Отель на краю ночи

Издан в авторской редакции

© Р. Валиуллин, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

– Ты сможешь узнать в толпе своего человека?

– Да. Моего в толпе не будет.

Смелость

На улице уже смеркалось, когда напротив отеля припарковалась дорогая машина, из машины вышел молодой человек и направился к гостинице. На нем было черное пальто и лакированные туфли. Вид его был дорог, весел и беспечен. У двери отеля он остановился и ухмыльнулся вывеске «Разбитые чувства». Здание было из крупного серого камня и встроено в длинный ряд разноцветных домов вдоль улицы. Было похоже на то, что этот серый чудак с трудом влез в плотную каменную очередь и только потом обнаружил, что очередь не та. Здесь все были разодеты кто на что горазд и стояли за билетами на карнавал, у него же был строгий серый вид, что выделяло его среди этой веселой толпы камней. Дверь неожиданно открылась сама, стоило только молодому человеку прикоснуться к ее ручке. Он с удивлением посмотрел на дверь и вошел внутрь. Мужчину окутал приятный свежий запах. В холле отеля было пусто, только одна дама в самом углу холла, которую он не сразу заметил. Мужчина подошел к ресепшену.

– Добрый день! – сказал ему, стоя спиной, метрдотель. Он был занят какими-то бумагами.

– Добрый, я здесь у вас номер забронировал на ночь, – поставил свой дипломат на пол.

– На какое имя? – наконец повернулся администратор. Он был в красном мундире с золотыми пуговицами, белой рубашке, на которой сидела черная бабочка

– Нежинский Андрей, – положил руку на стойку мужчина.

– Да, мы вас ждали, господин Нежинский, сейчас оформлю, будьте любезны, ваш паспорт, – достал он карту гостя.

Мужчин протянул документ:

– А почему собственно разбитые чувства?

– Потому что чувствам свойственно разбиваться. Но это не совсем то, что вы подумали, мы разбиваем сады чувств, – заполнял карту администратор. – Завтра вы все сами поймете, в этом вопросе не будет никакой необходимости

Вы же пришли по рекомендации и знаете специфику нашего отеля: мы дарим людям чувства, которые они хотели бы пережить, мы учим людей переживать, но не стоит беспокоиться, все это вы переживете во сне, – немного отвлекся он от листа бумаги и посмотрел на гостя.

– Да, я ознакомился с инструкцией, я именно за этим и приехал

Во сне, это очень хорошо. А то, знаете ли, бессонница в последнее время – ухмыльнулся молодой человек

– Нехватка этого чувства в крови вам и не давала спать, вы его получите пожизненно как бонус от нашего отеля, – протянул ему бланк метрдотель.

– Спасибочки, – недоверчиво ответил Нежинский.

– Вы тоже останетесь довольны. Распишитесь, пожалуйста.

– Это вряд ли, я никогда не бываю довольным, – оставил свой автограф в бланке гость.

– Недовольство – это нехватка удовольствий, – развел руками админ.

– Есть правда в ваших словах, но она мне не помогает, – протянул ему обратно бумагу клиент.

– Помочь может только ложь, у правды слишком мало связей, ее никто не любит, даже голую, – забрал он этот лист бумаги и достал другой.

– Вы всегда афоризмами говорите? – начал набивать пальцами по стойке клиент.

– Нет, я просто экономлю на словах, – протянул он гостю еще одну бумагу.

– Редкое качество, – посмотрел на лист гость.

– И еще, вам необходимо заполнить эту графу, – указал ручкой метрдотель. Можно выбрать три. Затем протянул молодому человеку лист, на котором были написаны слова:

«Любовь, удовольствие, успех, веселье, тоска, печаль, скука, отчаяние, победа, мужество, женственность, огорчение, боль, разочарование, обида, гнев, тревога, боль, страх, ужас, жалость, ярость, решительность, зависть, злоба, ненависть, ревность».

Отдельным пунктом стояло слово – «смерть».

– Какой прекрасный букет чувств! И запах у вас здесь стоит потрясающий. Не могу понять, что за фрукт, – выбирал нужные чувства клиент.

– Это персик.

– Точно, – снова повел он пером по строчкам.

– Стараемся! – соединил ладони админ, словно брахман, и тут же на его голове появилась чалма и пятно на лбу.

– Ого, что это у вас на голове?

– А, это бабочка балуется, – провел по голове рукой мэтр и смахнул Индию в никуда.

– Что это значит? – дочитал Нежинский до конца и указал кончиком пера на смертельное слово.

