Бывший. Между нами осталось "если"

Глава 1

С самого утра меня мучило дурное предчувствие, но я даже представить не могла, что случится такое.

Коридор «Транс-Логистика» гудел, будто разворошённый улей. Сотрудники носились с папками, прижимали к ушам телефоны, шипели друг на друга вполголоса. В воздухе висел запах свежесваренного кофе и чьих-то слишком резких духов. На стенах ещё не успели сменить таблички — старый логотип соседствовал с новым, пока ещё чужим для всех. Два хищника на одной территории, но уже понятно, кто кого сожрёт.

Сегодня приедет Гордеев. Новый директор.

— Юль, ты левее держи, левее, — сипела Оля из-под коробки. — У меня сейчас позвоночник лопнет.

— Держу, держу.

Я поправила подбородком верхний картон. Угол впился в горло. Руки дрожали — то ли от тяжести, то ли от того, что я с шести утра не позволяла себе ни кофе, ни секунды покоя. Архив надо было перетащить из диспетчерской ещё вчера. Но вчера у нас был один генеральный, а сегодня — другой. И этот другой не любил, когда у него под ногами пылится бумага девяностых годов.

— Юль, ты сегодня видела этих… его свиту? — выдохнула Оля. — Костюмы по цене моей квартиры. Часы — как годовой бюджет нашего отдела. Стоят, презрительно ноздрями шевелят.

— Тише ты. Услышат.

— И пусть слушают, — Оля сдула чёлку со лба.

— Оля, ты понимаешь, что этот Гордеев — просто лощёный стервятник?

Голос отскочил от голых стен коридора, и я даже не попыталась его пригасить. Злость требовала выхода — иначе бы я села на пол и расплакалась прямо тут, между коробками. Шутка ли — бывший снова пришёл рушить мою жизнь. И кто бы мог подумать: теперь он мой руководитель.

— Он скупил нас, чтобы пустить под нож, — продолжила я. Коробка съехала, я подбила её коленом. — Уверена, он из тех самовлюблённых индюков, которые людей за цифрами не видят. Я скорее пойду фуры вручную разгружать, чем буду заглядывать в рот этому холёному деспоту!

Ольга что-то пискнула. Кажется, моё имя. Я не разобрала.

Дверь в подсобку была тяжёлой. Я развернулась спиной, нащупала её бедром и начала пятиться, толкая створку всем весом. Коробки кренились. Бумажная пыль щекотала нос.

И тут я во что-то врезалась.

Не в стену. Стена не дышит. Стена не пахнет горьким парфюмом с нотой чего-то древесного, дорогого, болезненно знакомого.

— Интересная характеристика. Продолжайте.

Голос показался до ужаса знакомым.

Я охнула. Руки разжались сами. Верхняя коробка качнулась — я попыталась её перехватить, но картон уже скользил, и вниз, на чьи-то идеально начищенные туфли, обрушилась лавина. Путевые листы пятилетней давности. Акты сверки. Скрепки разлетелись веером, цепляясь за ткань брюк. Папка-скоросшиватель с глухим стуком приземлилась прямо на носок ботинка.

Я обернулась. Очень медленно. Будто шею ржавчиной прихватило.

Передо мной стоял Александр.

Саша.

Имя царапнуло горло изнутри, я сглотнула — без толку. Колени стали ватными. Воздух в коридоре загустел, и я втягивала его рывками, как будто кто-то отмерял мне глотки по чайной ложке. И всё было мало.

Семь лет.

Семь лет — это много? Это целая жизнь. За семь лет можно родить ребёнка, выкормить его грудью, научить чистить зубы, не бояться темноты и говорить «спасибо». За семь лет можно тысячи раз пообещать себе, что забудешь его запах. И тысячи раз проснуться ночью оттого, что не вышло.

