Мой художник. Чистый лист. Книга 2

Глава 3

Соседей опросили в среду, и это стоило ровно того, чего и должно было стоить.

Из трёх квартир на площадке одна оказалась пустой: Ким Оксун, шестьдесят два года, уехала в Тэгу к дочери в шесть утра во вторник, на неделю, и телефон у неё был выключен: она брала его только для звонков и держала выключенным между ними. Её окно выходило на лестницу. Она была единственной из троих, кто в принципе мог видеть, кто вечером входил в подъезд и кто выходил.

Две оставшиеся квартиры за сутки успели поговорить.

Сыльги поняла это на второй фразе.

Женщина из шестьдесят третьей, О Чхунджа, шестьдесят восемь лет, разговаривала с ними на площадке — в квартире у неё спал внук, — и разговаривала охотно. У неё была привычка договаривать за собеседника: она начинала отвечать раньше, чем кончался вопрос, и потому отвечала не всегда на него.

— Ночью было тихо, — сказала она, — а под утро, часов около шести, вроде хлопнуло.

— Что хлопнуло?

— Дверь подъездная. У нас она хлопает, если не придержать.

— Вы её слышали?

— Ну а как же, — сказала О Чхунджа. — Она на весь дом.

Мужчина из шестьдесят первой, Тан Мучхоль, сорок девять, открыл в майке, извинился, ушёл и вернулся в рубашке, и сказал:

— Ночью было тихо. А под утро, часов около шести, хлопнуло.

Хомин улыбнулся ему — не служебно, а так, как улыбаются человеку, с которым сейчас будут долго и без спешки разговаривать, — и спросил, что он делал, когда услышал.

— Спал, — сказал Тан Мучхоль.

— А жена?

— Жена тоже слышала.

— Жена в ночь работает, — сказал Хомин мягко. — С восьми.

Тан Мучхоль подумал.

— Значит, я ей рассказал, — сказал он. — Значит, она мне сказала, что тоже слышала, а слышала я.

Люди, которые сутки обсуждают между собой одно и то же событие, приносят на опрос не то, что помнят, а то, о чём договорились, и договариваются они не нарочно и сами этого не замечают. Через сутки у трёх соседей одна ночь. Через неделю у них одна ночь и одно мнение о том, кто виноват.

— Ничего, — сказал Хомин в машине. — Бывает.

— Бывает, — согласилась Сыльги.

Она сказала «завтра» во вторник в четыре часа дня. Она помнила, как это сказала, и помнила, что знала тогда всё то же самое, что знала сейчас.

* * *

В отделе её ждали две бумаги.

Первую положила Мин Минги, и там было написано то, что она обещала: одно проникающее, направление снизу вверх и чуть влево, лезвие вошло на девять сантиметров, канал ровный, следов повторного движения нет. Внизу от руки было приписано: «Скажу больше, когда закончу с одеждой».

Вторую положил Ю Хёнчоль, и вторая была хуже.

Нож не был из этой кухни.

В подставке у плиты стояли пять ножей одного набора, дешёвых, с чёрными пластиковыми ручками, стёртых по-разному, как стираются ножи, которыми пользуются шесть лет. Тот, что лежал на столе рядом с солонкой, был шестым и был чужой: другая сталь, другая ручка, другая заточка — заводская, ни разу не правленная. Хёнчоль нашёл коробку от него в шкафу под мойкой, вместе с чеком, и чек был от двадцать третьего января.

Семнадцать дней.

— Сейчас техник обращает внимание, — сказал Хёнчоль в трубку, и по телефону он говорил так же, — что нож был вынут из коробки, а коробка убрана. Не выброшена. Убрана.

— Отпечатки?

— Её. На ручке и на обухе. Больше ничьих.

Сыльги положила трубку и некоторое время смотрела на доску, где висел один лист с фамилией Чо и адресом.

Потом взяла карандаш и приписала под адресом: «нож — 24.01».

* * *

Пол в кухне у балконной двери был вымыт.

