Вишневое дерево моего врага

До полудня гости в кофейню не заходили. Он стал первым. На нем была землистого цвета панама, он не успел снять ее при входе, потому как вдруг застыл в оцепенении – не ожидал, что кофейня рассчитана на одного сотрудника, никаких помощников здесь нет и внутри окажусь лишь я.

Вот почему отступать уже было поздно. Он уселся кое-как на стул прямо у двери, панама так и осталась у него на макушке, а его застывшее лицо обратилось к велосипеду, на котором он только что приехал. Все вокруг казалось нереальным, вдруг подул ветер, и оконное стекло едва заметно задрожало, как при землетрясении.

В повисшем молчании не было нужды приветствовать друг друга или делать заказ. Я словно робот достал чашку с блюдцем, и в тот миг, когда загремела кофемолка, крошечная кофейня увязла в еще более странной, мертвой тишине.

Не выпив и половины чашки, он встал.

Я давно уже толкнул дверь кофейни и вышел на улицу, сбежав тем самым от любых разговоров или просьб оплатить счет, да дошел еще до самого перекрестка, где решил дождаться его ухода. Но ждать мне пришлось долго, он все не выходил. Я обернулся и бросил взгляд на кофейню, тут-то и обнаружил, что хотя он и вышел уже за стеклянную дверь, но уселся, одинокий, под навесом у клумбы, где яростно курил сигарету. Сигарета прогорела уже до фильтра, при каждой затяжке его щеки вваливались, но он все грыз ее, не отпуская, в точности проигравшийся в пух и прах азартный игрок, что не в силах принять поражение.

1

Говорят, после той выкуренной сигареты Ло Имин вернулся домой и слег.

Он забрался на крышу, где стоял железный стул, на котором он любил читать; стоило ему оторвать взгляд от книги или газеты, как перед ним простирались далекие горы, беспрерывной чередой тянущиеся вдоль реки. Должно быть, это случилось вскоре после полудня, хотя некоторые говорят, что уже вечерело, потому как одна женщина по соседству снимала тогда белье с балкона. Она увидела, как почтенный господин Ло вдруг встал со стула и, словно повинуясь неведомому приказу, в считаные секунды перелез через перила.

Женщина пронзительно завизжала. Соседи один за другим выбежали из своих домов, староста района лично привел отряд взаимопомощи и поддержки, а с улицы вывернула полицейская машина, припарковавшись в ожидании у въезда в переулок. Когда почтенному господину Ло помогли спуститься, поддерживая под руки, в лице у него не было ни кровинки, ноги подкашивались, и ни на один вопрос он не мог ответить. Сгустившуюся над местом происшествия тишину разрывал лишь плач женщины-соседки, снова и снова она повторяла полицейским, что произошло: сперва она заметила стаю голубей. Она переехала сюда пять лет назад, но столько голубей, вдруг взлетевших разом, никогда еще не видала…

Несколько дней спустя я пошел на рынок за продуктами. Прежде хорошо знакомые продавцы вмиг ко мне охладели, а рассевшиеся по обочине дороги лоточники хоть и продавали, что я просил, но глаз на меня не поднимали. Когда я закончил с покупками и исчез из их поля зрения, они склонили головы и принялись что-то обсуждать. Казалось, что весь маленький городок в один голос выражал затаенную обиду вперемешку с гневом, и я, точно преступник, с поникшей головой покинул место происшествия.

В других случаях я сталкивался с людьми, которые не прочь были завязать разговор. Пусть они меня и не знали в лицо, всех их переполняло одно и то же чувство: только открыв рты, они тотчас же выражали беспокойство о господине Ло Имине, расхваливали его как благодетеля их маленького города, расписывали его манеру общения с людьми, его добросердечность и милосердие. Возле его дома часто собирались бездомные, поскольку Ло Сан в любое время готов был выйти к ним и накормить.