Он стал жёстче. Резче. Скулы будто заточили — о такие порежешься, если прикоснёшься. У губ залегла новая складка — вертикальная, властная, как росчерк красного карандаша на договоре. Исчезла прядь, которая вечно лезла ему в глаза, — он отстриг её, как отстригают всё лишнее. И от этой отсутствующей пряди мне стало почему-то особенно больно.

Возмужал. Боже, как он возмужал.

А глаза остались теми же. Серые. Холодные. Как ноябрьский лёд, по которому дети любят бить подошвой — и смотреть, как трескается. Только тогда, семь лет назад, в этих глазах ещё что-то жило. Искрилось от моего смеха. Темнело, когда я расстёгивала пуговицу. Сейчас там была пустыня. Расчищенный полигон. Зона отчуждения, где ничего не растёт уже давно — и расти не собирается.

Я ждала.

Дрогнувшего века. Сжавшейся челюсти. Хоть чего-нибудь.

Ничего.

Он смотрел сквозь меня — как смотрят на пустое место, где раньше висела картина, а потом вдруг исчезла.

— Александр Михайлович, я… — это влез его помощник, молодой парень с планшетом. Бледный. Видимо, уже понял, что присутствует при казни.

Босс поднял ладонь. Один короткий жест. Помощник замолчал.

Гордеев медленно опустил взгляд. На свои туфли — ещё минуту назад начищенные до зеркального блеска, а теперь погребённые под ворохом путевых листов. На брюки, где белели прилипшие стикеры и обрывки старых актов. Папка-скоросшиватель валялась поперёк его ботинка.

Потом перевёл взгляд на меня.

Я стояла перед мужчиной, от которого родила сына, — и не знала, что сказать. В груди горело. Но я держала спину. Я всегда держала спину. Это было единственное, чему меня по-настоящему научили — мать, бессонные ночи с младенцем и пять лет в логистике.

— Белова Юлия Дмитриевна? — спросил он сухо. Не у меня. У помощника. Будто я не стояла перед ним. Будто я не дышала в полуметре.

— Да, Александр Михайлович. Начальник отдела оперативной логистики.

— Подберите персонал поадекватнее, чтобы расчистить этот бардак.

Внутри задрожало — мелко, противно. Я сцепила руки, чтобы он не увидел, как они трясутся.

— А вас… — он сделал паузу, стряхнул стикеры со штанины лёгким, почти ленивым движением. — Жду у себя через десять минут. Вместе с вашим планом «ручной разгрузки фур», раз уж вы так к ней стремитесь.

Развернулся и ушёл. Бумаги зашуршали под его подошвой — он даже не потрудился их обойти.

Я смотрела ему в спину — широкую, обтянутую тёмным пиджаком, — и не могла вдохнуть. Помощник засеменил следом, бросив на меня сочувственный взгляд. Ольга что-то шептала за плечом, дёргала за рукав. Я не слышала.

Я думала о Ярике.

О сыне, которого вечером забирать из садика. О сыне, который вчера спросил, почему у Тёмы есть папа, а у него нет. О сыне с серыми глазами и упрямой вертикальной складочкой у губ, когда он сердился.

Десять минут.

У меня было десять минут, чтобы решить, как смотреть в глаза человеку, который когда-то от меня отказался, а теперь мог отнять всё.

Телефон в кармане завибрировал. Я машинально вытащила его дрожащими пальцами.

«Мама, заберите Ярослава пораньше. У него температура 38,7, и он всё время вас зовёт».

Глава 2

Десять минут — это много, если ты идёшь на казнь. И мало, если нужно придумать, как выжить.

Я шагала по коридору, и каблуки стучали слишком громко. Телефон в кармане дёрнулся снова — коротко, требовательно, — и я сжала его сквозь ткань, не доставая. Я знала, что там. Воспитательница. Температура. Ярик, который звал маму. А мама шла в противоположную сторону — к человеку, который семь лет назад выбрал всё это: кожаные кресла, панорамные окна, запонки с монограммой — вместо неё.

