- -
- 100%
- +
— Хорошо. Дверь открылась. Какая?
— Задняя. Ближняя ко мне.
— Дверь открылась сама или её открыли?
— Изнутри, — сказала Ким Севон. — Толкнули изнутри, она пошла на меня.
— И в этот момент — голос. Откуда он шёл?
Она открыла рот и закрыла.
— Не торопитесь, — сказал Монджу. — Не вспоминайте слова. Вспоминайте, куда Вы дёрнули головой.
Ким Севон сидела и смотрела в стол, и вдруг подняла руку и показала вбок и вниз — на уровень своего колена, вперёд и влево.
— Оттуда, — сказала она. — Снизу. Он был в машине и сидел.
— Сколько шагов от Вас до этого места?
— Полтора. Может, два.
Монджу поставил вторую точку на листе — в машине, у ближней задней двери, — и провёл от неё к первой короткую линию, и подписал: «1».
— В машине пахло чем-нибудь?
— Освежителем, — сказала Ким Севон. — Такой, знаете, ёлочка. И ещё чем-то химическим, но не бензином. Сладким.
— Сиденье под Вами было какое?
— Скользкое. Не ткань. И холодное.
— Чехлы?
— Не знаю, — сказала она и подумала. — Наверное, чехлы. Оно было холодное, а ехали мы почти час, и оно так и не согрелось подо мной. Значит, что-то такое.
Монджу записал на полях два слова и не стал говорить, что оба ничего не дадут: чехлов из кожзаменителя в Сеуле столько же, сколько машин, а ёлочку продают на каждой заправке. Он записал их потому, что человек, которого записывают, продолжает вспоминать, а человек, которого перебивают, останавливается.
— Хорошо. Теперь куртка, — сказал он.
— Да.
— Куртка пришла откуда?
— Сзади, — сказала Ким Севон.
Она сказала это сразу, без паузы, и на этом слове у неё в первый раз изменился голос — не дрогнул, а стал тише, как будто она сама себя услышала.
— Сзади и сверху, — сказала она. — Мне её надели через голову, сверху вниз, и руки прижали. Сзади.
Монджу не поднял головы.
Он поставил третью точку — за спиной у первой, в полушаге, — и провёл от неё стрелку.
— Между тем, как открылась дверь, и тем, как на Вас надели куртку, сколько прошло?
— Нисколько.
— Одну секунду? Две?
— Нисколько, — сказала Ким Севон. — Это было одно движение. Дверь пошла на меня, и сразу стало темно.
Монджу положил карандаш.
На листе у него было три точки: она, машина и то, что было за спиной. Между второй и третьей — полтора шага вперёд, разворот на сто восемьдесят градусов, полтора шага назад и куртка через голову, натянутая сверху вниз двумя руками; и всё это — за то время, за которое открывающаяся дверь доходит до человека, стоящего в полутора шагах.
Он подвинул лист так, чтобы ей было видно.
— Смотрите, — сказал он. — Вот Вы. Вот дверь и голос. Вот куртка. Поправьте меня, если я поставил не так.
Ким Севон посмотрела.
Потом взяла карандаш — он отдал его сразу — и передвинула точку куртки на сантиметр правее.
— Он был чуть справа, — сказала она. — Не ровно сзади. Справа сзади.
— Хорошо, — сказал Монджу. — Тогда у меня вопрос, и это единственный вопрос, который я Вам сегодня задам про людей. Человек, который сидел в машине и говорил, — мог ли он за это время выйти, обойти Вас и оказаться у Вас за правым плечом?
В комнате было очень тихо.
— Нет, — сказала Ким Севон.
* * *
Дальше они делали площадку, и это заняло сорок минут.
Монджу нарисовал её со слов: гравий, сосны с одной стороны, съезд к воде с другой. Он не спрашивал ни о чём, кроме звуков и направлений, и она отвечала точно, и один раз поправила его на восемьдесят сантиметров.
— Голос был отсюда, — сказала она и показала на лист. — Он стоял вот тут и говорил.
— Всё время оттуда?
— Он ходил. Но он всё время говорил, и я поэтому знала, где он.
— А когда он молчал?
— Он не молчал, — сказала Ким Севон.
Монджу отметил это на полях: «говорит непрерывно». Люди, которые говорят непрерывно, редко это замечают за собой; зато их всегда слышно, и в темноте они превращаются в единственную точку, которая есть.
— Теперь другое, — сказал он. — Гравий. По гравию слышно шаги?
