Брейсбридж Холл, или Юмористы. Перевод Алексея Козлова

Дизайнер обложки Алексей Борисович Козлов

Переводчик Алексей Борисович Козлов

© Вашингтон Ирвинг, 2026

© Алексей Борисович Козлов, дизайн обложки, 2026

© Алексей Борисович Козлов, перевод, 2026

ISBN 978-5-0070-3859-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Достойный Читатель!

Вновь беря в руки перо, я хотел бы с самого начала сделать несколько замечаний, чтобы быть правильно понятым. Уже опубликованные мной тома были встречены с энтузиазмом, намного превосходящим мои самые оптимистичные ожидания. Я бы охотно отнёс это к их внутренним достоинствам; но, несмотря на тщеславие автора, я не могу не сознавать, что их успех в значительной степени был обусловлен менее лестной причиной. Для моих европейских читателей было настоящим чудом, что человек из глуши Америки может изъясняться на сносном английском. Явление Американца в виде двуногого человека до сих пор потрясает Европейца. На меня смотрели как на диковинку из захолустья, на нечто новое и странное в литературе, что-то вроде полудикаря с пером в руке, а не на голове, и было любопытно послушать, что такое нелепое существо может сказать о цивилизованном обществе. Теперь этой новизне пришёл конец, как и, конечно, тому чувству снисходительности, которое она вызывала. Теперь я должен ожидать, что выдержу пристальное внимание более суровой критики и буду оцениваться по тем же стандартам, что и современные писатели; и та благосклонность, которая была проявлена к моим предыдущим работам, заставит относиться к ним с большей строгостью, поскольку нет ничего, за что мир был бы склонен наказывать к человеку более сурово, чем за то, что его перехвалили. Поэтому в связи с этим я хотел бы предупредить придирчивость читателя; и я умоляю его не думать обо мне хуже из-за многих неблагоразумных вещей, которые, возможно, были сказаны в моих похвалах.

Я отдаю себе отчёт в том, что часто хожу по проторенной дорожке и затрагиваю темы, которые уже обсуждались более опытными авторами. Действительно, в качестве моих образцов упоминались разные авторы, с которыми я был бы польщен иметь даже шапочное знакомствог, и гордился бы, что имею хоть малейшее сходство с ними; но, по правде говоря, я пишу не по тому образцу, который осознаю, и у меня нет ни малейшего намерения ни подражать им, ни конкурировать с ними. Время от времени затрагивая темы, которые уже были почти исчерпаны английскими авторами, я делаю это не с целью оспорить сравнение, а в надежде, что эти темы, затронутые пером незнакомца, вызовут новый интерес. Поэтому, если иногда я буду с увлечением рассуждать о предметах, которые кажутся читателю банальными и обыденными, я прошу не забывать об обстоятельствах, при которых я это пишу. Поскольку я родился и вырос в новой стране, но с детства был знаком с литературой старой, мой разум с ранних лет, разумеется, полон исторических и поэтических ассоциаций, связанных с местами, нравами и обычаями Европы, но которые редко можно было применить к моей собственной стране.

Для подготовленного таким образом ума самые обычные предметы и сцены по прибытии в Европу кажутся удивительными и новаторскими. Англия для американца — такая же классическая страна, как Италия для англичанина; а старый Лондон ассоциируется с историей не меньше, чем могущественный Рим. Действительно, трудно описать причудливую смесь идей, которые приходят ему в голову, когда он оказывается среди английских пейзажей. Он впервые видит мир, о котором читал и размышлял на каждом прежнем этапе своего существования. Воспоминания о детстве, юности и возмужании, о детской, школе и учебном кабинете сразу же норовят нахлынть на него, и его внимание переключается на большие и мелкие предметы, каждый из которых, возможно, пробуждает у кого-то столь же восхитительную череду воспоминаний. Но что особенно привлекает его внимание, так это те особенности, которые отличают старую страну и старое общественное устройство от нового. Я еще недостаточно хорошо знаком с разрушающимися памятниками и артефактами прошлых веков, чтобы притупить тот живой интерес, с которым я впервые их лицезрел.

