечения. Командир на мгновение задержал на ней тяжёлый, равнодушный взгляд, мысленно отметив странную нищенку, как отмечают особенно противную язву на теле, но тратить время на юродивую не стал.

Бесполезная.

Уводя отряд дальше, он ощущал лишь усталое раздражение. Он ненавидел Ямы. Ненавидел эту зловонную грязь, и ещё сильнее ненавидел касаться этой грязи, что он считал ниже животных, собственными руками. Но дед, как и всегда, находил извращённое удовольствие в том, чтобы наказывать наследника именно подобными поручениями, заставляя его лично погружаться в эту мерзость вместо тех, чья прямая обязанность была рыться в отбросах. И потому он выполнял задание с той же неохотой, с какой сытый, холёный кот, привыкший к тёплому очагу и свежему мясу, вынужден ловить крыс в канализационной трубе.

Как только жнецы миновали её, девица даже не подумала отвернуться. Напротив, она бесстыдно принялась разглядывать воинов сзади, оценивая их мощные спины, и не только спины, обтянутые черной кожей и броней, идеальную выправку уходящего строя, жадно ловя каждый их шаг. Проводив взглядом эту монументальную панораму, она похлопала по голове пса и тихо, заливисто рассмеялась. О, эта прогулка определенно становилась лучшей в ее жизни.

.......

Продвигаясь вглубь Ям, жнецы оставляли за собой тела тех, чьи души уже отправились в Каменную долину. Они шли, наводя ужас одним своим молчаливым присутствием. Но образ странной девицы и её милого песика никак не выходил у воинов из головы.

- Это вообще что было? - глухо, со скрежетом раздалось из-под безликой маски идущего следом воина. Звук его голоса был похож на треск льда. - Псина у неё будто из самой бездны вылезла, а девка - из мест еще поглубже. Глаза мертвые, пустые, улыбка - как у бешеной. Эта тварь будто облизывалась.

Командир отряда, не замедляя шага, лишь крепче сжал рукоять тяжелого оружия.

- Потаскал может кто из местных, вот в себя и не пришла, - сухо бросил он в ответ. Голос прозвучал как низкий, вибрирующий гул.

Однако сам он, вопреки всем уставам и многовековой привычке, на секунду скосил взгляд назад, через плечо, в сторону покинутого переулка. Подобного он не делал никогда. Жнецы не оборачивались. Но сейчас что-то внутри черной брони скреблось и требовало вернуться.

В облике оборванки было всё в корне неправильно. Этот плотоядный, оценивающий взгляд... Нищие не смотрят на безликих так, словно прикидывают, насколько глубоко можно всадить им клинок между сочленениями доспехов, искренне наслаждаясь самой перспективой. Командир перевёл взгляд на дорогу, мысленно пообещав себе запомнить этот переулок. Отряд скрылся за поворотом, унося с собой тьму.

.......

Путь пролёг по крышам покосившихся лачуг, где гнилые балки скрипели под каждым шагом, словно шептали проклятия тем, кто смел на них ступать. Отсюда открывался лучший обзор.

Жнецы работали чисто, без лишней суеты выкашивая души тех, кому не посчастливилось оказаться на их пути.

Пёс укоризненно уставился на девицу своим мутным глазом.

- Сумасшедшая - хрипло выплюнул он, едва ворочая челюстью. - Я вечность живу, но подобного безрассудства еще не видел.

Видел. Тут он, конечно, откровенно лукавил. В своё время это неугомонное дитя разве что за шиворот не вытащило несчастное божество с самого дна вязкой касаритовой реки. Будучи всего лишь пятилетней девочкой, она умудрилась сбежать с неприступных земель отца, когда гостила у него. Как эта кроха вообще ухитрилась пролезть сквозь ядовитые мертвые пустоши - одному Иблису ведомо, но картина тогда явилась миру потрясающая.