— Слышно. Очень.
— Пока он говорил и ходил — Вы слышали гравий ещё где-нибудь?
Ким Севон сидела не двигаясь.
— Да, — сказала она.
— Где?
Она подняла руку и показала — далеко в сторону, почти за спину, туда, где на его листе стояли сосны.
— Там, — сказала она. — Всё время в одном месте. Он там переступал. Знаете, как переступают, когда стоят долго и мёрзнут: с ноги на ногу, и гравий чуть-чуть. Я это слышала, наверное, раз десять. И один раз он сморкнулся.
— Он что-нибудь сказал?
— Ни разу, — сказала Ким Севон. — Ни одного слова. Он просто там стоял.
Монджу поставил на листе четвёртую точку — в стороне, у сосен, — и обвёл её кружком, и держал карандаш над бумагой ещё секунду, и не написал рядом ничего.
* * *
— Скажите мне это словами, — попросила Ким Севон, когда он собрал листы. — Пожалуйста. Мне нужно словами.
Монджу положил планшет на колени.
— В ту минуту, когда на Вас надели куртку, — сказал он, — голос был в машине, слева и ниже Вас, а руки были справа сзади. Между этими двумя местами нельзя оказаться за одно движение. Значит, рук и голоса было двое.
— Да, — сказала Ким Севон.
— На площадке голос всё время говорил и всё время двигался. И всё это время в стороне у сосен кто-то переступал на месте.
— Да.
— Вы не видели ни одного лица, — сказал Монджу. — Зато Вы всё время знали, где кто стоит. Это не хуже. Это, честно говоря, полезнее.
Ким Севон посмотрела на свои руки.
— То есть я не сошла с ума, — сказала она.
— Вы ни разу и не начинали, — сказал Монджу.
Она кивнула и вытерла лицо рукавом, и рукав был закушен и мокрый, и она сделала это быстро и сердито, как делают, когда злятся на себя, а не на других.
— А кто он? — спросила она. — Второй.
— Я не знаю.
— А что Вы знаете?
Монджу подумал.
— Что он не боялся замёрзнуть, — сказал он. — Что он стоял там, куда его поставили, и стоял долго, и не подошёл ни разу, и не сказал ни слова, и никуда не ушёл. Человек, который делает это по своему решению, обычно перестаёт стоять и начинает что-нибудь делать. Он не начал.
* * *
На лестнице инспектор Чон остановилась на площадке между этажами.
— Это в дело не поставишь, — сказала она.
— Не поставишь.
— Защита скажет, что Вы задавали наводящие. И будет права наполовину: Вы их задавали.
— Задавал, — сказал Монджу. — Я спрашивал, где что было, и это наводящие вопросы о пространстве. Про людей я спросил один раз, и один раз она ответила «нет».
Инспектор Чон посмотрела на его листы. Он держал их так, чтобы было видно: четыре точки, стрелка, круг у сосен.
— Значит, так, — сказала она. — Второй нам ничего не даст. Ни следов, ни голоса, ни лица. Мы можем его искать только через первого.
— Да.
— А первый у нас — двадцать восемь человек, которые в субботу ушли из ресторана все сразу и дружно.
Она пошла вниз, и на середине пролёта сказала, не оборачиваясь:
— Двадцать восемь человек, господин Ким. Вы вообще видели когда-нибудь, чтобы двадцать восемь человек ушли из ресторана все сразу?
— Нет, — сказал Монджу. — Я видел, как двадцать восемь человек одинаково рассказывают про выставку, на которой были все. Это бывает, когда кто-то один сказал им, что там было, и сказал первым.
Инспектор Чон остановилась на нижней ступеньке.
— И это ничего не доказывает, — сказала она.
— Ничего, — согласился Монджу. — Это только объясняет, почему они не путаются.
В отделе она положила его листы на стол и позвала Донука.
Донук пришёл со своим листом, посмотрел на четыре точки, на стрелку и на кружок у сосен, и ничего не спросил. Он взял карандаш и вписал в правый столбик новую строку, ниже трёх прежних.
«Кто стоял у сосен».
— Это не улика, — сказала инспектор Чон.
— Я не спорю, — сказал Донук. — Я просто веду.
Он подумал и добавил ещё одну строку, последнюю:
«Кто вернулся за курткой».
* * *
Монджу вышел за ней на улицу.
