Брейсбридж Холл, или Юмористы. Перевод Алексея Козлова

Рассказчик Историй

Любимое вечернее развлечение в Холле, которое достойный сквайр любит пропагандировать, — это рассказывание историй, «хорошее старомодное развлечение у камина», как он это называет. На самом деле, я полагаю, он пропагандирует это главным образом потому, что в те давние времена это было одним из любимых развлечений, когда леди и джентльмены не имели привычки читать. Как бы то ни было, за ужином, когда разговор подходит к концу, он часто обращается к кому-нибудь из компании с просьбой рассказать историю, как раньше было принято просить спеть песню; и поучительно видеть то образцовое терпение и даже удовлетворение, с которым старый добрый джентльмен сидит и слушает какой-нибудь избитый анекдот, который он слышал по меньшей мере сотню раз. Таким образом, однажды вечером поток анекдотов и историй обраащает своё внимание, или, лучше сказатиь, обрушивается на таинственных персонажей, которые фигурировали в разное время и наполняли мир сомнениями и догадками; таких, как Странствующий Жид, Человек в Железной Маске, который мучил любопытство всей Европы, Девушка-Невидимка и, наконец, но не в последнюю очередь — Свинолицей Леди Грёз.

Наконец, был вызван один из членов компании, у которого была самая малообещающая физиономия для рассказчика, какую я когда-либо видел. Это был худой, бледный, с измождённым лицом человечек, чрезвычайно нервный, который сидел в углу стола, как бы уйдя в себя и почти спрятавшись за полой своего пальто, как черепаха в своём панцире. Само это требование, казалось, привело его в нервную трясучку, но он не отказался. Он высунул голову из своей раковины, скорчил несколько странных гримас, пожестикулировал и пожамкал губами, прежде чем смог привести в порядок свои мускулы или подчинить себе голос, а затем предложил рассказать о таинственном персонаже, с которым он недавно столкнулся во время своих путешествий, и о том, кого он считал своим другом. Вынужден здесьвмешаться, что бы предостеречь слушателей, что эта истори имеет полное право быть причисленным к типажу историй о «Человеке в Железной Маске». Я был настолько поражен его необычным рассказом, что записал его, насколько мне помнится, для развлечения читателя. Я думаю, что в нём есть все элементы того таинственного и романтического повествования, которое так востребовано в наши дни.

«Я перейду его, хоть разрази меня гром!» —

Это было дождливое воскресенье в хмуром ноябре. Во время путешествия меня задержало лёгкое недомогание, от которого я уже оправлялся; но меня всё ещ лихорадило, и я был вынужден весь день просидеть взаперти в гостинице маленького городка Дерби. Дождливое воскресенье в загородной гостинице! — только тот, кому посчастливилось это пережить, может судить о моей ситуации. Дождь барабанил по окнам; колокола меланхолично призывали к отправлению службы. Я подошёл к окнам в поисках чего-нибудь, что могло бы развлечь глаз, но мне показалось, что я оказался совершенно недоступным для развлечений. Окна моей спальни выходили на черепичные крыши и ряды печных труб, а из окон гостиной открывался прекрасный вид на двор конюшни. Я не знаю ничего, что могло бы вызвать у человека большее отвращение к этому миру, чем конюшенный двор в дождливый день. Всё вокруг было усеяно мокрой соломой, которую разбрасывали ноги шаркающих путешественники и конюхи. В одном углу виднелась лужица застоявшейся воды, окружавшая островок навоза; под тележкой сгрудилось несколько полузатонувших кур, среди которых был жалкий петух с опавшим гребнем, вымокший до нитки; его свисающий хвост как бы слипся в один пучок. Он уныло осматривал перья, по которым стекала вода с его спины.