Секретарша кивнула на дверь. Я вошла.

Кабинет прежнего генерального был большим, но уютным — с выцветшими грамотами на стенах и кружкой «Лучший босс» на подоконнике. За три часа от прежнего хозяина не осталось следа. Стены голые. Стол — чёрное стекло, ни пылинки. Ноутбук. Стакан воды без газа. И он.

Саша… Александр Михайлович сидел, уткнувшись в бумаги. Пиджак снят, рукава рубашки закатаны до локтей. Раньше он так не делал. Раньше он был мальчишкой в мятой футболке, который варил мне кофе в три часа ночи и целовал в макушку, пока я засыпала. Сейчас передо мной сидел мужчина, который выстроил себя заново — без единой мягкой линии.

Я стояла. Он не предложил сесть.

Тридцать секунд. Минута. Он переворачивал страницы — ровно, методично, будто меня в комнате и не было. Я слушала шорох бумаги и собственное дыхание. На краю стола стояла рамка — лицом ко мне. Девушка. Молодая, светловолосая. Она улыбалась так открыто, как я уже и забыла улыбаться. У меня заныло под ложечкой.

Телефон в кармане снова вздрогнул. Я вцепилась в него ногтями.

— Садитесь, — сказал он, не поднимая головы.

Я села.

— Белова, объясните мне одну вещь.

Он наконец поднял глаза. Серые, с прищуром, который я помнила — только раньше он щурился от солнца на крыше общежития, а теперь от чего-то совсем другого.

— Каким образом архив пятилетней давности оказался в диспетчерской вместо хранилища?

— Хранилище затопило в марте, — ответила я. — Трубы. Пока чинили, документы временно перенесли. Потом не хватало рук вернуть.

— «Временно», — повторил он. — Три месяца — это ваше определение «временно»?

— Это определение «штат сокращён на сорок процентов», — я посмотрела ему в глаза. — Попробуйте управлять логистикой, когда у вас вместо сорока трёх человек — двадцать шесть, а объёмы те же.

Его челюсть дрогнула. Едва заметно. Я бы даже не заметила, если бы не знала это лицо наизусть. Если бы не изучила его когда-то — каждую чёрточку, каждый жест — так, как изучают карту перед долгим путешествием. Путешествие закончилось, а карта осталась.

— Вы сейчас напишете объяснительную, — он откинулся в кресле. — И составите план реорганизации архивного хранения. Сроки, ответственные, бюджет. Полный цикл.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

Телефон вздрогнул в кармане в очередной раз. Горло сжалось. Ярик. Тридцать восемь и семь. Он звал маму. А мама сидела в кабинете, который пах парфюмом его отца, и собиралась писать объяснительную.

Я машинально скосила глаза на настенные часы. Одиннадцать сорок. До конца рабочего дня — вечность. До садика — сорок минут на автобусе. На такси чуть быстрее.

— Куда-то торопитесь, Белова?

Он смотрел на меня. И в этом взгляде мелькнуло что-то живое. Что-то тёмное, цепкое, с зубами.

— Сегодня мне нужно уйти пораньше, — я сглотнула. — Личное дело.

— Ваш рабочий день — до восемнадцати ноль-ноль. И до восемнадцати ноль-ноль вы сидите здесь. За этим столом. С отчётом. — Он выдержал паузу. — Иначе я буду вынужден поставить вопрос о вашем соответствии занимаемой должности. Вы меня поняли?

Я поняла.

Я поняла гораздо больше, чем он сказал. Он видел, как я смотрю на часы. Знает, что мне нужно уйти. И перекрывает выход — спокойно, с ленивой жестокостью человека, который привык, что его слово — последнее.

Телефон дёрнулся снова. Ну зачем писать мне каждую минуту. Я поняла всё с первого раза.