Была середина апреля, и во дворе цвело то дерево, которое цветёт первым и потом весь год стоит никаким; лепестки лежали на капоте машины и на асфальте, и были они не белые, а чуть тёплые, ближе к неаполитанской, и он это отметил и понял, что за последний час не отмечал ничего.
Глава 9
Двадцать шесть человек опросили за четыре дня.
Двадцать восемь было в зале. Одна — Ким Севон. Одна — Мён Харин, которая ушла в десять десять на смену и потому в субботнем вечере не участвовала с того момента, когда он стал иметь значение. Оставалось двадцать шесть, и все двадцать шесть пришли, когда их позвали, пришли вовремя, разговаривали вежливо и отвечали полно.
Это и было первое, что не понравилось Сыльги.
Она вела допросы одиннадцать лет и знала, как ведёт себя группа молодых людей, которых вызвали по делу об их однокурснице. Двое не приходят и переносят. Один приходит с родителем. Один приходит с адвокатом: у отца есть знакомый адвокат, и отец настоял. Трое говорят «я не помню» — они и вправду не помнят и боятся сказать неправду. Двое врут по мелочи — про то, сколько выпили, — и потом краснеют.
Здесь не было ничего из этого.
Здесь двадцать шесть человек по очереди садились на стул и рассказывали один и тот же вечер.
О Кванмин, двадцать два года, сел, положил руки на колени и рассказал вечер.
— Мы пришли к шести. Сначала сидели по кучкам, потом Кюсоп всех пересадил, а то, говорит, неинтересно. Часов в восемь принесли горячее. Потом Ким Джону пел, он всегда поёт. Потом мы фотографировались, потом ещё сидели, потом вышли все вместе.
— Кто где сидел?
— Я сидел с краю у окна, — сказал О Кванмин. — Со мной Кук Джису и ещё двое.
— Кто-нибудь выходил надолго?
— Нет.
— Уверены?
— Уверен, — сказал О Кванмин. — Мы бы заметили.
Кук Джису, двадцать один год, села, положила руки на колени и рассказала вечер.
— Мы пришли к шести. Сначала по кучкам, потом Кюсоп нас пересадил. В восемь горячее. Потом Джону пел. Потом фотографировались. Потом вышли все вместе.
— Кто где сидел?
— Я с краю у окна, — сказала Кук Джису. — Со мной Кванмин и ещё двое.
— Кто-нибудь выходил надолго?
— Нет. Мы бы заметили.
Сыльги отложила ручку.
— Кук Джису, — сказала она. — Скажите мне, что было между горячим и песней.
Девочка подумала.
— Мы сидели, — сказала она.
— Что делали?
— Ели. Разговаривали.
— О чём?
— Не помню, — сказала Кук Джису. — Это же час прошёл.
— Час, — сказала Сыльги. — А песню Вы помните.
— Ну её же все помнят.
Вот это и было всё, и это было честно, и с этим ничего нельзя было сделать. У них у всех было одно и то же: четыре ярких куска и провалы между ними, а провалы заполнены не памятью, а уверенностью, что раз никто не выходил, значит, никто не выходил.
* * *
К четвергу Бомин свёл всё в таблицу, и таблица легла на стол, и Сыльги смотрела на неё двадцать минут.
Слева — двадцать шесть фамилий. Сверху — время, с шести вечера до полуночи, по получасам. В клетках — где человек был и кто это подтверждает.
Не было ни одной пустой клетки.
Каждый из двадцати шести был подтверждён минимум двумя другими в каждом получасе. Каждый из двадцати шести подтверждал минимум двоих. Между шестью и одиннадцатью не нашлось ни одного промежутка, в котором хоть кто-нибудь оставался бы неучтённым дольше восьми минут — и восемь минут были у одного, который ходил в туалет и которого видели двое на входе и двое на выходе.
— Красиво, — сказал Хомин.
— Очень, — сказала Сыльги.
Она провела пальцем по строке и остановилась.
— Хомин. Ты в субботу вечером был где?
— Дома.
— Кто подтвердит?
Хомин подумал.
— Никто, — сказал он. — Я один живу.
— Вот, — сказала Сыльги.
Она встала и подошла к доске.
Двадцать шесть человек, из которых у двадцати шести есть алиби на каждые полчаса пятичасового вечера, — это не двадцать шесть невиновных. Это двадцать шесть человек, которые за прошедшую неделю очень хорошо вспомнили субботу. Живая память так не выглядит. Живая память дырявая: человек не знает, где он был между половиной девятого и девятью, потому что между половиной девятого и девятью он просто сидел.
— Они не врут, — сказала Сыльги. — Это хуже. Они говорят правду, которую выучили вместе.
— Тогда мы их не сломаем, — сказал Хомин.
— Не сломаем, — согласилась она. — Мы их и не будем.
* * *
В пятницу пришёл ответ по группе.
Группа в мессенджере называлась «Курс 21 — встреча» и была создана за три недели до субботы. В ней было двадцать девять участников: двадцать восемь пришедших и один, который в итоге не пришёл. Переписка была обычная: кто идёт, кто не идёт, сколько скидываться, у кого аллергия.
В два часа семь минут ночи с субботы на воскресенье в группе появилось одно сообщение.
Написал его Нам Кюсоп.
«Всем. Если будут спрашивать про вчера: мы вышли все вместе около одиннадцати и разошлись у перехода. Так и было. Ничего не придумывайте».
Ниже стояло семнадцать «хорошо», четыре пальца вверх и одно «а что случилось?», на которое никто не ответил.
Сыльги прочитала это четыре раза.
Гениальность была в трёх словах: «Так и было». Он не просил врать. Он не сочинял им версию. Он взял правду — они действительно вышли вместе около одиннадцати и действительно разошлись у перехода — и вложил её всем в рот заранее, за девять часов до первого вопроса и за трое суток до первого допроса. И теперь двадцать шесть человек рассказывали правду, и правда эта была одна на всех и сделана не ими.
— Два ноль семь ночи, — сказала она вслух. — Ким Севон нашли в пять сорок. Он написал это за три с половиной часа до того, как её вообще кто-то нашёл.
В комнате стало тихо.
— Он мог узнать, — сказал Бомин осторожно. — Кто-нибудь мог написать ему раньше.
— Кто? Она была на площадке одна.
Бомин записал время в углу планшета и больше ничего не сказал.
* * *
Нам Кюсопа вызвали на понедельник.
Он пришёл в десять, за пятнадцать минут до назначенного, в чистой рубашке, и первое, что он сделал, сев, — это перевернул руку и посмотрел на часы. Часы у него были надеты циферблатом внутрь, к запястью, и, чтобы взглянуть на них, он выворачивал предплечье наружу, и от этого простое движение выглядело как жест.
— Нам Кюсоп, двадцать два года. Вы организовывали встречу.
— Я, — сказал он. — Я и в прошлом году организовывал. Меня выбирали старостой два раза, и в этом году осенью снова будут выборы, так что, скорее всего, и на следующий год я.
— Вы платили за всех.
— Наличными, — сказал Нам Кюсоп. — Так проще: собрать со всех потом всё равно не выйдет, а если платить по одному, там сорок минут у кассы. Я заплатил, а кто вернул, тот вернул.
— Сколько вернули?
Он подумал.
— Человек десять, — сказал он.
— То есть шестнадцать человек Вам должны.
— Это не так называется, — сказал Нам Кюсоп и улыбнулся вежливо. — Меня осенью опять будут выбирать. Если бы я считал, кто мне сколько должен, меня бы не выбирали.
Сыльги посмотрела на него.
— Расскажите про два часа семь минут ночи.
Он не переменился в лице. Он даже не помолчал.
— Я написал в группу, — сказал он. — Я утром понял, что глупо получилось.
— Что Вы поняли в два часа ночи?
— Что Севон не отвечает, — сказал он. — Я ей писал в час и в два, и она не читала. И я испугался, что с ней что-то, и что нас всех будут спрашивать, и что кто-нибудь скажет что-нибудь не то. У нас есть двое, которые всегда говорят не то. И я написал, чтобы все говорили как было.
— Зачем предупреждать двадцать восемь человек, если Вы просто испугались за одного?
— Она хотела сказать, — начал Нам Кюсоп, — то есть, простите, Вы хотите спросить, откуда я знал, что что-то случилось.
— Я это и спросила.
— Я не знал, — сказал он. — Я боялся. Это разные вещи.
Он сказал это спокойно и правильно, и Сыльги подумала, что фразу «это разные вещи» она за последнюю неделю слышала уже дважды и что в первый раз её сказал Хёнчоль и она была правдой.
— Вы предлагали проводить её до остановки.
— Предлагал. Она отказалась.
— Куда Вы пошли?
— К парковке. Направо.
— У Вас есть машина?
— Нет, — сказал Нам Кюсоп. — У меня нет прав.
— Тогда зачем Вы пошли к парковке?
Он посмотрел на неё, и это был первый раз, когда он посмотрел прямо и держал взгляд.
— Там короче до метро, — сказал он. — Через двор.
* * *
После него допросили ещё четверых, и все четверо сказали то же самое, что говорили раньше, и один добавил, что Кюсоп «нормальный, он всегда всё организует».
Вечером Сыльги стояла у доски и смотрела на таблицу.
Прямых оснований не было ни на грамм. Сообщение в два ноль семь — не улика; ему в суде объяснят, что молодой человек беспокоился о девушке. Оплата наличными — не улика. Отсутствие прав — вообще не улика, а наоборот: без прав он никого никуда не отвёз.
Кроме того, оставалось второе, и второе было главное. Если Нам Кюсоп в одиннадцать ноль пять пошёл к парковке и через двадцать минут был в машине у остановки, то за рулём был не он.
Кто-то стоял в стороне у сосен и переступал с ноги на ногу, и не сказал ни одного слова, и не подошёл, и никуда не ушёл.
— Хомин, — сказала она. — Завтра берём адрес по Пак Унсику, там условка и мы обещали проверить. Патруль вызван, поедешь…
Она остановилась.
Она остановилась на середине фразы, потому что услышала, что собиралась сказать, и обнаружила, что не говорит этого с января. Она не говорила, кто идёт первым. Ей не приходилось.
— …в девять, — договорила она.
— Есть, — сказал Хомин.
Он сказал это спокойно и стал надевать ветровку, и Сыльги отвернулась к доске и подумала о другом: назавтра было двадцать шесть подтверждённых алиби, а адрес по Пак Унсику был на шесть минут работы.
* * *
Ём Чхольсу сказал ей по телефону то, что она знала и без него.
— Образец Вы у него не возьмёте.
— Я знаю.
— Вы знаете, — сказал Ём Чхольсу. — Тогда я всё-таки скажу вслух, чтобы Вы не написали мне постановление, которое я верну. У Вас на него нет ничего. У Вас есть сообщение в мессенджере, в котором он просит говорить правду, и то, что он заплатил за ужин. Он не судим, у него нет прав, у него алиби на весь вечер, подтверждённое двадцатью пятью людьми, и его никто не опознаёт: опознавать нечем. Если Вы принесёте мне это, я откажу, и я откажу правильно.
— А если он даст добровольно?
— Он не даст, — сказал Ём Чхольсу. — А если даст, я Вам это в суде разнесу за него сам. У меня будет двадцать два года, отсутствие защитника и слово «добровольно» в протоколе. Инспектор. Найдите второго.
* * *
В четверг Сыльги поехала к Ким Севон: она обещала приезжать раз в неделю, и раз в неделю уже наступило.
Ким Севон открыла, поставила чайник и села, и Сыльги в первый раз увидела у неё на столе учебники.
— Я на семинар не пошла, — сказала Ким Севон. — Но я читаю. Я думала, что не смогу читать, а читать как раз можно.
— Хорошо.
— Как там?
Сыльги посмотрела на неё.
Правильный ответ существовал и был написан в инструкции: работа ведётся, о результатах будет сообщено. Она произносила его сотни раз и знала, как он звучит на той стороне стола.
— Двадцать шесть человек рассказывают один и тот же вечер одними и теми же словами, — сказала она. — Я не могу их на этом поймать, потому что они говорят правду. Мне нужен второй, а второго нет ни в одной бумаге. Пока — так.
Ким Севон помолчала.
— Это лучше, — сказала она.
— Что лучше?
— Когда говорят, что есть, — сказала Ким Севон. — Мне в больнице всё время говорили, что всё будет хорошо. Я семь раз слышала за два дня. Я считала.
* * *
Мён Харин пришла сама, в пятницу, и пришла не вовремя: у неё была смена в двенадцать, а она явилась в половине двенадцатого.
Она была круглоплечая, в свитере с растянутыми рукавами, и всё время держала руки в рукавах.
— Я, наверное, зря, — сказала она. — Я не свидетель. Я ушла в десять десять.
— Садитесь.
— Я правда ушла в десять десять, — сказала Мён Харин, садясь. — У меня в десять сорок смена, я всегда ухожу заранее. Я не свидетель.
Сыльги придвинула стул и села к ней лицом.
— Мён Харин. За четыре часа до того, как Вы ушли, в том зале сидели двадцать восемь человек. Вы там были три часа. Расскажите мне, кто где сидел.
— Это можно, — сказала Мён Харин с облегчением.
Она рассказывала двадцать минут и рассказывала хорошо: она помнила, кто пересаживался, кто выходил курить, кто с кем не разговаривал и почему. Она не помнила ни одного времени.
— Во сколько выходил Нам Кюсоп?
— Я не смотрю на часы, — сказала Мён Харин. — Я снимаю.
— Что снимаете?
— Всё, — сказала она. — Я всё снимаю. Секунд по пять, по десять. Просто так, я потом не смотрю. У меня их там тысячи четыре, я ни одно не удаляла с одиннадцатого класса.
Сыльги медленно положила ручку.
— В субботу Вы снимали?
— Ну конечно, — сказала Мён Харин. — Там же все были.
Она достала телефон и стала листать, придерживая его двумя пальцами, и лицо у неё было такое, будто она делает одолжение, о котором её никто не просил.
— Вот, — сказала она. — Тут семь штук. Четыре в зале, одно в коридоре, два во дворе, когда я уходила.
— Мён Харин.
— Да?
— Вы свидетель, — сказала Сыльги.
Глава 10
У Мён Харин было четыре тысячи роликов, и она не посмотрела ни одного.
Монджу услышал это в коридоре, мимоходом, от Бомина, и потом весь день возвращался к этой цифре. Четыре тысячи раз человек поднимал телефон — происходящее казалось ему стоящим того, чтобы остаться, — и ни разу не захотел на это посмотреть. Значит, дело было не в том, чтобы потом смотреть. Дело было в том, чтобы происходящее не пропало. Она восемь лет складывала мир в коробку и ни разу её не открыла, и в конце концов коробку открыли за неё, и в ней лежало то, чего она сама не видела.
Он подумал, что не знает ни одного художника, который делал бы иначе. Папки с набросками стоят у всех, и никто в них не лезет; лезут, когда что-нибудь случается.
Семь роликов Мён Харин заняли на диске четыре с половиной минуты.
Хонсун разложил их по секундам на трёх мониторах и три дня почти не разговаривал, а на четвёртый начал разговаривать с монитором, и это значило, что он что-то нашёл.
Четыре ролика из зала были бесполезны, и Монджу это понял сразу: там были лица, много лиц, все двадцать восемь, но все они были внутри — за столом, с палочками, с телефонами, с раскрытыми ртами. Два дворовых были сняты на ходу, смазаны и тёмные.
Впрочем, одно в зальных роликах было.
На третьем, снятом в двадцать один пятьдесят пять, в глубине кадра, за чужими головами, было видно Нам Кюсопа: он сидел вполоборота, слушал соседа, кивал — и в какой-то момент вывернул левое предплечье наружу и посмотрел на часы, надетые циферблатом внутрь.
На четвёртом, снятом в двадцать два ноль восемь, он сделал это ещё раз.
Монджу отметил оба времени и отдал их Бомину, и Бомин записал их в углу планшета, и на этом всё: смотреть на часы не запрещено, и человек, ждущий конца вечера, смотрит на них десять раз. Тринадцать минут между двумя взглядами ничего не значили.
Они значили только, что между двадцать один пятьдесят пять и двадцать два ноль восемь человек, сидевший за столом, дважды хотел знать, который час, — а в тамбуре в это время стоял тот, кого он не мог видеть от стола.
Оставался пятый: коридор.
Девять секунд.
Мён Харин снимала его в двадцать два ноль девять, идя к выходу, держа телефон в опущенной руке, — она снимала, кажется, свои же ботинки и пол, — и на пятой секунде подняла телефон, чтобы посмотреть время, и кадр поехал вверх и вбок, и в него попал конец коридора.
В конце коридора была стеклянная перегородка тамбура. За ней стоял торговый автомат, а слева от автомата — тёмное окно во двор, и ночью такое окно работает зеркалом.
В зеркале был человек.
* * *
— Он маленький, — сказал Хонсун, не оборачиваясь. — В смысле, в кадре. Он занимает сорок один пиксель по высоте. Извини.
Он сказал «извини» монитору.
— Сорок один — это ничего, — продолжил он. — Это вообще ничего. Но он там девять секунд, и камера едет, и в этом всё дело: когда камера едет, каждый кадр берёт кусочек по-своему, и если их сложить правильно, из тридцати плохих кадров выходит один нормальный. Не в четыре раза, конечно, но раза в два. Это называется…
— По-корейски, Хонсун, — сказала инспектор Чон от доски.