Рядом с телегой стояла дремотная корова, жевавшая жвачку и терпеливо ожидавшая дождя, и от её вонючей шкуры поднимались клубы пара; косоглазая лошадь, уставшая от одиночества в конюшне, высовывала из окна свою призрачную голову, на которую с карниза лился дождь; несчастная дворняга, прикованная цепью к собачьей будке неподалеку, время от времени издавала нечто среднее между лаем и повизгиванием невзрачная кухонная служанка расхаживала взад-вперёд по двору в паттен-шинах, выглядя такой же угрюмой, как и сама погода; короче говоря, всё вокруг было неуютным и заброшенным, за исключением стаи сильно пьющих уток, собравшихся, как добрые приятели, вокруг лужи и громко галдевших над ней. Видимо, эта лужа содержала всё их спиртное. Я был одинок и апатичен, и мне хотелось развлечений. Вскоре моя комната стала невыносима для меня. Я покинул её и отправился в так называемую комнату для путешественников.

Это общественное помещение, отведённое в большинстве гостиниц для размещения путешественников, или наездников; своего рода странствующих рыцарей-коммерсантов, которые постоянно путешествуют по королевству в джигитовках, верхом на лошадях или в карете. На сегодняшний день они — единственные известные мне преемники былых странствующих рыцарей. Они ведут такую же бродячую, полную приключений жизнь, только меняя копьё на кнут, щит на визитную карточку, а кольчугу — на одежду негоцианта Бенджамина. Вместо того чтобы отстаивать очарование несравненной красоты, они стремятся распространить славу и положение какого-нибудь крупного торговца или производителя и готовы в любое время заключить сделку от его имени; в наши дни стало модным торговать друг с другом, а не воевать. Как в старые добрые воинственные времена гостиничный номер на ночь увешивали доспехами измученных походом воинов, такими как кольчуги, сабли и шлемы с зазубринами, так и комната путешественников украшена снаряжением их преемников, камзолами, всевозможными хлыстами. шлемами, шпорами, гетрами и шляпами, обтянутыми клеёнкой.

Я надеялся найти кого-нибудь из этих достойных людей, с кем можно было бы поговорить, но был разочарован. В комнате действительно было двое или трое, но я ничего не мог с ними поделать. Один как раз заканчивал завтракать, ругаясь из-за куска хлеба с маслом и обзывая официанта; другой застёгивал гетры, проклиная Бутса за то, что тот плохо вычистил его ботинки; третий сидел, барабаня пальцами по столу, и смотрел, как струится дождь по оконному стеклу; все они, казалось, были заражены непогодой и исчезали один за другим, не обменявшись ни словом. Я подошёл к окну и остановился, глядя на людей, направлявшихся в церковь, в юбках, задранных до середины голени, с зонтиками, источавшими слёзы. Колокол перестал звонить, и на улицах воцарилась тишина. Затем я позабавился, наблюдая за дочерьми торговца напротив, которые, не выходя из дома из-за боязни намочить свои воскресные наряды, демонстрировали свои прелести перед окнами, чтобы очаровать случайных постояльцев гостиницы. В конце концов бдительная мать с кислым лицом отозвала падчериц прочь, и мне больше нечем было развлечься.

Что мне было делать, чтобы скоротать этот бесконечно долгий день? Я был ужасно нервозен и одинок; а в гостинице всё как будто рассчитано на то, чтобы сделать скучный день невыносимым. Старые газеты, пахнущие пивом и табачным дымом, которые я уже перечитал с полдюжины раз, — ни на что не годные книги, от которых было хуже, чем от дождливой погоды. Я до смерти заскучал, читая старый том «Дамского Журнала». Я читал имена честолюбивых путешественников, выцарапанные на оконных стёклах: вечные фамилии Смитов, Браунов, Джексонов, Джонсонов и всех остальных сыновей; и я расшифровал несколько обрывков утомительной поэзии на витринах гостиниц, с которыми встречался во всех уголках мира. День по — прежнему был хмурым; по небу тяжело плыли неопрятные, рваные, как губка, облака; даже дождь не приносил разнообразия: это было одно унылое, непрерывное, монотонное «тук — тук-тук», только время от времени меня оживляла мысль о быстром ливне, о том, что дождь не прекращался, о каплях, падающих на пролетающий мимо зонтик.