Ярик. Тридцать восемь и семь. Он маленький. Ему шесть. У него горят щёки и мокрая от пота чёлка, и он лежит на кроватке, обнимая динозавра, и ждёт маму. Мама — это я. Мама — это единственный человек в его мире, который всегда приходит.

Я посмотрела на Александра Михайловича. На его закатанные рукава. На вену, которая билась у запястья — ровно и спокойно, будто ничего не происходило. На фотографию улыбающейся блондинки. На его губы, сжатые в линию.

Когда-то эти губы шептали мне в висок всякую ерунду. Тогда я засыпала, чувствуя его дыхание на шее. Думала, что мы — это навсегда. А потом «навсегда» закончилось за один разговор, и он ушёл строить новую жизнь.

Я встала.

— Белова, я не закончил.

— Зато я закончила.

Он замолчал. Ноздри его задрожали — знакомо.

— Увольняйте, Александр Михайлович, если хотите. Но я действительно должна идти.

Я развернулась. До двери — четыре шага. Я считала. Раз. Два. Три. На четвёртом услышала:

— Белова.

Я на секунду замерла. Только на секунду.

Не обернулась. Толкнула дверь и вышла.

Коридор. Лестница. Вестибюль. Вертушка на проходной. Улица. Воздух — сырой, апрельский, пах бензином и мокрым асфальтом. Я вдохнула так глубоко, что закололо в груди, и только тогда достала телефон.

Пропущенные от воспитательницы. Одно сообщение: «Юлия Дмитриевна, Ярослав плачет. Пожалуйста, заберите как можно скорее».

Я набрала номер. Пальцы не слушались — попала только с третьего раза.

— Ирина Павловна, я еду. Скоро буду. Я уже…

Экран мигнул. Ещё один входящий звонок. Номер незнакомый. Я замерла. Мошенники?

Воспитательница что-то говорила в трубке, а я смотрела на мигающий экран и понимала только одно: это не мошенники. Объяснить не могла, но чувствовала — это он. Нашёл мой номер в личном деле. За десять минут.

Может, он всё-таки меня узнал?

Какая теперь разница.

Я сбросила вызов.

Телефон замолчал. Потом экран вспыхнул снова — тот же номер.

Я сжала трубку и побежала к такси.

Глава 3

Самое страшное в панике — не она сама, а момент, когда она отпускает.

Такси пахло ёлочным ароматизатором, который болтался на зеркале заднего вида и бил по стеклу на каждой кочке. Сладкий, приторный, химический. Я вжималась в сиденье и пыталась дышать ртом, но на языке всё равно оставался привкус и от этого мутило.

Телефон дёрнулся. Тот же номер. Я отклонила вызов, и экран погас с коротким всхлипом вибрации.

Руки тряслись. Мелко и противно. Живот сводило от страха за Ярика. Я обхватила себя руками, согнулась — водитель покосился в зеркало, но промолчал.

Такая температура у шестилетнего ребёнка, который сейчас лежит на казённой простыне и зовёт маму.

Я сжала телефон. Экран погас.

— Побыстрее, пожалуйста.

Голос сел. Водитель глянул в зеркало, прибавил газу.

Я закрыла глаза. За веками стоял Гордеев — закатанные рукава, вена у запястья, стакан воды без газа.

Телефон дёрнулся в руке. Я выключила его.

***

Ярик сидел на кроватке в раздевалке — воспитательница вывела его из группы, чтобы другие дети не заразились. Щёки горели красным, чёлка прилипла ко лбу. Динозавр — зелёный, с оторванным хвостом — был зажат в кулаке так крепко, будто от этого зависела жизнь.

— Мама…

Одно слово, размытое жаром. Я подхватила его на руки, и он уткнулся мне в шею — мокрый, горячий, тяжёлый. Шесть лет — это уже не младенец. Шесть лет — это длинные ноги, которые болтаются у моих бёдер, и лопатки, которые чувствуешь ладонями сквозь футболку.