Слухи о добрых делах Ло Имина – это чистая правда. Один мой друг, состоящий в волонтерской организации, лично мне рассказывал, что в последние несколько лет Ло каждый месяц снимал со счета в кредитном союзе деньги и сразу же раскладывал их по конвертам. За исключением денег для далеких от него благотворительных организаций, куда требовалось отсылать заказные письма, оставшиеся парадные конверты, большие и маленькие, он складывал в корзину своего велосипеда и с усердием Санта-Клауса развозил лично, даря радость всему маленькому прибрежному городку, словно туда уже пришли новогодние праздники.

Я слышал также еще одну душевную историю, которую жители городка любили передавать из уст в уста. Как-то раз новенький почтальон принес письмо к дому Ло, однако сам Ло Имин в то время гулял на свадьбе. Тогда почтальон трижды прокричал у стен его дома: «Аноним!» – сбежавшиеся на крик соседи взглянули на подпись на конверте, и все узнали, что это очередная расписка о получении пожертвования. Так Ло Имину, вовсе не стремившемуся к славе, воздалось наконец по заслугам за его добрые дела, а благодаря новому почтальону с этого дня за ним закрепилось трогательное прозвище Анонима.

С тех пор, как Ло Имин заболел, все мысли жителей поселка были обращены только к нему, они точно из раза в раз разогревали вчерашнюю остывшую еду. Их восхваления сливались в одну мелодию и круглыми сутками разносились по всем улицам и перекресткам городка, так что приходилось слушать их снова и снова – и каждый раз они звучали с ноткой тепла, трогая за душу, пусть даже для меня послевкусие от этих воспоминаний полнилось совершенно иной скорбью.

Но вы не сомневайтесь, когда я только познакомился с Ло Имином, меня переполняло точно такое же уважение к нему, вплоть до того, что я искренне считал: без него наше общество многое бы потеряло – впрочем, как и каждый из нас по отдельности; пропади с глаз долой его исполненные изяществом манеры, никогда бы мы не обрели пример для подражания, согревающий наши души.

Даже когда случилось то, что полностью разрушило мою едва оперившуюся жизнь, я по-прежнему не стал выносить это на публику. Мир извне нуждается в гармонии, маленький городок все еще грелся в лучах славы, исходивших от их героя, и мне оставалось лишь надеяться, что он сможет жить; только пусть он живет, ясно все осознавая, чувствуя иногда скрытую насмешку в предназначавшихся ему рукоплесканиях; испытывая временами те мучительные страдания, что он принес другому. Только так он будет помнить, что есть человек, который никогда его не простит.

Вот почему, когда я узнал о его внезапной болезни, будем откровенны, сердце мое болезненно сжалось, и боль эта отдалась в костный мозг. А говоря начистоту, душа моя надрывалась тоской.

2

Я бывал в доме Ло – в этом старинном здании, какое сейчас редко встретишь, выстроенном совершенно без плитки. Весь дом составляли железный каркас, старое дерево и камень из Иланя вкупе с черной черепицей. Стоял он на многочисленных коротких колоннах, что поддерживали фундамент, благодаря чему двухэтажное здание высилось над землей на три чи[7]. Перед входом в дом тянулась длинная галерея, деревянный настил которой скрипел при каждом шаге.

Я все еще помню слова Ло Имина, сказанные им пять лет назад в нашу первую встречу: «Это оставили мне в наследство отец с дедом, не я заработал, я лишь берегу накопленное семьей. Надеюсь, что смогу пораньше выйти на пенсию, чтобы банк не переводил меня больше с места на место, а то я так и не побыл здесь хозяином».

Несмотря на его скромность, я восхищался его карьерой и послужным списком. Он занимал важный пост в одном из крупных банков, господствовавшем в финансовом секторе: заведовал кредитными операциями по всему центральному району страны. Его можно было назвать большим начальником, опытным и облеченным властью. Обычно он жил в общежитии при банке, и только по выходным и праздникам ему удавалось вырваться в родной дом, расположенный за городом.