Я сызмальства привык к сценам, где история, в некотором смысле, предвосхищалась; где все в искусстве было новым и прогрессивным и указывало скорее на будущее, чем на прошлое; где, короче говоря, творения человека не давали никаких идей, кроме идей молодого существования и перспектив совершенствования; было что-то невыразимо трогательное в виде огромных архитектурных сооружений, посеревших от древности и приходящих в неминуемый упадок. Я не могу описать тот безмолвный, но глубокий восторг, с которым я созерцал огромные монастырские руины, подобные аббатству Тинтерн, погребённые в глубине тихой долины и отгороженные от мира, как будто они существовали сами по себе; или воинственное сооружение, подобное замку Конвей, возвышающееся посреди тихой долины. суровое одиночество на его скалистой вершине, всего лишь пустой, но угрожающий призрак ушедшей силы. Они придают пейзажу величественность, меланхолию и, на мой взгляд, необычное очарование; я впервые увидел признаки старости нации и упадка империи, а также доказательства преходящей и исчезающей славы искусства среди вечно растущего и возрождающегося плодородия природы. Но, на самом деле, для меня всё было наполнено смыслом, повсюду можно было проследить следы истории, а поэзия овевала и освящала эту землю.

Я испытал восхитительную свежесть чувств ребёнка, для которого всё в новинку. Я представлял себе состав обитателей и образ жизни каждого жилища, которое я видел, от аристократического особняка, окружённого величественными рощами и уединенными уголками, до домика под соломенной крышей, с его скудным садом и любимой рощицей. Я думал, что никогда не смогу насытиться сладостью и свежестью этой страны, так полно покрытой зеленью, где каждая молекула воздуха дышит благоуханием пастбищ и живой изгороди, напоенной мёдом. Я постоянно натыкался на какой-нибудь маленький поэтический образчик в цветущем боярышнике, маргаритке, первоцвете, примуле или каком-нибудь другом простом предмете, получившем сверхъестественную ценность от музы. Когда я впервые услышал пение соловья, я был больше опьянён восхитительной толпой запоминающихся ассоциаций, чем мелодичностью его нот; и я никогда не забуду тот трепет восторга, с которым я впервые увидел, как жаворонок взлетает почти у меня из-под ног и совершает свой музыкальный полёт в утреннее небо.

Таким образом, я путешествовал по Англии, повзрослевший ребенок, восхищающийся каждым предметом, большим и малым, и проявляющий удивительную неосведомленность и простое веселье, что вызывало множество взглядов и улыбок у моих более мудрых и опытных попутчиков. Такая же странная путаница ассоциаций возникала у меня, когда я впервые приближался к Лондону. Одним из моих самых ранних желаний было увидеть этот великий мегаполис. Я так много читал о нем в самых ранних книгах, которые попали в мои детские руки; и я так много слышал о нём от тех, кто окружал меня, кто приехал из «старых стран». Я был знаком с названиями его улиц, площадей и общественных мест еще до того, как узнал названия своего родного города. Для меня это был великий центр мира, вокруг которого, казалось, вращалось все сущее.

Помню, когда я был мальчиком, я с тоской рассматривал маленькую картинку с изображением Темзы, Лондонского моста и собора Святого Павла, которая была на обложке старого журнала; и фотография Кенсингтонского сада с джентльменами в треугольных шляпах и широких юбках и дамами в обручах и ламбрекенах, которая висела у меня в спальне; даже старинный портрет Сент-Джонс-Гейт, который с незапамятных времен красовался перед журналом «Джентльменз» Он показался мне не лишенным очарования, и я позавидовал странного вида маленьким человечкам, которые, казалось, слонялись под его сводами. Как же тогда потеплело у меня на сердце, когда мне указали на башни Вестминстерского аббатства, возвышающиеся над густыми рощами Сент-Джеймсского парка, с тонкой голубой дымкой вокруг их серых вершин! Я не мог смотреть на этот величественный мавзолей, посвященный самому выдающемуся событию в истории нашего отечества, не испытывая прилив энтузиазма.