Будущая правительница великого царства преспокойно гуляла по изрезанному трещинами берегу в компании жутких тварей, малахоров, выползавших из отравленных вод на кормежку. Мало кто поверил бы, но эти клыкастые чудовища под её влиянием даже научились кое-как говорить. Правда, от стресса путали слова: выдавали тоскливое «Пока!» вместо приветствия, когда она только приближалась, и радостное, облегченное «Привет!» вместо прощания, когда дитя, наконец, отходило подальше. И эти же хищники преданно оттесняли девочку от обжигающей реки, напрочь позабыв о своих важных звериных делах.

- Боятся, что помру, вот и стерегут. Такие хорошие, - ворковала тогда малышка, пока жуткие создания обреченно жались друг к другу, стараясь не делать резких движений.

«Боялись, что выживу и решу переехать к ним на дно», - мысленно поправила себя повзрослевшая девушка. Эти воспоминания вызвали на её губах лёгкую усмешку. Застыв на месте, она сверлила немигающим взглядом удаляющиеся спины в тяжёлых чёрных доспехах.

Древнее божество тогда вальяжно вывалилось на берег... и тут же нервно задергало огромным черным глазом, оценив представшее перед ним зрелище. Подобной наглости хранитель не ожидал даже от дочерей Иблиса, коей, собственно, и являлась эта пакостница с растрепанными пепельными волосами. А та, восторженно визжа, уже неслась к его колоссальной туше, без умолку балаболя какую-то детскую чушь. Сожрать её он не мог при всем желании - одна кровь, одно неразрывное целое, намертво скованное узами Великого Древа. Девочка просто бы встала у него в горле. Поперёк. Осознание этого факта заставило глаз божества задергаться от безысходности с удвоенной силой.

Её отец к тому времени успел перерыть вверх дном весь мир. А когда, наконец, выследил беглянку, то застыл в первобытном ужасе. Его драгоценная дочь преспокойно сидела на самом краю, беззаботно болтала ногами прямо в ядовитых черных водах и с неподдельной нежностью наглаживала жуткое, хтоническое диво по массивной, ошалевшей рогатой голове.

Впервые за бесконечно долгие века могущественный владыка сорвался на крик. Да так орал, что, казалось, содрогались небеса. Что касается бесмертного хранителя, то это сейчас у него что ни день, то последний. А неведомое ранее чувство паники поселилось в сознании, как у себя дома. Но тогда, впервые познавшее страх божество предпочло от греха подальше с опаской уползти обратно в ядовитую реку.

Владыка волок свое непутевое чадо за руку. Казалось, прямо на глазах, впервые за три тысячи лет, в густых каштановых волосах правителя проступила седая прядь. Вхар, Царь огненной Цэссы, яростно сверлил дочь взглядом. А та лишь невинно хлопала длинными ресницами, искренне не понимая, в чем проблема. Он требовал от ребенка нерушимой клятвы, умолял больше никогда не приближаться к смертоносной воде. Но разве существовал в этом мире хоть один мужчина, которого эта девка стала бы слушать?

Дитя рвалось в мёртвые земли словно одержимое. И суровому Царю, до безумия обожавшему свою дочь, в конце концов не осталось ничего иного, кроме как смириться. Логика владыки была железной: раз уж девчонка не сдохла за два дня одиночных блужданий по ядовитым пустошам, значит, не умрет и впредь.

В те годы юная принцесса со всех ног бежала к своему огромному речному другу, предпочитая его общество компании всех венценосных кузенов и кузин. А спустя время и сам Касаритовый хранитель привязался к этому дитенышу и можно сказать, полюбил его. Он ревностно оберегал девочку, делясь с ней великими тайнами и знаниями, о которых не ведала ни сама бездонная чаша мировоздания, ни её всемогущая бабка. А она в ответ вываливала на рогатую голову свои самые сокровенные секреты и безумные идеи.

И вот, две безмолвные тени неотступно следовали за самой смертью, наблюдая за ней с высоты.