Было довольно приятно (если мне будет позволено употребить избитую фразу того времени), когда утром протрубил гудок и по улице промчался дилижанс, а пассажиры, сидевшие снаружи, облепили его со всех сторон, прячась под хлопчатобумажными зонтиками, сбившись в кучу и воняя перегаром, исторгая внутри пар от мокрых спортивных костюмов и верхней одежды фирмы «Бенджамин». На этот звук из своих укрытий выскочили мальчишки-бродяги, и бродячие собаки, и рыжеволосый конюх, и это неописуемое животное в кожаных сапогах, и все остальные бродяги, населяющие подворотни постоялых дворов; но суматоха была недолгой; карета снова тронулась в путь и мальчик, и собака, и конюх, и Бутс — все снова попрятались по своим норам; на улице снова воцарилась тишина, а дождь всё лил и лил. На самом деле не было никакой надежды на то, что погода прояснится; барометр показывал на дождь; черепаховая кошка моей хозяйки сидела у камина, умываясь и потирая лапами уши; и, заглянув в альманах, я обнаружил зловещее предсказание, растянувшееся от верха страницы до низа на весь месяц: «ожидайте — сильного — дождя — около — на — этот — раз.»

Я был ужасно взвинчен. Казалось, что часы никогда не пролетят незаметно. Само тиканье часов стало раздражать. Наконец тишину в доме нарушил звон колокольчика. Вскоре после этого я услышал голос официанта у стойки бара: «Дородный джентльмен из номера 13 хочет позавтракать. Чай, хлеб с маслом, ветчина и яйца; яйца не должны быть слишком сильно прожарены».

В такой ситуации, как моя, важен каждый инцидент. Это был предмет для размышлений, представленный моему разуму, и богатое упражнение для моего воображения. Я склонен рисовать картины для себя, и в этот раз у меня были кое-какие заначки для работы. Если бы о госте, живущем наверху, упомянули как о мистере Смите, или мистере Брауне, или мистере Джексоне, или мистере Джонсоне, или просто как о «джентльмене из номера 13», я бы ничего не понял. Я бы не придал этому значения, но «Дородный джентльмен!» — в самом названии было что-то неописуемо-живописное. Оно сразу придавало образу масштаб; оно рисовало его в моём воображении, и воображение доделало первые наивные фантазии.

Он был тучен, или, как некоторые выражаются, крепок телом; по всей вероятности, поэтому он был в преклонном возрасте, а некоторые люди с возрастом становятся всё более и более крепкими. Судя по тому, что он завтракал довольно поздно и в своей комнате, это, должно быть, был человек, привыкший жить в своё удовольствие и не нуждающийся в раннем подъёме; без сомнения, это кругленький, румяный, крепкий пожилой джентльмен. Раздался ещё один резкий звонок.

Дородному джентльмену не терпелось поскорее приступить к завтраку. Он, по-видимому, был человеком влиятельным, «зажиточным в этом мире», привыкшим, чтобы ему быстро прислуживали, обладал отменным аппетитом и немного сердился, когда был голоден и время обслуживания растягивалось.

«Возможно, — подумал я, — он какой-нибудь лондонский олдермен, или, кто знает, может быть, он и в самом деле член парламента?» Завтрак был подан наверх, и на некоторое время воцарилось молчание; он, без сомнения, заваривал чай. Вскоре раздался резкий звонок, и, прежде чем на него успели ответить, раздался еще один, ещё более резкий.

«Боже мой! Что за раздражительный, старый субьект!»