С каким рвением я исследовал каждую часть столицы! Меня не удовлетворяли те вопросы, которые занимают достойное исследование учёного путешественника; Мне доставляло удовольствие воскрешать в памяти все чувства детства и искать те предметы, которые были чудесами моего детства. Лондонский мост, столь прославленный в детских песенках; знаменитый монумент; Гог и Магог и Львы в Тауэре — все это навевало множество воспоминаний о детском восторге и о старых добрых существах, которых теперь уже нет, которые сплетничали о них с моим изумленным слухом. Не обошлось и без возвращения детского интереса, когда я впервые заглянул в лавку мистера Ньюберри на церковном дворе Святого Павла, этот литературный фонтан. Г-н Ньюберри был первым, кто зародил в моем детском сознании представление о великом и хорошем человеке. Он издавал все книги с картинками того времени и из-за своей безграничной любви к детям не брал «ничего ни за бумагу, ни за печать, а за переплет — всего пенни-полпенни!» Я упомянул об этих обстоятельствах, достойный читатель, чтобы показать тебе причудливую череду ассоциаций, которые возникают у меня при знакомстве с английскими пейзажами. Я надеюсь, что они смогут, в какой-то мере, извинить меня, если меня застанут за нудными разговорами на устаревшие темы или проявлением чрезмерной любви ко всему старинному и отжившему. Я знаю, что это юмор, чтобы не сказать, что модно — разглагольствовать о старых временах, старых книгах, старых обычаях и старых зданиях; однако, насколько я могу судить, я заразился этим чувством искренне. Для человека из молодой страны все старые вещи в некотором роде новы, и его, конечно, можно извинить за то, что он немного интересуется древностями, поскольку его родина, к сожалению, не может похвастаться ни одной полноценной развалиной.

К тому же, поскольку я был воспитан в условиях сравнительной простоты республики, я склонен удивляться даже обычным обстоятельствам, характерным для аристократического общества. Однако, если я когда-нибудь захочу развлечься, указав на некоторые эксцентричности и поэтические особенности последнего, это не будет воспринято как попытка оценить его политические достоинства. Моя единственная цель — нарисовать характеры и нравы. Я не политик. Чем больше я размышлял об изучении политики, тем больше убеждался, что она полна недмолвок и лжи; и я довольствовался, как и в своей религии, верой, в которой был воспитан, регулируя свое поведение в соответствии с её предписаниями, но оставляя более способным руководителям задачу обращения в свою веру. Поэтому я продолжу следовать тем курсом, которого придерживался до сих пор: смотреть на вещи скорее поэтически, чем политически; описывать их такими, какие они есть, а не пытаться указать, какими они должны быть; и стараться видеть мир в настолько приятном свете, насколько позволяют обстоятельства. Я всегда придерживался мнения, как много пользы можно было бы принести, поддерживая хорошее настроение людей друг у друга. Я могу ошибаться в своей философии, но я буду продолжать придерживаться её, пока не убежусь в её ошибочности. Когда я обнаружу, что мир таков, каким его представляли насмешливые циники и ноющие пииты, я тоже начну его ругать; а пока, достойный читатель, я надеюсь, ты не будешь относиться ко мне легкомысленно, потому что я не могу поверить, что этот мир настолько плох, как кажется, будучи представленным так невеждами.

Холл

Старинный дом, лучший для ведения хозяйства в этом графстве или в соседнем; и хотя хозяин его всего лишь сквайр, я не знаю такого лорда, как он. —

Читатель, если он ознакомился с главами этого сборника, возможно, вспомнит что-нибудь о семействе Брейсбридж, с которым я однажды отмечал Рождество. Сейчас я в очередной раз посещаю Холл, так как был приглашен на свадьбу, которая вскоре состоится. Второй сын сквайра, Гай, прекрасный, энергичный молодой армейский капитан, собирается жениться на подопечной своего отца, красавице Джулии Темплтон. Уже началось собрание родственников и друзей, чтобы отпраздновать радостное событие, поскольку пожилой джентльмен — враг тихих, уединенных свадеб. «Нет ничего лучше, — говорит он, — чем весело проводить молодую пару и подбадривать их с берега; хорошее начало — это половина путешествия».