— Я здесь, маленький. Я здесь.

Он пах апельсиновым сиропом от температуры и детским шампунем. Я вдохнула этот запах — и внутри всё сжалось. Вот мой мир. Вот всё, что у меня есть. Весь — в двадцати трёх килограммах, которые оттягивали мне руки.

Домой. Скорее домой.

***

Ночь тянулась бесконечно.

Я мерила температуру каждые двадцать. Сироп. Обтирание. Снова сироп. Ярик метался, скидывал одеяло, звал меня даже во сне — и я сидела рядом на полу, привалившись спиной к его кроватке, и держала его за руку. Маленькие пальцы сжимали мои — цепко, доверчиво, до белых костяшек.

В два часа ночи температура поползла вниз. Тридцать семь и четыре. Я выдохнула так резко, что закружилась голова, и несколько секунд просто сидела, уставившись в потолок.

Потом посмотрела на сына.

Он спал. Ресницы подрагивали. Губы были приоткрыты, и в тусклом свете ночника я видела...

Излом бровей. Линия подбородка — упрямая, с ямочкой, которой у меня никогда не было. Вертикальная складочка у губ, которая появлялась, когда Ярик злился или сосредоточенно собирал лего.

Его отец. В каждой черте — его отец.

Я провела пальцем по горячему виску сына, убрала мокрую прядь. Ирония в том, что я могу сбежать из кабинета босса. Могу не отвечать на звонки. Но я не могу сбежать от этого лица.

А потом — как ведро ледяной воды — пришло остальное.

Ипотека. Кредит за стиральную машину. Садик. Лекарства. Ботинки, из которых Ярик вырастает каждые два месяца.

И я сегодня — нахамила генеральному директору. Развернулась и ушла.

Я уронила голову на край кроватки. Лоб упёрся в деревянный бортик. Господи. Что я наделала. Меня уволят. Уволят с такой характеристикой, что ни одна логистическая компания не возьмёт. Гордеев — не тот человек, который прощает. Я знала это и семь лет назад. Он не прощал даже мелочей. А это — не мелочь. Это неповиновение в первый рабочий день нового руководства.

Ярик вздохнул во сне, перевернулся на бок. Динозавр выпал из кулака.

Я подобрала игрушку, подоткнула ему под руку и достала телефон. Включила. Три пропущенных с незнакомого номера. Ни одного сообщения.

Набрала Жанну. Гудки тянулись долго. Потом — сонный, хриплый голос сестры:

— Юль, третий час ночи…

— Жан, мне нужна помощь. Ярик заболел. Мне завтра надо на работу. Обязательно.

Пауза.

— Юля, ты плачешь?

— Нет, — соврала я. — Можешь приехать к семи?

— Приеду к шести тридцати, — сказала Жанна и повесила трубку.

Утро встретило меня тошнотой, гулом в висках и лицом в зеркале, на которое хотелось набросить полотенце.

Я натянула чистую блузку, застегнула пуговицы негнущимися пальцами. Тональный крем лёг поверх синяков под глазами: вроде держится. Тушь. Каблуки. Пальто.

Жанна уже сидела на кухне с кружкой чая. Ярик спал — температура к утру была тридцать шесть и девять. Я поцеловала обоих в макушки и вышла.

В автобусе привалилась виском к стеклу и закрыла глаза. Мысли шли по кругу: что скажу. Как скажу. Объяснительная. Извинения. Планы реорганизации. Я мысленно складывала вещи в коробку — кружку, степлер, фотографию Ярика, которая стояла на углу стола. Кстати, её уж точно надо убрать. Репетировала фразы. «Александр Михайлович, прошу извинить мою вчерашнюю несдержанность». Жалкие. Гладкие. Правильные. Такие фразы, от которых тошнит ещё сильнее, чем от недосыпа.

Здание компании проступило сквозь утренний туман. Серое, бетонное, похожее на коробку из-под обуви, поставленную на торец. Я вышла из автобуса.

