Инокровец: Последняя воля Белой Луны

— Ха, это еще цветочки! — хохотнул возчик. — Еще разбойников остерегайся. Эти подонки хуже чудовищ и Темных вместе взятых. За пару чешуек глотку любому перережут — женщине, ребенку, да хоть просто ради забавы. Поэтому, парень, держи ухо востро и всяким сомнительным личностям не доверяй. Угроза может подстерегать в любое время суток — днем на дороге, ночью в лесу.

— Спасибо, я учту это, — насторожился Джон, чувствуя, как мир вдруг стал шире и страшнее, чем леса Чистой.

— Да не за что, — добродушно отмахнулся мужик, а потом его взгляд упал на ножны у ног пассажира: — А этот меч у тебя… Ты сражаться-то умеешь или так, для понта таскаешь?

— Да у одного местного выменял на мясо — ржавенький, туповатый, но хотя бы не с голыми руками, верно? — ухмыльнулся юноша. — Воин я из себя так себе, можно сказать никогда и не сражался вживую, только по чучелам лупил, но планирую овладеть клинком с лихвой, — с уверенностью в себе заявил он, вспоминая Темных.

— Дело хорошее. Владение оружием в наше время ценится — для самообороны, для защиты близких. Ну и заработать, как я уже сказал, можно — наемники в городах нужны.

— Буду иметь в виду твои слова, спасибо за полезный разговор.

— Да не за что. Дорога-то не близкая, надо как-то время убивать, да и мне в пути приятно с кем-нибудь поговорить, — слегка улыбнулся возчик, почесывая бороду. — А и это, насчет меча твоего… Там слева от тебя сундучок лежит, открой его и найди там точило — можешь взять, воспользоваться, если надо, могу объяснить, как правильно делать — был у меня опыт, кузнецу помогал.

— Спасибо огромное, — доставая небольшой инструмент для заточки — камень с кожаным чехлом — поблагодарил Джон, а затем решил поинтересоваться: — А долго нам ехать до следующей остановки?

— Через несколько часов будет одно поселение, я в нем обычно ночую. Там-то мы и остановимся на время, — спокойно ответил тот.

— Отлично, а то у меня уже все болит от этой езды — спина ноет, зад онемел.

— Понимаю, — усмехнулся мужик и устремив взор вперед, добавил: — Меня Урих звать, если что.

— А меня Джон.

— Ну вот и познакомились, а то едем в такую даль, а как звать друг друга и не знаем, — ухмыльнувшись, подытожил тот и затих.

Джон же ударился в размышления об услышанном от его нового знакомого и стал переваривать информацию, попутно затачивая свой старенький меч — скрежет камня о сталь успокаивал. Гадал о том, как выглядят эти таинственные создания ночи? Пускай ему было интересно увидеть вживую одно из таких созданий — проверить байки на деле, — но страх погибнуть от лап чудовища был выше, поэтому отбросив эти мысли дабы не пугать себя понапрасну, он стал планировать дальнейшие действия. Согласно плану, парень должен был доехать с Урихом до Багрового Дуба, а от него добраться своим ходом к месту на карте…

18 Апреля. Вечер. Поселение Широкий Холм…

К вечеру Урих и Джон наконец достигли первой остановки — небольшого поселения Широкий Холм, раскинувшегося на холмах у излучины реки. Чистая была уже далеко позади — если посчитать, то расстояние составляло примерно пятьдесят верст: сначала лесные тропы, потом холмистые луга и наконец оживленное поселение. Прибыв до заката солнца, коренастый возчик даже успел поторговать с местными: шкура кабана ушла влет, вяленое мясо забрал трактирщик за полмешка муки, а деревянные безделушки — ложки с вырезанными ликами духов, шкатулки, фигурки драконов — вызвали настоящий ажиотаж у местных бабок, которые шушукались, трогая резьбу пальцами: "Откуда такие чудеса? Из города?" Урих выторговал вдвое против цены из Чистой, выменивая на местные товары и звонкие монеты.