Официант в раздражении спустился вниз. Масло было прогорклым, яйца пережаренными, ветчина пересоленной: — полный джентльмен, очевидно, был любителем вкусно поесть; один из тех, кто ест и ворчит, заставляет официанта бегать трусцой и живёт в состоянии перманентной войны с домашними. Хозяйка вышла из себя. Я должен заметить, что она была бойкой, кокетливой женщиной; немного строптивой и в то же время очень хорошенькой, а муж у неё был такой же простофиля, как у всех строптивиц. Она резко одёрнула слуг за то, что они нерадиво подали такой скверный завтрак, но ни слова не сказала супротив тучного джентльмена, из чего я ясно понял, что он, должно быть, важный человек, имеющий право шуметь и устраивать беспорядки, хаос и скандалы в сельской гостинице. Принесли ещё яйца, ветчину и хлеб с маслом. Их, похоже, приняли более благосклонно; по крайней мере, жалоб больше не поступало. Не успел я обойти комнату для путешественников, как раздался ещё один звонок. Вскоре после этого в доме поднялся переполох и началось расследование. Тучный джентльмен потребовал газету «Таймс» или «Кроникл». Посему я принял его за вига; или, скорее, из-за того, что он был таким абсолютным и властным там, где у него была возможность, я заподозрил в нём радикала. Я слышал, что Хант был крупным мужчиной; «Кто знает, — подумал я, — но это же сам Хант!»

Во мне начало просыпаться любопытство. Я спросил официанта, кто этот дородный джентльмен, из-за которого поднялся такой переполох и гвалт, но не смог получить никакой информации; казалось, никто не знал его имени. Владельцы оживлённых гостиниц редко задумываются об именах или занятиях своих временных постояльцев. Цвета пальто, фигуры или роста человека достаточно, чтобы предположить имя путешественника. Это либо высокий джентльмен, либо джентльмен-коротышка, либо джентльмен в чёрном, либо джентльмен в костюме табачного цвета, либо, как в данном случае, полный джентльмен с именем Дородный. Однажды найденное обозначение отвечает всем требованиям и избавляет от дальнейших расспросов.

Дождь — дождь-дождь! Безжалостный, непрекращающийся дождь! Невозможно высунуть ногу за дверь, а внутри нет ни занятий, ни развлечений. Вскоре я услышал, что кто-то ходит у меня над головой. Это было в комнате толстого джентльмена. Судя по его тяжёлой походке, он был крупным мужчиной и стариком, судя по скрипучим подошвам.

«Он, без сомнения, — подумал я, — какой-нибудь богатый старик с квадратными носками, с правильными привычками, и сейчас после завтрака совершает разминку».

Теперь я читала все рекламные объявления о карете и гостиницах, которые висели на каминной полке. Дамский журнал стал для меня отвратителен; он был таким же скучным, как и сам день. Я побродила по дому, не зная, что делать, и снова поднялась к себе в комнату. Я пробыл там недолго, когда из соседней спальни донёсся вопль. Дверь распахнулась и громко хлопнула; горничная, которую я отметил за румяное, добродушное лицо, в сильном волнении сбежала вниз по лестнице. Этот полный джентльмен был груб с ней. Это мгновенно опровергло все мои умозаключения. Этот неизвестный не мог быть пожилым джентльменом, потому что пожилые джентльмены не склонны так скандалить с горничными. Он не мог быть молодым джентльменом, потому что молодые джентльмены не склонны вызывать такое негодование. Он, должно быть, был мужчиной средних лет и к тому же ужасно некрасивым, иначе девушка не отнеслась бы к этому с таким ужасным негодованием. Признаюсь, я был крайне озадачен. Через несколько минут я услышал голос своей квартирной хозяйки. Я поймал её взгляд, когда она, топая, поднималась по лестнице; её лицо сияло, чепец развевался, а язык болтался всю дорогу.

«Она бы не допустила такого в своем доме, она бы это гарантировала! Если бы джентльмены свободно тратили деньги, это не было бы правилом. Она бы не допустила, чтобы с её служанками обращались подобным образом, когда они заняты своей работой, вот чего она бы не допустила!»