– Не воспринимайте близко последний лот. Это очень дорого и мало кого интересует, точнее сказать – никого, скорее, ради того, чтобы показать серьезность нашего заведения.

– То есть при желании можно пережить ее во сне? – начал жевать кончик ручки клиент.

– Да, именно пережить смерть. Популярно и эффективно среди тех, кто боится смерти, – обратил глаза к Богу метрдотель. В этот момент бабочка на его воротнике из бутафорской превратилась в настоящую и захлопала крыльями. Потом она взмахнула крыльями и полетела по холлу.

– Чертовщина какая-то.

– Не без этого, – поправил воротник метрдотель.

– А кого больше среди клиентов, мужчин или женщин, – снова посмотрел на одинокую женщину в холле Нежинский

– Ваши глаза ответили более чем, – тоже посмотрел на девушку метрдотель. – Хотя это статуя.

– Не может быть.

– Может. Спросите у нее сами.

– Все это очень странно.

– Да, по любви.

– Выходит, любовь самое популярный запрос? – наконец, подчеркнул одно слово гость.

– Да, на сегодня самое востребованное из чувств, – снова погрузился в свои бумаги метрдотель.

– Значит, я не одинок, – гость протянул листок метрдотелю.

– Ни в коем случае вы не одиноки, таких много, – стоял уже спиной админ, складывая бумаги в сейф.

– Неужели кто-то нуждается в тоске? – вернул себе листок гость. Он мешкал.

– Еще как.

– Хорошо, я выбрал, – подчеркнул еще слово «решительность» Нежинский.

– Можете еще что-нибудь заказать, но не более трех.

– Готово, – положив ручку, снова начал барабанить пальцами по стойке гость.

– Отлично, вот ваш ключ, можете подниматься на второй этаж комната номер семь, – передал он Нежинскому ключ с массивным брелоком.

– И что, даже ничего не надо принимать, чтобы попасть в нужный сон? – почесал свой подбородок Нежинский.

– Я же вам дал ключ, это ключ ко сну.

Нежинский посмотрел на ключ.

– Да еще один скромный вопрос, как вы про нас изначально узнали? Сюда никто не приходит с улицы. – Бабочка снова вернулась на шею и стала куском черной тряпки.

– Я и раньше слышал про ваш отель, что он решает проблемы и запись сюда на годы вперед, но, честно говоря, не верил.

– Завтра это пройдет. Мы вас выбрали только потому, что нам понравилась ваша анкета, мы и правда берем не всех, – постучал кипой сложенных бумаг по столу метрдотель.

– Не верил, пока мне не рассказал про вас мой компаньон, который неожиданно решил оставить все дела, хотя дела, надо признать, шли и идут довольно неплохо, – все разглядывал бабочку на шее метрдотеля гость.

– Видимо, переоценка ценностей, – положил бумаги на полку мэтр.

– Он сказал, что после ночи в вашем отеле он понял, что смысл жизни совсем не в том, чем он занимается, – постучал теперь уже ключом по стойке гость.

– Будто открылись глаза?

– Именно так он и сказал: открылись глаза.

– Это нормально, – поправил волосы метрдотель.

– Что именно? – посмотрел на него Нежинский.

– Что утром открываются глаза.

– А-а-а, – вздохнул гость полную грудь персиков и поднял с пола свой дипломат. – Хорошо бы им для начала закрыться.

– Не волнуйтесь, крепкий сон я вам гарантирую. Он будет четырехсерийный.

– Прямо сериал.

– Да, у вас случай запущенный.

– Здесь вы правы. Пора распускаться.

– Хорошего вечера, – улыбнулся мэтр.

– А куда идти?

– Моя помощница вас проводит.

Бабочка сорвалась с шеи Мефисто и полетела впереди Андрея, показывая ему путь. Она сделала это так загадочно, что в какой-то миг Андрею даже захотелось достать сачок и как в детстве броситься догонять красоту.

– Догоняйте! – дал ему сачок Мефисто и хитро улыбнулся. Палас в коридоре вдруг превратился в широкий зеленый луг, в высокой траве застрекотали кузнечики. Андрея сразу же потянуло присесть на травку, потрогать лето, но бабочка танцевала в небе так соблазнительно, что он бросился за ней. Он бежал по длинному коридору и вот-вот уже настиг красотку, как та исчезла перед дверью с номером 5. Он с недоумением стал искать беглянку, затем достал ключ, брелок показал ему, что это его номер. Ключ легко открыл дверь, за которой открылась светлая просторная комната. Андрей оставил сачок в прихожей, прошел дальше, в середине комнаты стоял стол, украшенный вазой с персиками, в углу кровать. Он взял персик, откусил, сладкая мякоть сплелась с чувством приятной усталости, которая заставила его прилечь, потрогать сон.