Это было в протоколе осмотра и лежало там со вторника, между описанием холодильника и описанием окна, и Сыльги прочитала это во вторник и не остановилась. Теперь она остановилась. Плитка у порожка была светлее остальной, тряпка висела на батарее и была ещё влажной в семь утра, а в ведре под мойкой лежала вторая, скомканная, и её забрали на исследование.

Кровь ушла в шов между плитками и остановилась, дойдя до порожка. Сыльги вспомнила, как это выглядело, и поняла, что видела ровную границу и приняла её за границу.

Она была границей вымытого.

— Донук.

Он подошёл и положил на стол свой лист — тот же самый, с двумя столбиками. Слева, в готовом, прибавилось три строки. Справа первой по-прежнему стояло «Кто был в квартире с часу до семи», и под ней теперь стояла вторая, написанная тем же ровным почерком, которым он писал всё: «Откуда нож».

— Я это уже знаю, — сказала Сыльги.

— Теперь знаете, — сказал Донук.

Он не забрал лист.

— Ещё, — сказал он и показал карандашом в самый низ правого столбика.

Там было написано: «Чашки, п. 17 описи. Экспертиза не назначена».

— Две чашки в раковине, — сказал Донук. — Обе с чаем. Изъяты. Лежат.

Сыльги посмотрела на строку.

Назначить по ним экспертизу стоило бы восемнадцать дней ожидания и одну строку в постановлении, и восемнадцать дней — это ровно тот срок, на который вопрос «кто пил из второй» отодвинул бы всё остальное. Дело было готово. Дело держалось на ноже, на пяти часах и на вымытом полу, и чашки в нём ничего не добавляли, а прибавить могли только время.

— Не назначай, — сказала Сыльги.

Донук постоял ещё секунду.

— Хорошо, — сказал он и ушёл, и лист остался лежать, и строка про чашки в нём осталась в правом столбике.

* * *

Детализация по её номеру пришла к обеду.

С часу ночи до семи двенадцати с телефона Кан Суён был один исходящий: в два четырнадцать, сорок одна секунда, на номер, зарегистрированный на Ю Мирэ, двадцать шесть лет, прописка в Соннамси.

Сорок одна секунда — это не разговор. Это когда одна говорит, а вторая слушает и кладёт трубку.

— Кто такая? — спросил Бомин от доски.

— Пока никто.

Бомин дописал в углу время — тринадцать двадцать девять — и пошёл за ответом на запрос.

Ответ пришёл через час, и в нём было, что Ю Мирэ с ноября числится в кофейне в Кванджин-гу, в двух кварталах от дома Чо, и что в январе она дважды была в женской консультации на Ачжу-ро.

Сыльги прочитала это стоя.

Потом села, взяла бумажный блокнот, написала левой рукой сверху страницы «Ю Мирэ» и три раза подчеркнула, и подчёркивания вышли неровными, потому что она нажимала.

Всё сходилось, и сходилось не туда.

Женщина покупает нож двадцать четвёртого января. Женщина ждёт мужа во втором часу. Женщина бьёт один раз, точно, снизу вверх, туда, куда бьют, если знают, куда бить. Женщина не звонит в полицию пять часов. Женщина звонит другой женщине — той самой другой женщине — и говорит с ней сорок одну секунду. Женщина моет пол. Женщина садится на табурет в коридоре, где сидит всегда, и в семь двенадцать набирает сто двенадцать и говорит ровным голосом, что он на неё шёл.

Это была не оборона. Это готовили.

* * *

Конверт лежал на левом краю стола под сводкой и был самым маленьким предметом на столе.

Он приехал из муниципального архива Кванджин-гу и пролежал в её машине с двадцать второго января: двадцать второго января в машине оказались вещи поважнее, а потом уже не было ничего важного вообще. В отдел она принесла его во вторник и положила сюда.

Сыльги вскрыла его от нечего делать: она ждала звонка из прокуратуры, и надо было чем-то занять две минуты.

Внутри была опись.