Для Ло Имина возвращение домой было сродни отпуску, каждую неделю он ночевал там, и обычно у него оставались лишь пара часов по утрам, чтобы навести порядок. Когда мы с Цюцзы приехали к нему, он уже успел сгрести опавшую листву в кучу и вымести землю дочиста. Сидя на корточках у прудика, он торопливо мыл руки, чтобы затем провести нас через галерею в дом.

Во время нашего разговора он все вытирал пот со лба, пот пропитал и его полосатую рубашку. На ногах у него были короткие желтые калоши с низким голенищем. Мы вошли в дом, на короткое время он куда-то исчез, а затем вернулся в чистых черных брюках и белой рубашке, застегнутой на все пуговицы. Когда он говорил, воротник врезался в его морщинистую шею, и складки на коже постоянно подергивались.

Он произвел на меня впечатление человека важного и вместе с тем простого. С первого взгляда в глаза бросалась его чистоплотность. Хотя сперва я и потерялся в атмосфере этого дома, на деле же еще больше меня тронула та сердечность, которую он проявил к нам одним. Я не знаю, кто удостаивался права войти в этот дом, но наша с Цюцзы очередь явно была последней. Хватило всего двух встреч, чтобы в голове у меня появилась гнусная мыслишка: вот бы он был моим отцом, как было бы славно. Я никак не могу объяснить этой абсурдной мысли, скажу лишь, что еще в детстве я пережил крах одной своей мечты, и тогдашний мой отец так и не смог отстроить ее для меня.

Казалось, что Цюцзы ждала визита в дом Ло с еще большим нетерпением. Она прослушала в фотоклассе курс его бесплатных лекций, и вот так, благодаря почетной связи, мы удостоились приглашения в старинный, будто бы принадлежавший первому на деревне богачу дом. Цюцзы не всегда умела располагать к себе людей, но в учебе она проявляла невиданную настойчивость. Новичок в фотографии, в присутствии эксперта она радовалась совсем как ребенок, и на занятиях глаза ее блестели. Она и не задумывалась о том, что объектив фотоаппарата, захватывающий глубокие кадры, порой не способен уловить трудности мира реального. Думаю, именно благодаря ее душевной чистоте Ло Имин относился к ней как к дочери, иначе я ни за что бы не поверил, что кто-то посторонний мог бы так легко попасть в дом этого богатого и могущественного человека. Не только Цюцзы была счастлива наставлениям – я тоже находил в них радость, как умел, боясь показаться чересчур отчужденным. Едва я узнавал, что управляющий Ло прислал очередное любезное приглашение, как, несмотря на все трудности, всегда находил способ вернуться из рабочего района далекого Синьбэя[8] в Тайчжун, где сажал Цюцзы на скутер и мчал к морскому порту. Всю дорогу мы возбужденно кричали навстречу ветру, и голоса наши перебивали рев мотора, руки Цюцзы обвивали меня за талию, и мы отважно продирались сквозь ветер, черпая силу в нашей новорожденной любви.

В гостиной Цюцзы привыкла садиться слева от телефона, а справа стояло мягкое кресло Ло Имина. Они оживленно жестикулировали над снимками из альбомов, и разговор их кипел, словно масло в сковородке, на которой поджаривались две рыбки. В особенности же Ло Имин любил за непринужденной беседой поделиться забавными историями из того времени, когда он только начинал учиться фотографии, и с гордостью раскладывал снимки на столе, словно устраивал для нас персональную выставку. Газеты, пепельница – все это он отодвигал в сторону, чтобы освободить место; вот и я время от времени смиренно отсаживался в уголок подальше.

Он не скупился на наставления для Цюцзы, не только разъяснял ей концепцию и искусство фотосъемки, но и частенько брал негативы и подносил их к свету, проникающему через стекло, точно милостивый благородный муж, окутанный льющимся из окна сиянием. Стоя лицом к окну, он упивался своими речами. Его волосы уже тронула седина, и подобная преданность наставничеству делала его образ особенно трогательным.