Как только горизонт поглотил последний солнечный луч, окрасив небо в багрово-фиолетовые тона, Урих хлопнул Джона по плечу мозолистой ладонью и потащил в таверну — приземистое бревенчатое строение с тусклыми фонарями на веревках, что покачивались от сквозняка, и запахом дыма, пота, прокисшего эля и жареного сала, вырывающимся из приоткрытой двери. Внутри гудел шумный зал: длинные столы из неструганых досок, скамьи, усеянные опилками, очаг с вертелом, где жарилась тушенная в пиве свинина. Здесь можно было снять комнаты на ночь — чуланы с соломой и одеялом за одну чешуйку, — но прежде возчик хотел отметить знакомство и весьма удачную торговлю, размахивая кошельком.

— Ну что же, Джон, выпьем по кружке? — добродушно спросил Урих, усаживаясь за шаткий столик у окна с видом на темную улицу, где уже зажигались свечи в избах. Голос его был хриплым от пыли дороги.

— Ну даже не знаю… Я никогда раньше таких напитков не пробовал, — неуверенно отозвался парень, оглядывая шумный зал: пьяные возчики в кожанках, спорившие о ценах на соль; усталые путники с посохами и котомками; пара подозрительных типов в углу — тощие, с капюшонами, перешептывающиеся и косящиеся на кошельки. Дым ел глаза, в углу кто-то храпел.

— Эх, сочувствую тебе! Ты, знаешь ли, многое потерял в этой жизни, — вздохнул Урих, качая головой. — Ничего, мы это исправим, — с ехидной улыбкой выдал тот, а затем громко рявкнул мимо проходящей помощнице трактирщика: — Девушка!

— Да? — откликнулась та, обернувшись на посетителя. У нее был милый голосок, как у малиновки, румяные щеки, копна русых кос и поднос с глиняными кружками, покачивающимися в такт шагам.

— Можно нам две кружки вашего лучшего напитка? — с позитивной ноткой изрек мужичок, подмигивая ей карим глазом.

— Конечно, сейчас все будет, — мило улыбнулась в ответ разносчица, кокетливо покачав бедрами, сокрытыми под коротким сарафаном, и направилась к стойке, где трактирщик — толстый, с передником в муке — наливал из бочки.

— Я даже не знаю, у меня денег не густо… — забеспокоился Джон.

— Да не переживай ты! Я угощаю, — отмахнулся Урих, бросив взгляд на возвращающуюся девушку и поглаживая небольшую бороду, спутанную ветром. — Вот, славные путники, ваш заказ! — кокетливо произнесла она, ставя на стол пенные кружки с золотистым пойлом, от которого шел густой фруктовый дух — яблоки, мед, хмель.

— Спасибо, красавица. Вот, возьми, за выпивку и за твою обворожительную улыбку! — щедро сунул Урих три чешуйки, блеснувшие в свете свечи.

— Ой, спасибо, вы так добры! — вновь улыбнулась она и удалилась обслуживать других, виляя бедрами, под звон монет в кармашке.

— Ничего такая девчуля, — завороженно произнес Урих, провожая ее взглядом до стойки. — Как тебе, а?

— В целом ничего, но старая на мой взгляд, — усмехнулся Джон, разглядывая удаляющуюся фигуру — полные бедра, но лицо уже с мелкими морщинками.

— Да где она старая-то?! — от удивления выпучив карие глаза, уставился на парня возчик. — Ей лет тридцать, максимум тридцать пять! Это ж самый сок, зуб даю — ни морщинки в пикантных местах! А ты говоришь старая! — бурно отстаивал позицию Урих, но, заметив скуку в глазах Джона, сменил тему: — Джон?

— Да?

— Я вот чего спросить хотел… Все-таки, что тебя заставило в такую даль податься? В вашей Чистой тишь да гладь, леса, охота — зачем тебе весь этот геморрой — дороги, таверны, чужие лица?

— Каин тебе не говорил? — уточнил парень.

— Это ваш староста, который?