Прежде чем продолжить, я хотел бы попросить, чтобы сквайра не путали с тем классом джентльменов, которые так часто ездят верхом и охотятся на лис и которые, по сути, почти вымерли в Англии. Я пользуюсь этим сельским титулом отчасти потому, что это его всеобщее прозвище во всей округе, а отчасти потому, что это избавляет меня от необходимости часто повторять его имя, одно из тех грубых староанглийских прозвищ, при виде которых французы в отчаянии восклицают. Сквайр — это, по сути, сохранившийся образчик старого английского сельского джентльмена; он немного обрусел, живя почти исключительно в своем поместье, и в некотором роде юморист, каким склонны становиться англичане, когда у них появляется возможность жить по-своему. Однако мне нравится его хобби, которое заключается в фанатичной преданности старым английским манерам и обычаям; оно немного сочетается с моим собственным юмором, а также с живым и неудовлетворенным любопытством к древним и подлинным особенностям моей «отчизны». Кроме того, в семье Сквайра есть некоторые черты, которые кажутся мне национальными. Это одна из тех старинных аристократических семей, которые, как я полагаю, характерны для Англии и которые едва ли известны в других странах; то есть семьи древнего дворянства, которые, хотя и лишены титулованного положения, сохраняют высокую родовую гордость и смотрят свысока на всех дворян недавней выпечки, и сочли бы за жертву достоинства объединить почтенное название своего дома с современным названием. Этому чувству во многом способствует то значение, которое они придают своим наследственным владениям.

Фамильный особняк — это старинное поместье, расположенное в уединённой и красивой части Йоркшира. Жители окрестностей всегда считались «великими людьми на земле», а маленькая деревушка рядом с Холлом взирает на сквайра с почти феодальным почтением. В наши дни редко можно встретить старинную усадьбу и старинную семью такого рода; и, вероятно, именно своеобразный юмор сквайра позволил сохранить этот уединенный образец английского домашнего хозяйства в чем-то похожем на подлинный старинный стиль. Я снова нахожусь в обшитой панелями комнате в старинном крыле дома. Вид из окна, однако, совсем не такой, каким он был во время моего зимнего визита.

Несмотря на то, что апрель ещё только начинается, несколько тёплых солнечных дней уже показали всю прелесть весны, которая, как мне кажется, всегда наиболее пленительна в своей первой реинкарнации. Партеры в старомодном саду пестрят цветами; садовник привнёс сюда экзотику и расставил её вдоль каменных балюстрад. Деревья покрыты зелёными почками и первой, нежной листвой. Когда я распахиваю свою звенящую створку, я вдыхаю аромат резеды и слышу жужжание пчёл в цветах на залитой Солнцем стене, я различаю вдали песню дроздов и весёлые нотки мелодичного крапивника. Пребывая в этом оплоте старой моды, я намерен время от времени делать наброски сцен и персонажей, которые предстают передо мной. Однако я хотел бы, чтобы вы поняли, что я пишу не роман и не собираюсь обещать читателю ни замысловатого сюжета, ни удивительных приключений. В зале, о котором я веду речь, насколько мне известно, нет ни люка, ни раздвижной панели, ни сторожевой башни, и, похоже, в нем действительно нет никакой тайны. Семья эта — достойная, исполненная благих намерений, и, по всей вероятности, они будут есть и пить, ложиться спать и вставать регулярно, от одного конца моей работы до другого; а сквайр — такой добросердечный старый джентльмен, что я не вижу никакой возможности того, чтобы он устраивал какие-либо беспорядки на пути приближающейся свадьбы или буйнил на похороных земляка.