Турникет. Пропуск. Достала карточку и несколько секунд просто стояла, сжимая пластик. Если он окажется заблокирован — всё кончено. Значит, решение уже принято, и мне остаётся только развернуться и ехать домой, к спящему Ярику и перепуганной Жанне, и придумывать, как платить ипотеку без зарплаты.

Вдохнула и приложила карточку.

Зелёный.

Турникет щёлкнул и пропустил.

Выдохнула.

Коридор. Лестница. Третий этаж. Отдел оперативной логистики. Я шла и чувствовала каждый шов на туфлях — левая натирала пятку, и эта маленькая тупая боль почему-то помогала.

В отделе было тихо.

Оля подняла голову от монитора, увидела меня — и глаза у неё стали круглыми. Она шевельнула губами.

Я прочитала: «Он здесь».

Мой кабинет. Маленький, заваленный папками, с окном, выходящим на парковку. Моё убежище. Моя территория.

Остановилась у двери. Ручка была ледяной. Я сжала её и толкнула.

Гордеев сидел в моём кресле.

Глава 4

Ноги вытянуты, пиджак расстёгнут.

Меня охватил ужас, когда я увидела рамку с фотографией сына прямо напротив него. Но он смотрел не туда — смотрел на меня. И я отчаянно надеялась, что фотографию он не заметил.

Время остановилось.

— Ко мне в кабинет, — сказал он тихо.

Встал и пошёл первым.

Я следом.

Вошла. Закрыла дверь. Спина упёрлась в створку. Ноги не держали.

Гордеев вытащил из внутреннего кармана сложенный лист и бросил между нами.

— Ваше заявление об увольнении — не принято.

— Я не писала заявления.

— Именно. — Он чуть наклонил голову. — И не напишете. Пункт 9.4 контракта о поглощении. Ключевые сотрудники обязаны отработать переходный период. Досрочное расторжение — неустойка в размере двухсот процентов годового оклада.

У меня зазвенело в ушах. Двести процентов. Даже думать не хотелось, что это за сумма.

Он встал. Обошёл стол. Остановился передо мной — так близко, что я чувствовала тепло его тела сквозь рубашку. Снизу вверх я видела расстёгнутый ворот, ключицы, кадык. И глаза — серые.

— Ты правда думала, — он произнёс это почти шёпотом, — что я позволю тебе снова вот так просто уйти?

Его голос прошёл сквозь меня — от затылка до пяток, оставляя шлейф из мурашек.

Я стояла, вжавшись лопатками в дверь. В кабинете горел только маленький светильник, и его жёлтый свет падал на паркет полосами. Парфюм Гордеева — горький, древесный, тот же самый, что и раньше, — забивал лёгкие, и я дышала им, как дышат дымом на пожаре: понимая, что убивает, и не в силах остановиться.

Я подняла подбородок.

— Ты купил целый холдинг, чтобы не позволить мне уйти? — Голос зазвенел. Злость звучала убедительнее здравого смысла. Конечно, он бы не стал ради меня ничего покупать, но мне очень хотелось его уколоть. — Скажи, Гордеев, это бизнес-стратегия такая? Поглощение компании ради уязвлённого эго?

Его зрачки дрогнули. На долю секунды — но я поймала. В тишине отчётливо щёлкнули часы на стене.

А потом он отступил. Один шаг. Воздух хлынул в грудь, и я разозлилась на себя за то, как жадно его втянула.

Гордеев обошёл стол. Медленно, ссутулив плечи, будто раздумывая. Провёл пальцами по краю столешницы и сел на угол. Одна нога на полу, вторая покачивается. Жест абсолютного владения — как флаг на захваченной крепости.

— Я понятия не имел, что ты здесь работаешь. «Транс-Логистик» купили из-за маршрутной сети на северо-западе. Не из-за тебя. — Пауза. Он посмотрел на свои пальцы, потом снова на меня. — А если бы и знал — какое это имеет значение?