— Ну да, — кивнул Джон и сделал осторожный глоток. Напиток обжег горло терпкой сладостью с ноткой хмеля — непривычно, тепло разливается по груди, бодрит, как утренний чай Оливии, но крепче.

— Нет, а с чего бы? Просто попросил помочь одному человеку — и все, — пояснил Урих, наморщив лоб, отхлебывая эль.

— Ясно. Ну знаешь, тут все очень сложно…

— Ну так скажи в двух словах: что тебя вперед гонит? Из-за чего ты свое тихое местечко бросил?

— Ну… — немного подумав, парень честно выдал: — Есть одно место, в котором, предположительно, я смогу найти нечто важное. По крайней мере, я надеюсь…

— Вот как. И что же там такого важного? — заинтересовался возчик, отхлебнув эля, пена осела на бороде.

— Если бы я только знал. Староста мне передал, что моя мать считала меня особенным, мол, я могу изменить этот мир. Звучит глупо, правда? — искренне произнес Джон, сделав еще глоток, чувствуя, как язык развязывается.

— Подожди, ты говоришь, твою мать убили? Так у вас же там бояться-то некого, кто ее убил-то тогда? — не понимая произошедшего, заинтересованно уточнил мужичок.

— Темные, — со всей серьезностью произнес Джон, с ноткой ненависти, кулак сжался под столом.

— Ты сейчас шутишь, да? — приподняв карие глаза, уточнил он.

— Нет, это правда. Я и сам бы никогда не мог представить, что увижу Темных. Эти двое подонков, пришедших к нам в деревню, убили двоих: одного мужика и ее — единственного родного мне человека.

— Сочувствую, парень, даже не верится, что они решили и до вашей деревушки добраться. Хотел бы я, чтобы этих мерзавцев настигла кара божья, — понимающе процедил мужичок, надеясь поддержать спутника, хлопнув по плечу.

— За это не переживай, она их настигла, — выдал Джон, не подумав, эль ударил в голову.

— Это что еще значит? — удивился тот, услышав это, что даже кружка застыла у рта, а глаза расширились от удивления, в ожидании ответа.

— Я их убил, — тихо ответил парень, чтоб никто посторонний не услышал — голос едва громче шепота, глаза впились в стол.

— Ахах, ну ты даешь, я уж было чуть не поверил — так правдоподобно начал! — засмеялся Урих во весь голос, хлопнув по столу, кружки звякнули. — Шутник!

— Это да, — расслабившись, улыбнулся Джон, поняв, что Урих счел это за простую шутку. — А если подумать, то у меня действительно есть все поводы ненавидеть этих Темных. Из-за них мать умерла. А после ее похорон наш староста Каин открыл мне часть правды — о том, что она со мной на руках бежала от войны, когда я был совсем мал. Но при жизни это была одна из ее тайн — она никогда ничего не рассказывала об этом и о том, что произошло с отцом.

— Знаешь, парень, понимаю я тебя прекрасно, — голос Уриха потеплел, но в глазах мелькнула боль, как тень. — Да и думаю, во всем Белодраконье их всякий ненавидит — что всех нас и объединяет. Я ведь и сам из-за этих ублюдков жены лишился. Слава богам, дочь осталась. Уже взрослая, в Изумрудной Твердыне живет.

— Так ты из города?

— Нет, с семьей в поселении ютился — под Твердыней, в предгорьях. Торговля выручила — дочке обеспечил проживание в городе. Там хоть безопаснее, тех же чудовищ нет — стены высокие, стража.

— Не каждый, наверно, на это способен. Ей есть кем гордиться. А как ее зовут?

— Спасибо, стараюсь. А звать-то? Так Барбара.

— Красивое имя.

— Да, с женой долго мучились, сошлись на нем, — улыбнувшись, вспомнил мужичок. — Сейчас доча у меня пряхой в том городе подрабатывает, — с гордостью поделился Урих, а затем добавил: — Ее мать, пока была жива, учила этому ремеслу.