Так как я терпеть не могу ссор, особенно с женщинами, и особенно с хорошенькими женщинами, я прокрался обратно в свою комнату и слегка прикрыл дверь; но моё любопытство было слишком раскочегарено, чтобы не прислушаться. Хозяйка бесстрашно направилась к вражеской цитадели и вошла в неё, как буря и натиск одновременно: дверь за ней закрылась. Мгновение или два я слышал её визгливый голос в высоком шуме ветра. Потом шум постепенно стих, как порыв ветра на чердаке; потом раздался смех, и больше я ничего не слышал. Через некоторое время моя квартирная хозяйка вышла со странной улыбкой на лице, поправляя свою шапочку, которая немного съехала набок. Когда она спускалась по лестнице, я услышал, как хозяин спросил её, в чем дело; она ответила:

«Ничего особенного, просто эта девчонка дура».

Я больше, чем когда-либо, недоумевал, что же делать с этим непостижимым человеком, который мог привести в ярость добродушную горничную и с улыбкой прогнать сварливую квартирную хозяйку. Он не мог быть ни старым, ни сердитым, ни уродливым. Мне пришлось снова взяться за работу над его виртуальным портретом и нарисовать его совершенно другим. Теперь я решил, что это один из тех солидных джентльменов, которых часто можно встретить, расхаживающими с важным видом у дверей загородных гостиниц. Мокрые, весёлые ребята в носовых платках от Белчера, объем которых немного смягчается солодовыми напитками. Люди, повидавшие мир и принявшие присягу в Хайгейте; привыкшие к жизни в тавернах; разбирающиеся во всех уловках трактирщиков и в повадках грешных трактирщиц. Мелкие вольноотпущенники; которые расточительны в пределах гинеи; которые обзывают всех официантов по именам, дразнят горничных, сплетничают с хозяйкой в баре и беседуют за пинтой портвейна или бокалом негуса после ужина.

Утро ушло на формирование этих и подобных им предположений. Как бы быстро я ни выстраивал одну систему убеждений, какое-нибудь неведомое движение полностью переворачивало её с ног на голову и снова приводило в смятение все мои мысли. Таковы побочные действия лихорадочного ума. Как я уже говорил, я был чрезвычайно взволнован, и постоянные размышления о заботах этого невидимого персонажа начали оказывать свое действие: я стал нервничать. Подошло время обеда. Я надеялся, что дородный джентльмен пообедает в номере для путешественников и я смогу, наконец, рассмотреть его поближе, но нет — он снова распорядился подать обед в свой номер. Что могло означать это уединение и таинственность? Он не мог быть радикалом; было что-то слишком аристократичное в том, чтобы таким образом отгородиться от остального мира и обречь себя на скучную компанию в дождливый день. И потом, он жил слишком хорошо для недовольного политика. Он, казалось, разглагольствовал о разнообразии блюд и сидел за бокалом вина, как весёлый друг привычный к хорошей жизни. Действительно, моим сомнениям на этот счет вскоре пришел конец, потому что не успел он прикончить свою первую бутылку, как я услышал, как он тихонько напевает какую-то мелодию; прислушавшись, я понял, что это «Боже, храни короля». Тогда стало ясно, что он не был радикалом, а был верным подданным; тот, кто становился преданным за бутылкой и был готов поддержать короля и конституцию, когда не мог поддержать ничего другого. Но кто бы это мог быть? Мои догадки стали путаться. Не был ли он какой-нибудь знатной особой, путешествующей в одиночестве?

«Бог знает! — сказал я, не в силах прийти в себя. — Может быть, это кто-то из королевской семьи, насколько я знаю, потому что все они солидные джентльмены!»

Погода по-прежнему была дождливой. Таинственный незнакомец не выходил из своей комнаты и, насколько я мог судить, не покидал своего кресла, поскольку я не слышал, чтобы он передвигался. Даже колыхание штор не беспокоило слух. Тем временем, по мере того как день клонился к вечеру, в «комнату для путешественников» стали заходить гости. Некоторые из тех, кто только что прибыл, вошли, застегнув на все пуговицы домашние костюмы; другие, разбревшиеся по городу, возвращались домой. Кто-то ужинал, а кто-то пил чай. Будь у меня другое настроение, я бы нашёл развлечение в изучении этого необычного класса людей. Особенно выделялись двое, которые были заядлыми туристами и были готовы ко всем постоянным шуткам других путешественников. У них была наготове тысяча колкостей для камеристки, которую они называли Луизой, Этелиндой и дюжиной других красивых имен, каждый раз меняя их и изумлённо посмеиваясь над собственной выходкой. Однако мои мысли были полностью поглощены этим тучным джентльменом. Он преследовал меня весь долгий день, и теперь я не мог оторваться от этого запаха. Вечер постепенно подходил к концу.