– Возьми хоть персик. А то совсем ничего не ешь, какие-никакие, а фрукты, – протягивает мать Анне персик в пакете.

– Спасибо, мама. Ты у меня золотая, – надевает Анна туфли, берет персик, кладет в сумку, смотрится в зеркало. Мать снимает с вешалки ее пальто и разглядывает заколку в виде ромашки на пальто дочери.

– Любит-не-любит? Он, что ли, подарил?

– Я же вижу, что любит. Но почему тогда он избегает меня? – поправляет прическу дочь.

– Ты слишком женственна, – смотрит на отражение дочери мать.

– Разве это плохо? – достает из сумочки помаду и красит губы.

– Нет, не плохо. Но у него нет столько мужества, – открывает мать пальто дочери

– Не думаю, у него как раз мужества хоть отбавляй, – убирает помаду дочь

– Ты опять к нему? – вдруг испортилось настроение матери, она опускает пальто. Мать всегда начинала мягко, как настоящий психолог, но потом срывалась и становилась сама собой – матерью, для которой счастье дочери было виднее.

– Нет, у меня сегодня зачет, – все еще смотрится в зеркало Анна.

– Врешь, конечно, – кладет пальто на кушетку мать.

– Зачем мне тебе врать? – берет Анна пальто.

– А зачем врут матерям? Чтобы не расстраивать, – берет в руки расческу и начинает расчесывать свои волосы.

– Вот и не расстраивайся раньше времени, – надевает пальто. Снова смотрится в зеркало, чтобы довести образ до идеального и соответствовать отражению.

– Ты извини меня, он, конечно, красивый, но он же калека, зачем он тебе? – смотрит на себя в зеркало мать.

– Какая же ты бесчувственная, – открывает сумку и достает из нее тушь.

– Зато ты одно сплошное чувство. Как ты собираешься с ним жить? – поворачивается к дочери мать.

– Я еще никуда не собираюсь. Просто люблю я его, мама, как ты не можешь понять, – поправляет дочь тушью свои ресницы.

– Могу, очень даже могу, – скрещивает на груди руки мать. – Он же вечно будет в своей коляске сидеть, а ты молодая, красивая…

– Не будет, – убирает снова в сумку тушь дочь.

– Да, как не будет?

– Не знаю, не будет. Ладно, пошла я, – хочет поцеловать на прощание маму.

– Зонт возьми, вдруг дождь, – достает с полки зонт мама.

– Скажи еще, шапку надень. – Наконец, губы ее находят материнскую щеку.

– Шапку не надо, а вот зонт возьми, – прикасается к ней щекой мать.

– Ладно, хотя сегодня не обещали, – повиновалась Анна словам матери, которая протянула ей зонт. Берет зонт.

– Осенью без зонта нельзя, – пошла открывать дверь мать.

Анна берет сумку и выходит.

– Позвони мне, как сдашь зачет, – говорит ей вдогонку мать.

– Обязательно.

Тренер в олимпийке, трениках и тапочках. На шее секундомер. Мать сидит с тренером на скамейке у кромки бассейна, в котором плавает Андрей. Она разговаривает с тренером. Тот то и дело вскакивает и дает команды Андрею, то и дело смотрит на секундомер, который висит у него на шее, будто счет в его жизни уже пошел на секунды.

– Сейчас восемь по двадцать пять вольным, с полной отдачей. Сам, без секундомера.

– Ногами помогай. Пусть болтаются, но не бросай их. Держи на плаву. Как только ты их бросаешь, они начинают тонуть.

Снова сел на скамейку рядом с матерью тренер.

– Как же он поможет ногами? Они же у него не работают, – снимает мать очки и смотрит на тренера.

Тренер с укоризной посмотрел на мать.

– А мы тут чем с вами уже семь лет занимаемся, Маргарита Павловна? Заставляем. Заставляем их работать.

Он расслабленно разводит руками.

– Не устаю повторять вам спасибо, Фаниль. Мы с отцом думали, он вообще будет все время в кресле сидеть, а вы из него чемпиона сделали, – теребит в руках очки мать.

– Да не за что. Еще есть куда расти. Весной будут сборы в Новогорске, хочу, чтобы он на Олимпиаду отобрался, – смотрит то на Андрея, то на секундомер тренер, он засекает время, за которое Андрей проплывает каждые двадцать пять метров.

– Прямо на Олимпиаду? – снова надевает очки мать.

– Ну конечно. Для этого правда надо поработать, помните, как в самом начале? – улыбнулся тренер. Он снова встал со скамейки, чтобы дать указания ученику: – Помогай ногами, тазом помогай! И гребок до конца. Не можешь, а ты смоги. Туловищем! Чтобы скольжение было.

– В начале, – задумчиво произнесла мать. Очки ее запотели, она снимает их начинает протирать платком. – Вначале он ничего не замечал, конечно, катался на коляске, как и все ровесники; не замечал, что что-то с ним не так. Но в один прекрасный день заметил, что все, оказывается, давно пошли, а он до сих пор в коляске. Спросил отца. Он, потупив взгляд, соврал, что его время еще не пришло. Потом обратился ко мне. А что я могла ему сказать? Успокоила, что все хорошо. Помню потом поход к врачу: мы частенько ходили в клинику на всякие процедуры, но этот прием мне запомнился особенно, когда доктор спросил, есть ли у Андрея друзья? «Нет», – ответил ему Андрей. У него действительно не было друзей, ну, знаете, я про настоящих из детства.

Врач грустно улыбнулся:

– Без друга тебе будет трудно.

– Где мне его взять?

– Ну если друга нет, то надо его придумать.

Прогресса особого от лечения не было, врач посоветовал нам плавание.

Она протерла очки и надела их.

– Ну да, без очков вам лучше, – кивнул головой в ответ тренер, поглядывая на секундомер, висящий у него на шее.

– Это единственный вид спорта, где мышцы ног могут включиться, сказал доктор, – снова сняла очки мать и убрала в сумочку. – Так вот, к чему я! Плавание оказалось для него тем самым другом, с которым мы стали не разлей вода. Ну и вы, конечно, дорогой наш Фаниль, – взяла она его руку.

– Помните, как мы привели его в бассейн? Как вы взялись за его воспитание?

– Конечно, помню. Сразу было видно, что парень с характером, всегда пытался все сам сделать. Этим он мне и понравился, – пожал он руку матери.

– Даже не знаю, откуда это у него. Как сейчас помню, сначала три раза в неделю, потом каждый день. И что-то в нем включилось именно в воде, заработало, ушла обидчивость и недовольство судьбой, – забрала свою руку мать.

– Все смыло водой, – усмехнулся Фаниль. Он снова встал, чтобы посмотреть на Андрея.

– И главное, он прямо сразу и поплыл, будто вода его родная стихия, а на земле сплошное наказание, – поднялась вслед за ним мать и подошла к бортику.

– Это за счет того, что руки были сильными. Но с ногами беда, ноги хоть и повиновались телу, но висели сзади балластом. Теперь мы боремся с этим якорем, – поздоровался за руку с другим тренером, который прошел мимо, Фаниль.

– Потом он сам шутил, что плавать у него получается все же быстрее, чем ходить, и гораздо гармоничнее. И речь у него сразу наладилась. Это была песня, по сравнению с той заикающейся мучительной речью, – теребила теперь платок мать.

– Просто родители были настырны, – улыбнулся и посмотрел на мать тренер.

– И еще одержимее оказался тренер. Разве могла я только представить, что скоро мой сын будет плавать за сборную страны в Параолимпийских соревнованиях и разговаривать не хуже дикторов телевидения, – поправила волосы мать.

– Никто не мог, – снова взял в руку секундомер тренер

– Вообще-то я не за этим сегодня пришла, Фаниль Кираевич, все не знала с чего начать. Так вот мы долго стояли на квоту, и вот наконец-то выпал шанс сделать сложную операцию, чтобы Андрей смог ходить, – взяла под локоть тренера мать.

– Операцию? – оглянулся на нее тренер.

– Да, помните, вы сами нам об этом говорили в когда-то, что такие операции делают, – смотрела она на него.

– Да, но там же большие риски, – двинулся обратно к скамейке тренер.

– Риск есть, но зато и шансы тоже неплохие. Правда, Андрей против, – последовала за ним мать.

Анна задумалась и вспомнила разговор с доктором:

«Шансы пятьдесят на пятьдесят, либо будет ходить, либо всю жизнь лежать. Я не могу настаивать, я не могу советовать. Вам решать.

– Ни за что, – сказал уверенно Андрей».