Детский дом «Хансоль», Тонджакку, закрыт в две тысячи двадцатом; личные дела воспитанников за тысяча девятьсот восемьдесят девятый — две тысячи двадцатый переданы в архив района; тридцать одна коробка, номера с четыреста двенадцатого по четыреста сорок второй. Не документы. Номера коробок.

Ниже, шестым пунктом, стояло примечание, набранное тем же кеглем, что и всё остальное:

«Выдача личных дел по запросам сторонних организаций и физических лиц производилась в порядке п. 4.2 регламента, с внесением в журнал наименования запрашивающего лица».

Списка в конверте не было.

Сыльги перечитала пункт дважды. Полтора года назад она написала в рапорте, что человек, заказавший состаренный портрет, имел доступ к личному делу Ким Уджина, а значит, круг людей конечен. Рапорт ушёл наверх и вернулся с резолюцией «принять к сведению», и она приняла к сведению.

Она достала бланк, написала левой рукой запрос на выписку из журнала выдачи по личному делу Ким Уджина, тысяча девятьсот восемьдесят девятого года рождения, за весь период хранения, и отнесла его вниз в тот же день, потому что внизу забирали почту до шести.

Потом вернулась и больше о нём не думала.

Прокуратура позвонила в четыре.

Звонил помощник прокурора Ём Чхольсу, с которым она разговаривала раз двадцать за пять лет и ни разу не виделась, и голос у него был как всегда — усталый, вежливый и торопящийся.

— Инспектор Чон. По Чо. Вы идёте по сто пятидесятой?

— Иду.

— Мне сказали, там была оборона.

— Там был нож, купленный за семнадцать дней, — сказала Сыльги. — И пять часов.

— Пять часов — это ещё не умысел, — сказал Ём Чхольсу. — Пять часов — это шок, и защита так и скажет, и суд ей поверит, если Вы не покажете мне, чем она эти пять часов занималась.

— Она мыла пол.

В трубке помолчали.

— Это лучше, — сказал он. — Это сильно лучше. Дайте мне это в пятницу.

— Дам, — сказала Сыльги.

Она положила трубку и осталась сидеть, положив на трубку ладонь.

Она получила то, что хотела получить, и заметила, что не почувствовала ничего, и заметила, что заметила.

* * *

Кан Суён привезли в пятом часу.

Она пришла в том же пальто, застёгнутом на все пуговицы, и села, и положила руки на стол, и очки держала в руке, как держала в коридоре. В комнате было холодно; батарея под окном щёлкнула два раза подряд и замолчала.

— Кан Суён, — сказала Сыльги. — Двадцать четвёртого января Вы купили нож.

— Да.

— Зачем?

— Старые не режут, — сказала Кан Суён. — Я в них не разбираюсь. Взяла который дороже.

— Один?

— Там был набор и был один. Набор дорогой.

— Где Вы его хранили?

Женщина подумала.

— В подставке, — сказала она.

— В подставке пять ножей, и все пять из старого набора. Ваш стоял бы шестым и был бы виден. Он не был виден.

— Значит, в ящике.

— В каком?

— Я не помню, — сказала Кан Суён и надела очки, и посмотрела на Сыльги через них, и стало видно бороздку на переносице, глубокую и белую.

— Кому Вы звонили в два четырнадцать?

Пауза была короткая — та, в которую не успевают придумать, но успевают решить.

— Не помню.

— Сорок одна секунда. Ю Мирэ.

— Не помню, — сказала Кан Суён.

— Кто она Вам?

— Никто.

— Она Вашему мужу никто?

Женщина посмотрела в стол.

— В ванной плитка не доложена, — сказала она.

Сыльги положила ручку.

Она положила её левой рукой, ровно, вдоль края бумаги, и услышала, как это прозвучало в комнате, где было тихо, и это было хорошо: пусть слышит.

— Вы вымыли пол, — сказала она. — Вы сидели пять часов в квартире, где на кухне лежал Ваш муж, и за эти пять часов Вы позвонили одному человеку и вымыли пол. И только потом позвонили нам. Вы понимаете, как это выглядит?

— Я понимаю, — сказала Кан Суён.

— Как это выглядит?