- Пойдём-ка отсюда. Мы уже достаточно насмотрелись, - глухо, но упрямо твердил пёс.

- Подожди. Мне интересно.

Фигуры в чёрных доспехах скользили по переулку, направляясь прямиком к осевшему, перекошенному дому старой ведуньи. К той самой лачуге, где под дырявой крышей всегда пахло сушеной полынью, а у очага было так уютно пережидать затяжные ночные ливни во время вылазок. И сейчас ей совершенно не нравилось, как эти твари обступали знакомый порог.

Старая корга отличалась невыносимой брюзгливостью, но за щедрую плату неизменно выделяла гостье натопленную комнату. Девица платила не скупясь, поэтому они терпели общество друг друга, выстроив в итоге весьма своеобразное взаимопонимание. На первый взгляд старуха казалась просто мерзкой жабой, но во всём этом проклятом месте, пожалуй, лишь её душа могла претендовать на звание относительно чистой. Она подкармливала вечно голодных местных сирот, пускала их на ночлег в лютые холода и молча лечила избитых девиц, торговавших телом на грязных улицах Ям. Эдакая святая покровительница среди этого болота.

И сейчас эта глупая, упрямая старуха с изрезанным морщинами, обветренным лицом бесстрашно шагнула навстречу неминуемому. Невнятно бубня что-то себе под нос, она встала насмерть своей сгорбленной фигурой, заслоняя покосившуюся дверь лачуги от надвигающегося отряда.

- Бабка, ну не дура ли ты, а?.. - раздраженно выдохнула девушка, опасно свешиваясь с крыши.

- Да примет её душу Бездна... или куда там вас умалишённые забирают, - прохрипел бессмертный бог, вцепившись зубами в подол её плаща и пытаясь оттащить назад. - Своё она отжила. Уходим, Геда.

Хранитель касаритовых рек, как и владыка Цэссы, предпочитали называть её именно так - коротко и привычно. Полным именем «Асгетт» они пользовались лишь в те моменты, когда начинали злиться на неё всерьез. Судя по тону божества, до этого момента оставались считанные мгновения.

- Эту я им не отдам, - тихо, но твердо выдохнула Асгетт. На её блеклом лице медленно растянулся предвкушающий оскал. - Помоги мне.

- Кто бы мне помог... - обреченно заскулил бог, лязгнув зубами от досады.

Ему, великому хранителю душ, чьи пропитанные ядом могучие корни пронзали подземный мир насквозь, было невыносимо тесно в облезлой собачьей шкуре. Он был тем, кто веками хранил в себе души, не заслужившие стать прекрасными цветами на Великом Древе Иблис. А теперь вынужден был тявкать и блох чесать. Но ради этой ненормальной девчонки он был готов стерпеть и не такое.

Внизу, посреди грязной улицы, командир уже занес окутанный дымными тенями клинок. Лезвие двигалось плавно, неотвратимо, готовое в одно мгновение рассечь дряхлое горло старухи.

«Это лишь избавление от страданий, - холодная мысль билась в такт замаху. - Они всё равно подохнут, так к чему душам пропадать зря?»

Жнецы лишь забирали урожай первыми.

Рука уже напряглась для удара, когда ночной воздух с пронзительным визгом разорвался надвое. Смазанная черная тень врезалась по его ногам, а после пронеслась сквозь строй ураганным смерчем, с оглушительным лязгом раскидывая закованных в тяжелую сталь воинов в разные стороны, словно пустые деревянные кружки со стола в разгар пьяной драки.