— А что именно произошло с ней, с вашей женой? — продолжал копать юноша, чувствуя, как эль разжигает любопытство.

— Ты может не знаешь, но Темные за данью шастают. Нечем платить — последствия… — Урих помрачнел, видимо, вспоминая момент гибели жены — взгляд устремился в кружку, пальцы сжали глину.

— Знаю, именно из-за этого мама и погибла, — опустил взгляд Джон.

— Тогда у нас с тобой много общего. Любого в Белодраконье эти выблядки так или иначе коснулись, но что поделаешь? Войну проиграли — армию вырезали, род Волчьей Лапы истребили под корень.

— Я что-то слышал об этом роде краем уха. Их много было? Не только правитель? И что в них такого особенного?

— Нет, к началу войны, насколько мне известно, их около тринадцати было, кажись. Но… — заглядевшись на проходящую мимо помощницу трактирщика, неспешно пробубнил Урих: — Могли же быть и бастарды, они ведь тоже людьми были, может и гуляли на стороне иногда. А насчет того, что было в них особенного… — вернулся к собеседнику он. — Ну тут знаешь ли, кто что говорил раньше. Слыхивал я и про огромную силу, и про то, что огнем кидаться могли, в общем, баек много, и во что верить — тут каждый сам решает. Я-то сам их не видел, уж тем более в бою, но мне кажется, что они просто были очень хороши во владении оружием, да и знать все же. Для запугивания или внушения о своих мистических силах могли в уши сказок налить простым людям. Вот мое мнение.

— А ты думаешь, кто-то из них еще жив?

— Не знаю, на них говорят, вообще как зверей охотились. Я практически уверен, что Темные их всех выследили и перерезали. Все-таки знать, да еще и якобы особенная — потом бунт еще поднимут, власть вернуть захотят… Во всяком случае, я не отрицаю, что среди нас ходят их потомки, которые сами не ведают о своих корнях. Но в любом случае, это всего лишь простые люди без признания. Да и ладно признание, даже вот представь — неважно кто решит поднять восстание. Соберется народ, их этот лидер — и привет оккупантам! — допивая кружку, завершил разогнавшийся мужичок.

— Вдохновляет, — улыбнулся Джон.

— Не брось! Ты не понимаешь, к чему я?

— Видимо нет, — плохо поняв мысль Уриха, признался парень.

— Ну вот кто и кого поведет в этом восстании? Какой-нибудь калека после войны или сосунок меч не державший, а крестьяне — это чистой воды сброд. Ты пойми одну вещь: во время войны обученное войско не справилось, сейчас-то что? Нет ни армии, ни Волчьей Лапы. С божьей помощью это зло не изгонишь! Мы с каждым годом живем все хуже, соки из нас высасывают эти твари: Темные, чудовища, разбойники…

— Да, шансы малы, — согласился Джон, глядя в окно на темную улицу, где фонари отбрасывали дрожащие тени.

— Я бы сказал, что их просто нет. У нас судьба такая — гнить и страдать в этом мире, хватаясь за каждую монету и каждый счастливый момент, которые хоть как-то привносят счастья и волю к жизни… Ну да ладно, хватит лясы точить, пошли спать, парниша! Завтра ранний подъем и дорога без остановок, нужно к Горькой до заката успеть, — закончил подвыпивший возчик, положив на стол ключ от комнаты Джона — железный, с вырезанной "7" — и ушел шаркая, спотыкаясь о скамью.