— Как будто я его убила.

— Вы его убили.

— Я его ударила, — сказала Кан Суён. — Один раз. Он на меня шёл.

Она сказала это тем же порядком слов, что и во вторник, и с той же остановкой посередине, как будто снова проверила фразу на слух и снова осталась ею довольна.

— Он начал четыре года назад, — сказала она. — Один ряд положил и бросил. Там надо клей и уровень.

— Кан Суён.

— Я просто говорю, — сказала она.

* * *

Хван Ина спустилась в семь.

Она вошла без стука, посмотрела на доску, где под фамилией Чо теперь висело четыре листа вместо одного, и постояла.

— Оборона? — спросила она.

— Нет.

— Что вместо?

— Часть первая сто пятидесятой, — сказала Сыльги. — Нож куплен за семнадцать дней. Удар один и точный. Пять часов молчания. Звонок постороннему лицу до звонка нам. Вымытый пол.

Капитан слушала, глядя не на неё, а на доску.

— Чего у тебя нет, — сказала она.

— Мотива, оформленного в бумагу. Будет к пятнице.

— Будет, — согласилась Хван Ина.

Вязания у неё в руках не было. Она держала в обеих руках чашку, и это значило, что решение не принято, а если и принято, то не ею.

— Ты быстро, — сказала она.

— Вы это уже говорили.

— Я и повторю.

Она допила и вышла, и у двери, не оборачиваясь, сказала:

— Лампу над восьмым включите. Она сгорит от того, что не горит.

Никто не встал.

* * *

Материал ушёл в прокуратуру в пятницу.

Сыльги закончила в половине девятого, сложила листы, надписала папку, отнесла её вниз и вернулась за курткой. В комнате оставались двое: Ёнбин, который переписывал что-то в углу и делал вид, что ему есть чем заняться, и Хонсун, у которого в углу среднего монитора шёл кошачий стрим, а сам он спал, положив голову на руку, и очки лежали рядом сложенные.

На восьмом столе кружка стояла ручкой к окну, и вокруг неё был светлый круг.

Сыльги дошла до двери, вернулась, протянула руку и щёлкнула выключателем настольной лампы над восьмым столом.

Лампа загорелась.

Ёнбин поднял голову.

— Пусть горит, — сказала Сыльги.

В машине она села, взялась за руль обеими руками и один раз ударила по нему пальцами, и на этот раз не остановила себя, а ударила ещё три раза, ровно, как отбивают такт.

Дело было готово. Дело было хорошее. Женщина купила нож, женщина ждала, женщина ударила, женщина мыла пол, и завтра прокурор прочитает это и не задаст ни одного вопроса, на который у неё не было бы ответа.

Она выехала с парковки и на втором перекрёстке поняла, что весь день ни разу не подумала о двух чашках в раковине, и что чашки в описи стоят под номером семнадцать, и что она сама, своей рукой, написала «две» и пошла дальше.

Глава 4

Февральский свет в секционной был не белый.

Он шёл сверху, из четырёх ламп, и всё, что под ним лежало, становилось цвета цинковых белил, разведённых до синевы, — того самого цвета, который начинающие берут прямо из тюбика и потом всю жизнь удивляются, почему у них лица как из гипса. Живому под этими лампами тоже достаётся. У Мин Минги руки были синеватые до запястья, а дальше, где кончалась перчатка, нормальные.

Монджу отметил это и остался стоять у двери: дальше двери его сюда не звали.

— Господин Ким, — сказала Минги, не оборачиваясь. — Идите сюда. Мне нужен человек, который смотрит.

На столе лежала не одежда — лежали фотографии одежды, разложенные в два ряда, и футболка на них была развёрнута и подсвечена сбоку.

— Смотрите на складки, — сказала Минги. — Не на пятно. На складки.

Монджу посмотрел на складки.

Ткань на груди была собрана в горсть — не смята, а именно собрана, лучами, и лучи сходились в одну точку чуть левее середины, на уровне грудины. Он видел такое сто раз, но не на фотографиях: так собирается рубашка, когда её берут в кулак спереди. По тому, куда шли лучи, было видно и второе — что тянули не на себя, а вниз.