Командир пошатнулся, повинуясь вбитым рефлексам, и мгновенно разорвал дистанцию, уходя в оборону. Лишь опустив взгляд, он с удивлением увидел, как на пальцах левой руки медленно набухает густая кровь. Подняв ладонь, сплошь покрытую сложной вязью ритуальных боевых татуировок, он обнаружил глубокий, рваный след от звериных зубов. Эта неведомая облезлая тварь умудрилась на ходу сдернуть тяжелую перчатку и стащить родовой перстень, едва не откусив жнецу палец вместе с костью. А сейчас эта псина, победно зажав массивное черное кольцо в окровавленной пасти, льнула к ногам той самой девки из переулка. Он мог бы поклясться: уродливая животина откровенно и издевательски ухмылялась, демонстрируя ему ряд гнилых клыков.

Под безликой металлической маской губы тронула ласковая, предвкушающая улыбка. Глаза командира мгновенно затопила глухая, клубящаяся чернота теней. Теперь оставалось лишь выпотрошить их обоих - медленно, растягивая каждое мгновение чужой агонии с особым, гурманским наслаждением.

- Хорошо бегаешь, жнец? - голос прозвучал откровенно насмешливо. Девица небрежно оперлась о хлипкие, подгнившие деревянные перила мостовой. Ловко выудив кольцо из окровавленной пасти пса, она подкидывала бесценный артефакт в воздух, каждый раз безошибочно ловя его тонкими бледными пальцами.

- А как бегаешь ты, дрянь? - угрожающе прорычал командир. Живые тени плотным, колышущимся саваном окутали его плечи. Он сжал рукоять клинка, собираясь сделать один неуловимый рывок и снести дерзкой девчонке голову.

- Сейчас узнаешь, - скользнул по воздуху тихий, прохладный шёпот.

Затея потянуть время оправдала себя. Пока взгляды помятых Жнецов были сфокусированы на ней и артефакте, старуха и стайка перепуганных детей, что сидели в хижине, уже уходили в глубь Ям, скрываясь от верной смерти.

В последний раз небрежно подкинув черное кольцо, Асгетт крепко зажала его в кулаке и легко, словно ласточка, перемахнула через перила. А затем рванула с места. Она бежала с такой скоростью, играючи обгоняя мчащуюся следом псину, что командир удивленно приподнял бровь. Однако уже через мгновение его ступор перешел в жуткий, рокочущий смех, эхом прокатившийся по грязной улице. Он смеялся так, что у любого случайного свидетеля от ужаса кровь застыла бы в жилах.

- Ну давай поиграем, коль так желаешь, сука, - глухо пробасил он, срываясь на тяжелый, размеренный шаг, окончательно стирая из мыслей удравшую жалкую старуху.

На быструю смерть рассчитывать не придётся. Он намеревался лично, шаг за шагом, загонять эту наглую девку по зловонным лабиринтам Ям до хрипа, до надрывного кашля, пока она сама в изнеможении не рухнет к его сапогам. Предвкушая славную охоту на загнавшую себя в ловушку глупую зверушку, он неспешно, с пугающей грацией хищника двинулся следом. За его широкой спиной, словно крылья стервятника, жадно расправлялись голодные черные тени.

........

Погоня стремительно неслась сквозь грязные лабиринты Ям. Фальшивому телу, созданному из морока, этот изматывающий забег не причинял вреда: плоть не ведала ни усталости, ни физических страданий. Девица расчётливо уводила преследователей прочь из города, направляясь к самому краю высокого каменистого обрыва. План был предельно ясен. Жаль только, что с этой оболочкой сегодня придется расстаться.

- Уходи, - приказала она псу, едва добравшись до каменистой пустоши у обрыва.

- Уверена? - пророкотал бог с нескрываемым хриплым азартом. Похоже, хранитель всерьез увлекся этой примитивной забавой. - Может, просто сожрём их?

- Я такое не ем, - усмехнулась Асгетт. - Всё, вон отсюда.

Огромный пёс с силой впечатал лапы, глубоко вспахивая когтями каменистую почву, а в следующее мгновение просто стек вниз, уходя в землю, как темная маслянистая лужа. Там, где он только что стоял, редкая чахлая трава с мерзким шипением превратилась в пепел - чистейший касаритовый яд не оставлял после себя ничего живого.