Одним словом, я не могу предвидеть ни одного экстраординарного события, которое могло бы произойти за всё время моего пребывания в Холле. Я честно рассказываю это читателю, чтобы, когда он увидит, что я бездельничаю, разглядывая повседневные английские пейзажи, он не поспешил вперёд в надежде встретить какое-нибудь удивительное приключение в будущем. Напротив, я приглашаю его спокойно побродить со мной, как он прогуливался бы по полям, время от времени останавливаясь, чтобы сорвать цветок, или послушать пение птиц, или полюбоваться видом, не беспокоясь о том, что его карьера подходит к концу. Однако, если я, слоняясь по этому старому особняку, увижу или услышу что-нибудь любопытное, что могло бы внести разнообразие в монотонность этой повседневной жизни, я не премину сообщить об этом для развлечения читателя:

Занятой Человек

Опустившийся джентльмен, который живёт в основном за счёт собственного веселья и средств моего хозяина, и это приносит ему много пользы. Он поддерживает моего хозяина своими историями, песнями, уловками и тому подобными фокусами и джигс, вы бы восхитились — он сейчас с ним. —

Никто так сердечно не приветствовал мое возвращение в Холл, как мистер Саймон Брейсбридж, или мастер Саймон, как его чаще всего называет сквайр. Я встретил его как раз в тот момент, когда входил в парк, где он ломал указку, и он принял меня со всей той гостеприимной сердечностью, с какой человек приглашает друга в свой дом. Я уже представлял его читателю как энергичного маленького человечка, похожего на старого холостяка, остроумного и престарелого кавалера с большими семейными связями и доверенного лица сквайра. Я застал его, как обычно, полным суеты; с тысячей мелких дел, с людьми, которым нужно уделить внимание, и в весёлом расположении духа; ибо мало найдется более счастливых существ, чем по горло занятый лентяй, то есть человек, который вечно ни о чем не думает.

На следующее утро после моего приезда я навестил его в его покоях, которые находятся в отдалённом уголке особняка, поскольку, по его словам, ему нравится быть одному, в стороне от посторонних глаз. Он обставил его по своему вкусу, так что он является идеальным воплощением представлений старого холостяка об удобстве и расстановке мебели. Мебель составлена из разрозненных предметов из всех частей дома, подобранных в соответствии с его представлениями или подходящих для какого-либо уголка его квартиры; и он очень красноречиво восхваляет старинное кресло с подлокотниками, от которого, пользуясь случаем, переходит к порицанию современных стульев, как утративших достоинство и комфорт старины с её стульями с высокими спинками. К его комнате примыкает небольшой кабинет, который он называет своим кабинетом. Здесь есть несколько подвесных полок, изготовленных им самим, на которых размещены несколько старинных трудов о соколиной охоте и кузнечном деле, а также пара сборников стихов и песен времен правления Елизаветы, которые он изучает из уважения к «Сквайру», а также журнал для писателей и спортивный журнал Календарь скачек, один-два тома Ньюгейтского календаря, книга пэров и ещё одна книга по геральдике. Его спортивная одежда висит на крючках в маленьком шкафу, а по стенам его квартиры развешаны крючки для рыболовных снастей, хлысты, шпоры и любимые охотничьи ружья, искусно отполированные и инкрустированные, многие из которых он унаследовал от своего деда.

У него нашлась также пара старых флейт с одной клавишей и скрипка, которую он неоднократно чинил сам, утверждая, что это настоящая Кремона, хотя я никогда не слышал, чтобы он извлекал из нее хоть одну ноту, от которой кровь не стыла бы в жилах. Из этого маленького гнёздышка в полуденной тишине часто будет слышно, как он играет на скрипке, сонно напевая какую-нибудь давно забытую мелодию; ибо он гордится тем, что у него есть отборная коллекция старой доброй английской музыки, и вряд ли будет иметь какое-либо отношение к современным композиторам. Однако больше всего его музыкальные способности проявляются время от времени по вечерам, когда он играет для детей, приглашая их потанцевать в зале, и среди них и слуг он изображает настоящего Орфея.