— Кто-то держал его за футболку и тянул вниз, — сказал Монджу.

— Держал правой рукой, стоя лицом. Дальше, — сказала Минги и подвинула вторую фотографию.

На ней было правое предплечье покойного, снятое в косом свете: четыре бледных овала с внутренней стороны, в ряд, и пятый, отдельно, с другой стороны руки.

— Захват, — сказала Минги. — Расстояние между вторым и третьим — восемнадцать миллиметров. Между третьим и четвёртым — семнадцать. Это узкая кисть. У Кан Суён кисть широкая, я мерила: у неё то же расстояние двадцать три и двадцать два.

— То есть это не она.

— Я этого не сказала. Я сказала, что это не её рука. — Минги натянула перчатку поверх печатки на большом пальце, не снимая её, и взяла третью фотографию. — И вот это.

Третья была порожком балконной двери и кровью, ушедшей в шов между плитками.

— Здесь, — сказала Минги и показала мизинцем, не касаясь. — Отпечаток колена. И вот здесь, в двадцати сантиметрах, — край стопы. Босой. Двести тридцать пять, плюс-минус пять. У Кан Суён двести сорок пять, и она в тапках, и обе тапки на месте.

Монджу смотрел на снимок долго.

— Господин Ким, — сказала Минги. — Я вам сейчас скажу одну фразу, и вы её передадите инспектору Чон. Мне она её по телефону договорить не даст. В квартире было двое, кроме него. Я не знаю кто. Я знаю сколько.

* * *

Инспектор Чон дала договорить.

Она выслушала это стоя у доски, где под фамилией Чо висело уже семь листов, и не сказала ни слова, пока Монджу не кончил. Потом сказала:

— Материал ушёл в пятницу.

— Да.

— Сегодня среда.

— Да, — сказал Монджу.

Она посмотрела на доску, потом на восьмой стол, где горела лампа, потом опять на доску.

— Проверка показаний на месте, — сказала она. — В четверг. С защитником. Вы поедете как специалист и будете задавать вопросы только через меня.

— Хорошо.

— Господин Ким.

Он остановился в дверях.

— Не спрашивайте её, что было, — сказала инспектор Чон. — Про то, что было, я спрошу сама.

Монджу подумал, что это, вероятно, самая точная инструкция, какую он получал от полиции за восемь месяцев, и что она была дана не для того, чтобы его ограничить, а для того, чтобы ему не мешали.

Он не стал этого говорить.

* * *

В четверг в квартире было девять человек, и от этого она стала маленькой.

Кан Суён привезли в половине одиннадцатого. Она вошла в свою прихожую, остановилась, посмотрела на вешалку, где висело её же пальто — второе, домашнее, — и сказала вешалке:

— Ой.

Защитник у неё был назначенный, молодой, в хорошем пальто, и он всю дорогу что-то писал в телефоне и в квартире тоже писал.

Монджу поставил стул у стены в коридоре, сел, положил на колени планшет с бумагой и не стал ничего доставать, кроме карандаша. В кухню он не пошёл.

Кухня была четыре с половиной шага в длину и три в ширину. Стол у окна, два табурета задвинуты, третий стоит боком. Холодильник у входа, справа, если войти, — высокий, старый, с магнитами. За холодильником, если стоять у стола, не видно ничего: ни двери в коридор, ни половины прихожей. Балконная дверь — напротив, с порожком, и порожек светлее плитки.

Он нарисовал это за две минуты — сверху, как рисуют план, — и повёл карандашом от стола к двери, проверяя, что закрывает холодильник, и линия у него получилась короче, чем он ожидал.

Он стёр её и провёл заново.

— Кан Суён, — сказала инспектор Чон. — Покажите, где Вы стояли, когда он вошёл.

Женщина встала к столу, спиной к окну.

— Здесь.

— Он вошёл откуда?

— Оттуда, — сказала она и показала на дверь в коридор.

— Что было дальше?