Я стиснула край жакета. Костяшки побелели.

— Никакого. Абсолютно никакого. — сказала я.

Босс смотрел пристально, а потом отвернулся, и я заметила, как дёрнулся его кадык.

— К делу. Северное направление. Мурманск, Архангельск, Воркута. Убытки за полтора года огромны. Маршруты не оптимизированы, тарифы ниже рынка.

— Я в курсе.

— Ты — в курсе, — повторил он с интонацией, от которой хотелось швырнуть в него степлером. — И тем не менее ничего не изменилось.

— Потому что решения принимала не я. Мой отдел тянул эту логистику на энтузиазме, пока наверху кроили бюджет. Не надо мне рассказывать про убытки — я знаю о них больше любого аудитора.

Тень от ресниц упала ему на скулу. Я разозлилась, что заметила.

— Прекрасно. Раз ты эксперт — готовь полную реструктуризацию северного направления. Маршруты, тарифы, склады. Десять дней.

— Десять?! На это нужен месяц.

— У тебя десять. Если результат меня не устроит — я сокращаю отдел. Целиком.

— Двадцать шесть человек. У Морозова трое детей. У Тани мать после инсульта. Ты их в лицо не знаешь.

— И не собираюсь. Меня интересуют цифры. Людьми здесь занимаешься ты. Поэтому я бы на твоём месте перестал тратить время на праведный гнев — и начал считать.

В дверь постучали.

Оля. С двумя кружками кофе. Замерла на пороге, перевела взгляд с меня на Гордеева — и побледнела.

— Юлия Дмитриевна, кофе...

Гордеев повернул голову. Медленно. Ольга вжала плечи, попятилась, поставила кружки на тумбочку у двери и исчезла.

Белые кружки, одна — с надколотым краем. Оля принесла кофе, потому что волновалась. Она просто хотела проверить, что тут происходит.

Гордеев тоже смотрел на кружки. Что-то мелькнуло в его лице и оно потемнело.

— Трогательно. У тебя тут целый фан-клуб.

— У меня тут люди, которые мне доверяют. — Я подошла к тумбочке, взяла кружку и сделала глоток. Кофе обжёг язык, но я не поморщилась. — Тебе это понятие незнакомо.

Его челюсть окаменела. Он качнул головой и двинулся к двери.

Я выдохнула. Рано.

У порога он остановился. Не обернулся. Спина, напряжённые плечи, рука на дверной ручке.

— С сегодняшнего дня твой отдел переходит под моё прямое управление.

Пальцы соскользнули. Кофе плеснул на стол, тёмная лужица расползлась по бумагам.

— Что?

— Реструктуризация. Мне нужен контроль. — Он повернул голову вполоборота. Линия скулы. Опущенные ресницы. Уголок губ, который я когда-то целовала. — Ты переезжаешь в кабинет напротив моего. Чтобы я мог...

Пауза. Полвдоха. Тишина между ударами сердца.

— ...проследить, что ты ничего не испортишь.

Ровный тон. Рабочий. Чужой.

Дверь закрылась. Кофе остывал. Я допила его стоя, хоть на языке было горько, потому что нужно было хоть что-то почувствовать кроме.

Потом вышла.

У своего стола остановилась. Рамка стояла там же — у монитора, чуть развёрнутая к стене. Ярик улыбался щербато, широко. Серые глаза смотрели на меня с детского лица.

Его глаза.

Рамка легла в сумку. Молния закрылась. Пальцы дрожали, но справились.

Кабинет напротив. Каждый день. Несколько метров, тонкая стена, стеклянная дверь.

Телефон завибрировал. Сообщение: «Ярик скучает, но мы справляемся».

Я набрала ответ, отправила сердечко.

А потом кожа загорелась. Подняла глаза — он стоял напротив и пристально смотрел.