Парень еще недолго посидел за столом и, допив свою кружку — терпкое пойло ударило в голову, мир поплыл, — встал, чувствуя легкое головокружение, и побрел в комнату, размышляя над словами Уриха, которые звучали убедительно: нет армии, нет надежды, только выживание. Комната — тесный чулан с соломой на полу, одеялом в клопах, щелью в стене, через которую дуло. Уснув, его всю ночь мучили кошмары: ему раз за разом снились проклятые солдаты, вновь и вновь убивавшие Оливию — меч в горло, кровь на платье — и смеявшиеся парню в лицо с огромным наслаждением, буквально издеваясь над его утратой: "Слабак! Не успел!" Из-за всего этого он проснулся не выспавшимся, с тяжелой головой. Его одолевали переживания и неугасающая боль, которая питала его гнев к Темным и желание отомстить…

19 Апреля. Вечер. На подходе к Горькой…

Солнце не спеша опускалось за горизонт, окрашивая небо в кроваво-оранжевые тона — алые мазки на фиолетовом фоне, словно раны на теле мира. Длинные тени от повозки и лошадей тянулись по сухой траве, а воздух густел от вечерней прохлады. Молодой парень и возчик средних лет были близки к очередной ночной остановке — Горькой, что должна была появиться за холмами с ее домишками, амбаром и лающими псами. Вокруг неумолчно стрекотали кузнечики, сливаясь в монотонный гул, а пение птиц угасало с каждой минутой, уступая место вечерней тишине, нарушаемой лишь скрипом колес и храпом лошадей. Совсем скоро на небе должны были проступить первые, едва видимые звездочки, мигающие, как далекие костры. Но несмотря на обыденность происходящего, Джону было не по себе — в груди шевелилась тревога, словно предчувствие беды витало в воздухе, холодным дыханием касаясь затылка.

— Не устал от дороги, а, Джон? — поинтересовался Урих, встряхивая вожжи. Он был в предвкушении остановки, где мог бы наконец отдохнуть и наконец выспаться на нормальной постели. Хоть таверн обычно в деревнях не бывало, таких как он некоторые впускали в свой дом на ночь за пару монет.

— К чему вопрос?

— Просто интересно. Ты ведь раньше не путешествовал, не доводилось тебе трястись в повозке целыми днями. Вот и спрашиваю — спина ноет, кости гудят?

— Непривычно, что уж скрывать. Спина ноет, задницу всю отшибло. Даже сено не спасает — комковатое, колет бока, — признался уставший от дороги парень, потирая поясницу и ерзая на соломе.

— Ха-ха, да, понимаю! — расхохотался Урих, хлопнув себя по колену. — Я ведь раньше, когда только начинал, тоже этот жуткий дискомфорт испытывал — мозоли навалом, пыль в зубах. Но знаешь, человек привыкает ко всему, — изрек простую истину возчик, а затем вдруг уставился вперед и замолк, словно воды в рот набрал, вожжи обмякли в руках.

— Это верно. А когда до ближайшей деревни доберемся? А то скоро стемнеет… Урих? Все в порядке? — заметив странное поведение мужика, уточнил Джон, насторожившись — борода возчика застыла, глаза расширились.

— Походу, не будет у нас остановки, — жутким, пугающим голосом произнес мужичок. В его глазах мелькнул настоящий ужас, пальцы побелели на вожжах.

— То есть? — выдохнул парень и, поняв, что стряслось нечто нехорошее, вскочил, чтобы посмотреть, на что уставился тот. Сердце ухнуло в пятки.

Увиденное потрясло Джона до глубины души. Впереди догорала небольшая деревенька — десяток-другой домов, превращенных в черные обугленные руины, от которых поднимался едкий дым, пахнущий паленым мясом и волосами. Никаких звуков не доносилось: ни криков ужаса, ни плача сирот, ни лая собак — лишь гробовая тишина окружала это мертвое место, нарушаемая потрескиванием угасающих углей в очагах и шорохом пепла на ветру. О том, что произошло здесь, можно было только догадываться, но картина говорила сама за себя: крыши провалились, стены осыпались, в воздухе висел запах смерти — сладковато-гнилостный, от которого скручивало желудок.

— Как это возможно? Почему вся деревня сгорела? — задал вопрос парень, надеясь, что возчик что-нибудь знает, голос дрогнул.

— Я не могу знать точно, Джон, — с ноткой ужаса ответил Урих, не отрывая глаз от руин. — Но… у меня есть лишь одна догадка, кто такое мог сотворить, — глядя на уничтоженную огнем деревню, изрек он, сглотнув.