— Он сказал, что я ему всю жизнь.

— Где он в этот момент был?

— Там же, — сказала Кан Суён. — В дверях.

Инспектор Чон посмотрела на Монджу. Монджу поднял два пальца — не всю руку, два пальца, — и она сказала:

— Одну минуту. Господин Ким.

Он не встал со стула.

— Вы стояли здесь, — сказал он. — Вы не двигались?

— Нет.

— Ни разу?

— Я взяла нож. Он на столе лежал. Я взяла и всё.

— То есть Вы стояли здесь, — сказал Монджу и не показал рукой: показывать было незачем.

— Здесь.

— Хорошо. Он сказал про жизнь из дверей. Что было потом?

— Потом он поднял руку.

— Какую?

— Правую, — сказала Кан Суён.

— Насколько поднял?

Женщина показала: до плеча, ладонью вперёд.

— И Вы это видели.

— Видела.

— Он в этот момент стоял где?

Кан Суён обернулась, посмотрела на кухню, как смотрят в комнате, в которой прожили одиннадцать лет и которую нужно описать чужим людям, и сказала:

— У балкона.

В коридоре кто-то переступил, и заскрипела половица.

— У балкона, — повторил Монджу.

— Да. Спиной к балкону. Я его видела.

Монджу посмотрел на свой план.

От двери в коридор до балконной двери было три с половиной шага по прямой, и прямая эта шла мимо холодильника. Человек, стоящий у стола спиной к окну, видит балконную дверь целиком и не видит дверь в коридор совсем: холодильник закрывает её от косяка до косяка.

— Он говорил из дверей, — сказал Монджу. — И поднимал руку у балкона.

— Да.

— Между дверью и балконом три с половиной шага.

— Ну.

— Вы слышали голос из дверей. Это Вы могли. Оттуда всё слышно, там четыре метра. Но человека в дверях Вы с этого места не видите, Кан Суён. Его закрывает холодильник. Встаньте, пожалуйста, где стоите, и посмотрите на дверь.

Женщина посмотрела на дверь.

Она смотрела на неё довольно долго, и защитник перестал писать в телефоне.

— И ещё, — сказал Монджу. — Вы говорите, что не двигались. Тогда есть только одно место, откуда видно и то и другое. Оно вот здесь. — Он поднял карандаш и провёл им в воздухе короткую линию, ведя от порожка вбок, к стене. — Полтора шага от Вас, у балкона, спиной к плите. Оттуда видно и дверь, и балкон, и лицо.

Кан Суён надела очки.

— Я там не стояла, — сказала она.

— Я знаю, — сказал Монджу.

* * *

Дальше нужно было показать, а не сказать, потому что сказанное в протоколе выглядит как мнение специалиста, а специалист по чужим лицам в протоколе о геометрии кухни выглядит смешно.

Монджу взял чистый лист.

Он не стал рисовать план. План уже был, и план ничего не доказывал: сверху видно всё, и потому сверху не видно ничего. Он поставил лист вертикально и начал рисовать кухню так, как её видит человек ростом метр пятьдесят восемь, стоящий у стола спиной к окну.

Сначала холодильник — не весь, а его край, вертикалью, и вертикаль эта пошла от нижнего обреза листа до верхнего: вблизи холодильник заслоняет всё. Потом узкая полоса стены справа от него. Потом балконная дверь целиком, с порожком и с рамой, и за ней светлое. Потом — ничего. Там, где должна была быть дверь в коридор, у него на листе была плоскость холодильника, и он специально провёл по ней два раза углом грифеля, чтобы она была плотной.

Он подписал внизу мелко: «от стола».

Второй лист он начал с того же порожка.

Отсюда, от балкона, всё стояло иначе. Холодильник уходил вправо и вбок и переставал мешать; дверной проём в коридор открывался целиком, от косяка до косяка; и в проёме помещался человек — целиком, до пояса, с лицом и с обеими руками.

Он вёл карандашом линию от порожка к стене — и линия обрывается: Кан Суён встаёт со стула и идёт к балкону.