Его комната также свидетельствует о его разнообразных увлечениях: здесь есть наполовину скопированные нотные листы; рисунки для вышивания иглой; наброски пейзажей, выполненные весьма посредственно; камера lucida; волшебный фонарь, благодаря которому он пытался расписать стекла; одним словом, это кабинет художника. человека со многими достижениями, который знает всего понемногу и ничего не делает хорошо. После того, как я провёл некоторое время в его квартире, восхищаясь дизайном его маленьких изобретений, он повёл меня по заведению, чтобы я осмотрел конюшни, собачью конуру и другие подсобные помещения, при которых он выглядел как генерал, осматривающий различные части своего вытянувшегося по команде «Смирно» лагеря, как сквайр, оставляющий управление хозяйством. все это имеет для него значение, когда он находится в Зале.

Он справился о состоянии лошадей, осмотрел их копыта, прописал одной обливание холодной водой, а другой кровопускание; а потом повёл меня посмотреть на свою любимую лошадь, о достоинствах которой он говорил с большим пиететом и у которой, как я заметил, было лучшее стойло в конюшне. После этого меня отвели в их с сквайром новую игрушку, которую они назвали «соколиная охота», где в заточении находилось несколько несчастных птиц, завершавших свое обучение. Среди них был прекрасный сокол, которого мастер Саймон специально тренировал, и он сказал мне, что через несколько дней покажет мне какой-нибудь редкий вид старого доброго спорта. Во время нашего обхода я заметил, что конюхи, егеря, подручные и другие слуги, казалось, были в некотором роде на дружеской ноге с мастером Саймоном и любили пошутить с ним, хотя было очевидно, что они с большим уважением относились к его мнению, особенно по поводу вопросов, связанных с их функциями. Было, однако, одно исключение — вспыльчивый старый охотник, жгучий, как перцовка; тощий, жилистый старик в поношенной бархатной жокейской шапочке и кожаных бриджах, которые от долгой носки блестели, как будто их отполировали японским лаком. Он был очень противоречивым и прагматичным человеком и склонен, как мне казалось, время от времени расходиться с мастером Саймоном просто из-за своей склочной придирчивости.

Особенно это касалось обращения с ястребом, о котором старик, казалось, заботился по-особому и, по словам мастера Саймона, был на грани разорения: мастер Саймон мог многое рассказать о том, как он бросал, как бросался, как сверкал и как заманивал, и дал ястребу подзатыльник, который, как я понял, был для старины Кристи чисто греческим; но, несмотря на это, он настаивал на своем и, казалось, относился ко всем этим техническим знаниям с крайним неуважением. Я был удивлен добродушием, с которым мастер Саймон переносил его наглость, пока он не объяснил мне суть дела. Старый Кристи — самый старый слуга в поместье, он прожил среди собак и лошадей большую часть столетия и состоял на службе у отца мистера Брейсбриджа. Он знает родословную каждой лошади в этом поместье и оседлал пра-пра-правнуков большинства из них. Он может подробно рассказать о каждой охоте на лис за последние шестьдесят или семьдесят лет, и у него есть история каждой оленьей головы в доме и каждого охотничьего трофея, прибитого к дверке собачьей конуры. Вся нынешняя порода взрасла на его глазах и ластится к нему в старости. Однажды он сопровождал сквайра в Оксфорд, когда тот был там студентом, и просветил весь университет своими охотничьими знаниями. Всего этого достаточно, чтобы сделать старика самоуверенным, поскольку он считает, что во всех этих вопросах первостепенной важности он знает больше, чем весь остальной мир.

Действительно, мистер Саймон был его учеником и признавал, что свои первые познания в охоте он почерпнул из наставлений Кристи, и я очень сомневаюсь, что старик до сих пор не считает его новичком и дилетантом. Возвращаясь домой, когда мы пересекали лужайку перед домом, мы услышали, как в сторожке зазвонил колокольчик привратника, и вскоре после этого по аллее медленно двинулась какая-то кавалькада. Увидев его, мой спутник остановился, на мгновение задумался, а затем, внезапно вскрикнув, поспешил ему навстречу.