Путешественники по два-три раза перечитывали газеты. Некоторые уселись у очага и принялись рассказывать длинные истории о своих лошадях, о своих приключениях, о том, как они переворачивались и падали. Они обсудили кредитоспособность разных торговцев и разных гостиниц, и два остряка рассказали несколько отборных анекдотов о хорошеньких горничных и добрых хозяйках. Все это происходило в то время, когда они спокойно принимали то, что они называли «ночными колпаками», то есть крепкие стаканы с бренди, водой и сахаром или какой-нибудь другой смесью в этом роде; после чего они один за другим вызывали «Сапожки» и горничную и отправлялись спать в старых туфлях, переделанных в удивительно неудобные шлёпанцы. Остался только один мужчина — коротконогий, длиннотелый, тучный малый с очень большой головой песочного цвета. Он сидел в одиночестве со стаканом портвейна негус и ложкой; прихлебывал и помешивал, размышлял и прихлебывал, пока не осталась только ложка. Постепенно он заснул, выпрямившись в кресле, а перед ним стоял пустой стакан; и свеча, казалось, тоже заснула, потому что фитиль стал длинным, чёрным, с заостренным концом и погасил тот слабый огонек, который еще оставался в комнате. Царившее уныние было заразительным. Вокруг висели бесформенные, почти призрачные плащи ушедших путешественников, давно погруженных в глубокий сон. Я слышал только тиканье часов, глубокое дыхание спящих пьяниц и стук капель дождя, кап-кап — кап, падающих с карниза дома.

Церковные колокола пробили полночь. Внезапно тучный джентльмен начал расхаживать у меня над головой, медленно, взад и вперёд. Во всем этом было что-то чрезвычайно ужасное, особенно для человека с моими нервами. Эти жуткие шинели, это гортанное дыхание и скрипучие шаги этого таинственного существа любого были готов свести с ума. Его шаги становились все тише и, наконец, затихли вдали. Я больше не мог этого выносить. Я был доведен до отчаяния, как герой романа.

«Кем бы он ни был, — сказал я себе, — я его увижу!»

Я схватил ночную свечу и поспешил к номеру 13.

Дверь была приоткрыта. Поколебавшись, я вошёл: в комнате никого не было. За столом стояло большое кресло с широким подлокотником, на котором лежал пустой стакан и газета «Таймс», а в комнате сильно пахло сыром «Стилтон». Таинственный незнакомец, очевидно, только что удалился. Крайне разочарованный, я направился в свою комнату, которая была перенесена в переднюю часть дома. Проходя по коридору, я увидел пару больших сапог с грязными, натёртыми воском голенищами, стоявших у двери спальни. Они, несомненно, принадлежали неизвестному, но не стоило тревожить столь грозную личность в его логове; он мог выстрелить мне в голову из пистолета или из чего-нибудь похуже. Поэтому я отправился спать и полночи пролежал без сна в ужасном нервном состоянии; и даже когда я заснул, меня все еще преследовала во сне мысль о дородном джентльмене и его сапогах с набойками из воска. На следующее утро я проспал довольно долго и был разбужен каким-то шумом и суетой в доме, которые сначала не мог понять; пока, немного придя в себя, я не обнаружил, что от дверей отъезжает почтовая карета. Внезапно снизу раздался крик: «Джентльмен забыл свой зонтик! поищите зонтик джентльмена в номере 13!» Я тут же услышал, как горничная торопливо пробежала по коридору, и её пронзительный ответ: