Пепел не плачет

— Здесь много эха, — сказала она. Голос у неё оказался низким, с хрипотцой от долгого молчания. — Но оно старое, затёртое. Много смертей прошло через это серебро. Я не могу разобрать. Нужно быть ближе к месту, где это сделали.

Конрад спрятал монету. Сел на камень, положив меч поперёк колен. Жест был спокойным, но рука оставалась на рукояти.

— Барт сказал, ты видишь. Что именно? Как это работает?

Анна помолчала. Потом шагнула ближе, села на другой камень, напротив. Жестом попросила у Бартоломео огниво — тот протянул, пальцы всё ещё плясали. Анна ловко высекла искру, зажгла ещё один огарок, поставила между собой и Конрадом.

— Я вижу… — сказала она, глядя в огонь. — Я вижу отпечатки. Эхо. Когда человек умирает, что-то остаётся. На вещах, к которым он прикасался. На камнях, где лежало его тело. На костях. Это как след ноги в грязи. Можно прочитать, каким он был в последний миг.

— Откуда это взялось?

— Из монастыря. Санта-Мария-делла-Виттория. Я была послушницей, училась на сестру милосердия.

Конрад всмотрелся в её руки. Тонкие, в цыпках, с въевшейся землёй под ногтями. На правом запястье — бледный, ровный шрам. Такие оставляют себе те, кто работает с ампулами каждый день.

— Ты была целительницей.

— Да.

— Почему ушла?

Анна провела ладонью по голове, коснулась остриженных прядей. Жест вышел усталым, почти механическим.

— Благодать кончилась. Раньше нам выдавали ампулы раз в месяц. Потом раз в полгода. Потом сказали — молитесь. Господь не оставит.

— И что?

— Господь оставил. — Она подняла глаза. В них не было боли. Только усталость. — Я перестала лечить. Нечем было. И тогда пришло это. Сначала я думала, что схожу с ума. Видела то, чего не должно быть. Потом поняла — это дар. Или проклятие. Настоятельница испугалась, выгнала меня. Чтобы не привлекать внимание инквизиции.

— Дар без разрешения — ересь, — жёстко сказал Конрад. — Если инквизиция узнает, тебя сожгут. И нас заодно.

— Я уже приговорена. — Анна говорила спокойно, будто обсуждала погоду. — Разница только в дате.

Бартоломео, до сих пор молча трясшийся в углу, подал голос:

— Она спасла мне жизнь, Конрад. Три дня назад. Я лежал в канаве, думал — всё, конец. Она нашла меня, оттащила сюда, отпоила какой-то дрянью. — Он криво усмехнулся. — Сказала, что по моим рукам видно — я ещё не готов умирать. Кости целы, кровь ещё течёт. Я ей поверил. Потому что больше верить некому.

Конрад перевёл взгляд на Анну. Та пожала плечами:

— Я не целительница больше. Но отличить умирающего от просто пьяного ещё могу. У него был шанс. Я просто дала ему этот шанс дожить до утра.

Конрад молчал, обдумывая. Потом резким движением расстегнул ворот рубахи, достал медальон. Протянул Анне.

— Если не врёшь — прочитай, что здесь.

Анна взяла медальон. Осторожно, будто он мог рассыпаться. Положила на ладонь, закрыла глаза.

Конрад смотрел, как меняется её лицо. Исчезла усталость, исчезла настороженность. Осталась только отрешённость человека, который слушает музыку, доступную лишь ему одному. Пальцы её гладили потёртое серебро, водили по едва различимому портрету.

— Девочка, — сказала она тихо. — Лет восемь. Светлые волосы, заплетены в косу через плечо.

Конрад замер.

— Она смеётся. Держит котёнка... пёстрого, трёхцветного. Она его любит. — Анна помолчала, будто прислушиваясь к чему-то. — Зовут... Пеппо.

У Конрада остановилось дыхание.

Пеппо. Трёхцветный котёнок, которого Маргарита подобрала за неделю до его ухода. Грязный, тощий, с облезлым хвостом. Она таскала его везде, кормила с руки, разговаривала с ним. Конрад никогда никому не рассказывал об этом. Ни одной живой душе. На портрете в медальоне котёнка не было. Только лицо дочери.

— Там было что-нибудь ещё? — спросил Конрад. Голос его звучал глухо, будто издалека. — Кроме котёнка. Ты видела, что с ней случилось?

Анна помолчала, снова прикрыла глаза. Пальцы её сжали медальон крепче.

— Боль, — сказала она наконец. — Много боли. И страх. И кто-то чужой рядом. Очень близко. — Она открыла глаза и посмотрела прямо на Конрада. —Конрад, её убили. Это точно не болезнь. Есть разница.

Конрад забрал медальон.

Руки не дрожали — он давно разучился дрожать. Но внутри, там, где обычно была только пустота, сейчас всё переворачивалось, сжималось, кричало.

Убили.

Не лихорадка. Не болезнь. Не Господь прибрал. Убили.

Он опустился на камень, и перед глазами встало другое.

Десять лет назад.

Он вернулся с войны через год. Дольше, чем обещал. Но она должна была ждать, он знал. Она всегда ждала.

Приют Святой Клары встретил его заколоченными окнами и пустым двором, заросшим бурьяном. Дверь была заперта, на стук никто не отвечал.

Он искал тех, кто мог знать. Неделю ходил по церквям, по ночлежкам, расспрашивал нищих, торговок, стражников. Наконец нашёл одну. Старую послушницу, доживающую век при церкви Санта-Мария-ин-Козмедин. Она долго не хотела говорить, отводила глаза, крестилась. Потом, когда Конрад прижал её к стене, выпалила:

«Умерла. Лихорадка. Мы похоронили... за оградой. Там, где всех таких».

За оградой. Значит, не на освящённой земле. Без креста. Без имени. Просто яма, куда сбрасывали тех, кто не достоин христианского погребения — некрещёных младенцев, самоубийц, бродяг. И детей из приюта, за которых никто не платил.

Кладбище было маленькое, запущенное, заросшее чертополохом. Старая, каменная ограда кое-где обвалилась. За ней ровное поле, поросшее бурьяном. Ни холмиков, ни крестов, ни даже ям. Земля осела, сравнялась, травой заросла.

Он перекопал весь этот участок за оградой. Находил детские кости. Маленькие, хрупкие кости. Много костей. Целый слой, в пол-локтя глубиной. Яма была общая, туда сбрасывали всех подряд, без разбора, без имён.

Он перебирал их руками, пытаясь найти ту, единственную. Но как опознать свою дочь в груде чужих останков? Та, с черепом, проломленным чем-то тяжёлым? Или та, у которой не хватало пальцев на руке? Или эти, мелкие, рассыпающиеся в труху от одного прикосновения?

Сестры, когда он нашёл ещё одну, единственную уцелевшую, только разводили руками: «Мы не знаем. Их много было. Мы не записывали, кто где. Болела, умерла, похоронили — всех там же. Господь примет, ему не важно, где кости лежат».

Он тогда чуть не убил её. Рука сама схватилась за меч. Но что-то остановило. Может быть, понимание, что она действительно не знает. Или что убийство не вернёт дочь.

Он ушёл. И десять лет запрещал себе думать о том, что те кости, которые он перебирал руками, могли быть её. Потому что, если думать об этом, — сойдёшь с ума.

Конрад вынырнул из воспоминания.

Анна сидела напротив и смотрела на него. В глазах её не было жалости, только понимание. Жалость она, видимо, давно разучилась чувствовать.

— Там, за оградой, — начал Конрад. Голос сел, пришлось прокашляться. — Я перекопал всю землю. Нашёл много костей. Детских. Но её... я не смог узнать. Ни одну.

Анна кивнула.

— Потому что её там не было.

Конрад посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— Откуда ты знаешь?

— Я же сказала. — Анна говорила ровно, будто объясняла прописные истины. — Её убили. Её забрали люди.

Конрад сжал медальон в кулаке так, что серебро впилось в ладонь.

— Для чего?

Анна покачала головой.

— Этого я не вижу. Это за пределами эха.

Бартоломео, до сих пор молча трясшийся в углу, подал голос:

— Возможно, это связано с лабораторией «Materia Coelestis Morte». Там…

— Хватит, — оборвал Конрад. Чтобы остановить поток слов, от которого внутри всё холодело.

Он спрятал медальон под рубаху. Тот лёг на грудь привычным теплом.

Он перевёл взгляд на Анну. Та сидела неподвижно, глядя на огонь свечи.

— Ты пойдёшь с нами? — спросил Конрад.

Анна подняла глаза.

— Да.

— Будешь делать, что скажу. Если я скажу бежать — бежишь. Если скажу прятаться — прячешься. Еду и ночлег получишь. Долю — когда закончим.

Анна кивнула.

— Я знаю правила.

— Откуда?

— Я два года живу в катакомбах. — Она усмехнулась одними уголками губ. — Там свои законы. Кто не слушается — умирает первым.

Бартоломео облегчённо вздохнул и тут же зашёлся кашлем.

— Ложись, — бросил ему Конрад. — Завтра будет долгий день.

Они расположились на ночлег. Бартоломео забился в самый дальний угол, натаскал туда сухой травы и тряпья, дрожал там и кашлял, но постепенно затих — то ли уснул, то ли просто вырубился от изнеможения.

Анна села у стены, закуталась в рясу, смотрела на огонёк свечи. Конрад устроился напротив, положив меч на колени. Молчал.

Свеча оплывала, воск стекал на камень, застывал белыми натёками. Дождь за стеной не стихал, барабанил по доскам, заколоченным в окна, журчал где-то в проломах крыши.

— Десять лет, — сказал Конрад тихо, почти себе. — Я думал, она умерла. А её убили. Ты сказала — убили. Откуда ты знаешь наверняка?