– А я думаю, что он такой задумчивый в последнее время, думал влюбился, – присел на скамейку тренер.

– Не без этого. У него есть девушка. Есть – это громко сказано, но они встречаются.

– Да бог с ней, с девушкой. Но тогда же прощай Олимпиада, прощай сборная. Конец карьере, – откинул на стенку бассейна голову тренер и закрыл глаза.

– Мне кажется, это Андрея и останавливает. Он даже не знает, как вам это сказать, – теребила платок мать.

– Маму прислал. Ну, герой, – открыл он глаза.

– Просто он вас безумно уважает.

– Дважды герой. Я даже не знаю, что вам сказать, Маргарита Павловна, – скрестил пальцы рук тренер. Потом встал и подошел к бортику бассейна. Давай теперь четыре по двадцать пять на спине в полсилы. И включай ноги. А последний четвертак давай во всю силу. Не сачкуй, – крикнул он Андрею.

Тренер уткнулся в секундомер, надеясь остановить время. Маргарита Павловна застыла в трепетном ожидании.

– Я не знаю, пока я категорически против. С одной стороны, я, конечно же, хочу, чтобы Андрей пошел, но с другой… бассейн, – громко кричал тренер. Потом махнул рукой на бассейн, пошел по бортику и намеренно упал с бортика в воду. Ему необходимо было охладить накрывшее его чувство. Маргарита Павловна ахнула. Ей тоже вдруг захотелось прыгнуть, но она вспомнила про очки, которые она может потерять. Однажды она уже так утопила очки в море. Она провела рукой по голове, очков не было, они лежали в сумочке, но прыгать уже расхотелось.

– Тебе не тяжело? – Анна сидела на коленях Андрея в его инвалидном кресле. Они целовались.

– Очень, – улыбнулся он сквозь поцелуй.

– Мне тоже. Я сказала матери, что пошла на зачет.

– У тебя сегодня зачет? – прервал поцелуй Андрей.

– Да, но у меня автомат, – откинула голову и закрыла глаза Анна.

– А что, мать не отпускает? – посмотрел на нее Андрей

– Бдит, – открыла она глаза. – Знал бы ты, как она мне надоела со своей любовью. Душит меня эта ее любовь.

– Мамы они такие. Моя меня так пасла. Как я овцой не стал, не понимаю, – приобнял ее Андрей.

– У тебя была уважительная причина, поэтому ты меня не понимаешь. Я давно уже хочу сбежать из этого дома, подальше, на край света, – встала с колен Андрея Анна. Взяла сумку, достала из нее персик. – Хочешь?

– Нет, сама ешь.

Анна идет дальше по комнате.

– А вот отца я, кажется, разочаровал.

– А чем ты мог его разочаровать? – спросила Анна, разглядывая фото на стене.

– Мне так и не удалось встать и пойти. Сколько раз я пытался встать и пойти, но все время падал. Я никак не мог найти той опоры, что помогла бы сделать мне шаг. Прямо как сейчас, – развернулся он на своем кресле и посмотрел на Анну.

– Тебе надо стать более решительным.

Она зависла у стены и разглядывала на стене фото молодоженов.

– Родители?

– Да.

– Красивые.

– Пойдешь за меня?

– Я-то пойду, а ты? Пойдешь? – посмотрела она на его ноги. – Да, я жестокая. Ну, извини. Хочешь персик?

– Ты про себя? Я очень хочу.

– Видишь, чувство юмора у нас совпадает, а это немало. Но персики любят решительных? – понюхала и положила на стол персик Анна.

– Они знают, чего хотят? – посмотрел на фрукт Андрей.

– Они знают, чего хочу я.

– Сплошные ребусы.

– Я понимаю, ты сыт, тебе надоели мои причитания. Но знал бы ты, как мне тяжело. Одно и то же изо дня в день. Одна и та же мать. Недовольная и подозрительная. Следит за каждым шагом. Куда делась ее доброта, а может, она никогда и не была доброй, а только прикидывалась. Прикидывалась матерью.

– Я своей благодарен, конечно. Я бы никому не пожелал такое пережить, – двинул кресло за ней Андрей.

– Тебе хорошо, за тебя есть кому переживать. Это я вынуждена одна все время бороться за какое-то мифическое будущее. А я, может, сейчас хочу жить, а не завтра. Сейчас, понимаешь меня, Андрей? – открыла окно Анна. Порыв ветра начал играть с занавеской. – Я же абсолютно нормальная, совершенно несовершенная, которая не хочет, чтобы ею восхищались на каждом углу. Ведь не в этом настоящая красота.

– А в чем?

– Я все время, когда стою перед зеркалом понимаю, что красота – это не стильная прическа, не прокачанный зад и яркий маникюр. Красота – это нечто более грандиозное и космическое. Это радость от долгожданного звонка, это улыбка, которая вдруг вспыхнула сразу после слез. Красота – это стареющая мама, которую ты обнимаешь так же нежно, как она тебя в детстве, это морщинки в уголках глаз от яркого солнца, и не важно, на кого ты смотришь, на солнце, на зеркало или на своего человека, это море внутри, которое переживает то штиль, то шторм, это ветер, который играет с прядью твоих волос, призывая никогда не забывать о свободе, это шрам на ноге, еще из детства, в котором ты любила кататься, на роликах, на велосипеде, на горке. Красота – это припухшее от любовной бессонницы лицо, это утренний, не тронутый косметикой взгляд, это алые губы влюбленности, потерявшие всякий стыд от такого количества поцелуев, это тушь, которая потекла под струями душа, унося с собой все черные полосы, красота – это слово, по которому ты скучала, это комплимент случайного незнакомца, это смешная шутка, это смех, такой же звонкий и искренний, как в детстве. Красота – это краски внутри, которые рисуют картину снаружи. Красота – это ты, не надо бояться себя.

Он не слушал Анну, он думал о своем. Лист бумаги, сорванный ветром, возвращает его в настоящее, он поймал лист бумаги, который снесло сквозняком со стола.

– Ты меня совсем не слышишь.

– Слышу, конечно, слышу.

– И что ты скажешь?

– Я и не боюсь, а вот мама всегда боялась за меня больше, чем я, – улыбнулся грустно Андрей. – Все эти успехи я переживал вместе с матерью, потому что отец, вскоре после начала моих занятий в бассейне, уехал. Ни много ни мало – в Антарктиду на полтора года. Так и мотался потом: полтора года здесь, полтора – там. Без отца было, конечно, как без опоры – все равно что ходить без палки, но я понимал, что работа есть работа. Мне только не нравилась его борода, которую носил каждый уважающий себя полярник, а отец себя уважал, это было понятно из его писем.

– Это он? – взяла со стола рамку с фото Анна.

– Да, – убрал лист бумаги на стол Андрей.

– Симпатичный. А он тебе до сих пор пишет?

– Ну да. Прямо из Антарктиды, – взял со стола конверт Андрей.

– С ума сойти. Вот я никогда не получала настоящих писем, – поставила рамку обратно Анна.

– Я тебе напишу? – показал ей конверт Андрей.

– Из Антарктиды? – взяла она конверт.

– Нет, из Москвы.

– На соревнования едешь? – стала рассматривать марку, понюхала конверт, потом положила конверт на стол.

– Ну да, ну да. На сборы, на три месяца. Там будет отбор на Олимпиаду, – подъехал еще ближе к Анне Андрей.

– Ого, я не переживу, – спряталась Анна за прозрачной занавеской.

– Не переживай, я буду тебе писать, – потянулся руками к ее ногам.

– Надеюсь, ты шутишь?

– Нет, – опустил он руки.

– Я про три месяца, – поправила она свои волосы, стоя за занавеской.

– Ты знаешь, мне предложили операцию сделать, чтобы я смог ходить.

– Я помню, ты говорил.

– А я никак не могу решиться.

– Не можешь, тогда закрой глаза.

– Зачем?

– Ну закрой, – все еще стояла за занавеской Анна.

Андрей закрыл глаза.

– Это сколько же писем можно написать за три месяца? – Анна тихо выскочила из-за занавески, взяла сумку и проскользнула в коридор.

– Три, если они настоящие. Письма от отца приходят раз в месяц, и они действительно настоящие. Искренние. Сейчас я понимаю, что он бежал от действительности. Я понял. Я его разочаровал как сын, а сестра как дочь, потому что вышла замуж и уехала за границу, жить. А мой отец посчитал это изменой. Может, и мама разочаровала, как жена… Может, но вряд ли. Все же она его любила и всегда ждала. А куда еще бежать? Антарктида – самое место. Все полярники бежали от себя. Дальше уже некуда. Там покой, там тишина и вечность. Вечная мерзлота, где можно было заморозить на время душу. У него была заморожена душа, у меня тело. Он потянулся руками к ее ногам, чтобы обнять их, но обнаружил только занавеску. Потом открыл глаза – никого. Только открытое окно и персик на столе.