Что же до меня, тогдашний я, невежда, еще далекий от искусства фотографии, прославиться в котором можно, лишь отдаваясь этому делу со всей горячностью, бесцельно осматривался по сторонам. Дом был поистине огромным, больше, чем могло бы привидеться во сне. Он был построен в японском стиле, и от него веяло духом чиновничьих резиденций, время от времени мой нос улавливал тонкий аромат старой древесины. Не знаю, каким это место представлялось другим, обычным людям, вызывало ли оно у них чувство безнадежности, стыда за собственную несостоятельность? Я ничего подобного не ощущал – разве что капельку зависти, которую, впрочем, тут же отваживал силой своего воображения. Тогда мне еще не исполнилось сорока. Вот если бы он остановился и подождал меня, по меньшей мере через двадцать лет я бы его нагнал.

Так я и предавался беспорядочным думам в ожидании прилежной Цюцзы. Иногда она задавала очень странные вопросы, взять хоть такой: нужно ли надевать темную одежду, когда заходишь в комнату для проявки? Или еще: ох, как быть, если на черно-белой фотографии вдруг заснимешь чернобрового бородастика, птицу с ярким оперением? Любознательность Цюцзы кричала об ее уязвимости, но эта уязвимость и составляла чистоту ее души, отражавшуюся на белоснежном лице, спрятанном под короткими волосами, незапятнанном, как лист бумаги; когда же брови ее слегка хмурились, казалось, что это брызги грязи из взрослого мира случайно угодили ей на личико.

Но я любил такую Цюцзы. Крохотное невежество будет получше большого ума: в любое время она может научиться чему-то у других, тогда как люди умные давно застряли в собственных эгоистичных соображениях. К тому же она вовсе не глупа, скорее ей присущ налет блаженности, но эта черта лишь усиливала мою любовь к Цюцзы. Сам я давно лишился этой чистосердечности, а ей было как раз под силу озарить темные уголки моей души, облегчить груз, тяготивший мою жизнь.

Иными словами, я не мог без Цюцзы. Только глядя на ее легкую улыбку, я испытывал счастье, а когда хвалили ее, то и я грелся в этих лучах, приобретя благосклонность высшего. Обеими руками она держала чашку с летним чаем, молча слушая учителя и часто моргая, а лицо ее озарялось радостью. То и дело она опускала чашку и брала в руки блокнот со словами: «Учитель, говорите помедленнее, я хочу все записать».

Я уверен, что и Ло Имина она взволновала. Хотя он и обладал приветливыми манерами, чувствовалась в нем некая напряженность: радуясь, он благовоспитанно улыбался, не показывая зубы, и восторженность тихонько разливалась по его охрипшему горлу. В ту первую встречу, когда время подошло к полудню, он любезно предложил нам остаться на обед, мы с Цюцзы переглянулись – мы знали, что он жил один, – и отказались. Вот бы в тот день все и закончилось – какие теплые воспоминания оставила бы после себя эта встреча. Но, к сожалению, вскоре мы снова навестили его, сезон цветения тогда еще не наступил, и большая вишня за окном по-прежнему стояла, полностью облаченная в зеленую листву, а ее темно-лиловые ветви сияли в затененном дворе таинственным светом.

Когда Цюцзы ушла от меня, вишня так и не успела зацвести. Мы оба лишились той весны.

3

Внезапная болезнь Ло Имина и впрямь вызвала немалый переполох.

Полицейский участок прислал двух офицеров, у одного был местный прибрежный говор, а другой, судя по всему, был новичком. Едва войдя, они тут же начали все обыскивать, а при виде антресоли над потолком за опущенными занавесками издали причудливый крик, точно обнаружили опиумокурильню. По их напряженному виду казалось, что они вот-вот готовы были выхватить пистолеты.

Один из них приказал мне установить стремянку и ловко забрался наверх. На антресоли было темно, нависал потолок, и пока он сомневался, идти ли ему дальше, ему вдруг захотелось показать себя: он оперся на кроватные доски по обеим сторонам от люка и подтянулся, точно на параллельных брусьях, отважно рванув вверх головой – и тотчас послышался громкий удар о потолок.