— И кто же? — глядя на мрачное, заросшее бородой лицо, уточнил юноша.

— Темные, — коротко процедил возчик, подтвердив худшие подозрения своего спутника. Слово повисло, как приговор.

— Они что, и на такое способны? Вот так просто взять и сжечь всю деревню? — пораженно выдохнул парень, чувствуя, как холодок пробегает по спине, мурашки встали дыбом.

Джон с ужасом осознал: его опрометчивый поступок — убийство двух Темных в Чистой — мог привести к точно такому же исходу. Его даже передернуло от мысли, что если кто-то пронюхает о случившемся, бездушные солдаты и рыцари Темного Воина нагрянут в родную деревню и сделают то же самое с его домом, с людьми, которых он знал всю жизнь. А ведь он чуть было не проболтался в трактире об этом за элем. Парня лишь немного успокаивало то, что Урих ему не поверил, свидетелей произошедшего не осталось, а жители Чистой само собой будут молчать, зная, чем грозит подобное преступление: новая резня, дань кровью. От мимолетных дурных мыслей Джона отвлек голос Уриха, пытающегося объяснить сложившуюся ситуацию:

— Вот нарисуй в голове картину: приезжают Темные — рогатые шлемы, шипастая броня — требуют дань — деньги, еду, шкуры, все что угодно. Но у тебя ничего нет, абсолютно пустые руки. Эти гады, конечно, заберут людей — в приоритете симпатичные молодые девки, если такие имеются, на потеху в лагерях, или же проще прикончат нескольких людей в наказание — мечом по шее — и уедут по-хорошему. Но представь на секунду: вся деревня, вместо того чтобы сдаться и принять наказание, поднимает бунт, хватает вилы, топоры и бросает вызов узурпаторам. Как думаешь, что их ждет?

— Смерть? — помрачнев, ответил Джон на этот легкий вопрос, окончательно осознав, что Темные жалости не знают вовсе, глаза потемнели.

— Причем жуткая и мучительная, — добавил Урих, остановив лошадей — они заржали, почуяв дым. — Пойдем посмотрим, вдруг кто чудом выжил. Хотя… это большая редкость — выживших после такого не бывает, только пепел да вороны.

Они слезли с повозки — сапоги хрустнули по золам — и осторожно направились в уничтоженную деревню, от которой почти ничего не осталось. Огонь поглотил все без разбора: дома превратились в дымящиеся кучи золы, пристройки обрушились в груды балок, урожай на огородах почернел и сгорел — морковь, капуста превратились в уголь, даже яблони, посаженные поодаль, стояли голыми скелетами с обугленными ветвями, листья осыпались черным снегом. Путники заходили глубже, и с каждым шагом ужасались все сильнее. Вокруг валялись обгоревшие трупы — мужчин с изрубленными руками, отсеченными у локтя; женщин, прижатых к земле лицом вниз, спины изрешечены; даже крошечных детей, свернувшихся в комочки. Кто-то был расчленен, словно мясо на разделке — кишки в пыли; кого-то просто зарезали — горло от уха до уха; одного мужчину и вовсе распяли — его черное, обугленное тело прибили гвоздями к чудом уцелевшей стене дома, руки в кровавых дырах, рот открыт в безмолвном крике. Скорее всего, это была прилюдная казнь, после которой люди и взбунтовались. Или же последний выживший, которого ждала самая мучительная смерть. Обойдя всю деревню, Джон и Урих убедились: Темные не пощадили никого. Бездушные воины вырезали всех до единого, а затем подожгли — ни капли не церемонясь, факелы в солому, и ушли.

— Они даже не похоронили их, — с ужасом выдохнул Джон, глядя на обугленные, черные как ночь тела, воняющие паленым мясом, мухи уже кружили.

— Ты серьезно? — с удивлением произнес Урих. — Ты, может, не в курсе, но они нас за людей не считают. Мы для них — просто скот, который их кормит. А бесполезный скот, как известно, забивают — топором по черепу.

— Может, мы похороним их? Ну, как подобает… — остановившись, предложил парень, глядя на заросшую физиономию возчика, освещаемую последними лучами заходящего солнца, голос полон отчаяния.

Услышав предложение, Урих замер и задумался, окинув взглядом руины — пепел, кости, дым, — а затем бросив взгляд на темнеющий горизонт, где уже проступали звезды. Он стоял и думал, как поступить. У мужчины было сострадание и человечность, в отличие от Темных, и он разделял желание Джона сделать все как надо — могилы, камень, молитва, — но также осознавал, что порой за правильные поступки приходится платить жизнью: ночь, трупы, падальщики. Юноша стоял рядом, терпеливо ожидая решения возчика, кулаки сжаты. Лишь спустя минуту, взвесив все "за" и "против" и представив, что их ждет впереди, — Урих прервал тишину:

— Увы, Джон, — с некой тоской в глазах заговорил тот, — но у нас нет на это времени. Совсем скоро стемнеет, и ночные твари повылезают из берлог. Надо ноги уносить, пока целы, — заключил Урих и направился к повозке, шаркая по золе. Сделав несколько шагов, он обернулся к все еще стоящему Джону: — Да, и если не знал: на такое скопление трупов скоро все местные падальщики сбегутся. Эти твари мертвечину обожают. Совет: лучше с ними не встречаться — рвут на части живьем.

— Я понял. Пойдем, — с горечью признал парень, последовав за мужичком, ноги налились свинцом.

Уходя из этой мертвой деревни, где совсем недавно бурлила жизнь — смех детей на площади, мычание скотины в хлевах, запах свежего хлеба, — Джон неуверенно озирался по сторонам в надежде заметить хоть кого-то выжившего: женщина в кустах, ребенок в погребе. Но теперь здесь обитали лишь мертвецы, которых он не мог даже предать земле — могилы копать до рассвета. И совсем скоро они должны были стать ужином для голодных чудовищ.

Повозка тронулась, оставляя за спиной адский пейзаж — дым, кости, тишина, — а в душе Джона поселилась новая тень — страх за Чистую и ненависть к Темным, горевшая все ярче, как угли в той деревне. Парень стойко ощущал: с каждым прожитым днем за пределами его родной деревни он все больше разочаровывается в укладе этой жизни. Совсем недавно он и представить не мог, что где-то может твориться такое — что мы, простые люди, для кого-то не более чем животные, с которыми можно вытворять все, что душе угодно: резня, огонь, позор. Что существует некая сила, захватившая все Белодраконье — сила, не ведающая ничего человечного…

Джон осознавал: уже никогда он не вернется прежним, если вообще вернется из этого путешествия — Чистая в памяти теперь как мираж. Но несмотря на все подобные мысли, проносящиеся в сознании вихрем, он верил в лучшее — что у него все получится, что не может же весь мир быть таким ужасным и беспросветным. Впрочем, он еще даже не подозревал, что совсем скоро его ждет встреча с одним из ужасов этих земель, которая вновь перевернет его жизнь с ног на голову…

19 Апреля. Ближе к полуночи. Где-то на дороге…

Полная луна заливала ночное небо серебристым, мертвенно-бледным светом, превращая траву в призрачный луг. Вокруг мерцали тысячи ярких звезд, словно насмешливые глаза богов, равнодушно взирающих на человеческие страдания. Джон лежал в повозке на куче сена, погруженный в глубокий, тяжелый сон, несмотря на то, что телега то и дело подпрыгивала на колдобинах, раскачиваясь, как пьяный корабль в шторм. Скрип колес, стук копыт, посапывание уставших лошадей — все это сливалось в монотонный гул, убаюкивающий сильнее колыбельной. Вокруг звенел неумолчный стрекот кузнечиков, а воздух наполнялся танцем светящихся жучков — крошечных зеленых огоньков, сбивающихся в рои, будто предвестники беды, парящие над дорогой, как блуждающие души.