Брейсбридж Холл, или Юмористы. Перевод Алексея Козлова
- -
- 100%
- +
Он испытывал сильную неприязнь к бумажным деньгам и редко обходился без значительной суммы в золоте. Когда я заметил, что удивительно, как его до сих пор никто не подстерёг и не ограбил, молодой человек улыбнулся при мысли о том, что кто-то отважится на такой подвиг, поскольку, по-моему, он считает, что старик мог бы справиться с Робин Гудом и всей его бандой. Я заметил, что мастер Саймон редко заходит в какой-либо дом без того, чтобы не поговорить наедине с кем-нибудь из членов семьи, являясь своего рода универсальным советчиком и доверенным лицом. Мы недолго пробыли на ферме, прежде чем старая дама отвела его в уголок своей гостиной, где они долго совещались шепотом; и по тому, как он пожимал плечами, я понял, что обсуждались какие-то сомнительные вопросы, а по его кивкам — что он соглашался со всем, что она говорила.
После того как мы вышли, молодой человек проводил нас на некоторое расстояние, а затем, отведя мастера Симона в сторону, в зелёную аллею, они гуляли и разговаривали почти полчаса. Мастер Саймон, обладающий обычной для доверенных лиц склонностью разбалтывать всё первому встречному, сообщил мне, что речь идет о любовной связи: молодой человек был очарован Фиби Уилкинс, хорошенькой племянницей экономки из Холла. Как и большинство других любовных проблем, это принесло свои беды и затруднения.
Тётушка Тиббетс уже давно была в близких отношениях с экономкой, которая часто наведывалась на ферму, и охотно сплетничала об этом, но когда соседи заговорили с ней о возможности брака её сына с Фиби Уилкинс, она решительно отвергла саму идею. Девушка служила горничной у леди, и это было ниже достоинства Тиббетов, которые с незапамятных времён жили на своих землях и никому не были обязаны почтением и благодарностью, — чтобы наследник женился на служанке!
Эти сплетни были добросовестно доведены до сведения экономки одним из их общих друзей-посредников. Кровь старой экономки, если и не такая древняя, была такой же бурной, как у леди Тиббетс. Она привыкла гордо держать голову в Доме и среди деревенских жителей, и её выцветшая парча шуршала от негодования, вызванного пренебрежительным отношением к ней со стороны жены мелкого фермера. Она утверждала, что её племянница была скорее компаньонкой, чем камеристкой у молодых леди.
«Слава богу, ей не приходилось зарабатывать себе на жизнь, и она была такой же праздной, как любая молодая леди в стране; а когда кто-нибудь умирал, получала то, что стоило бы внимания некоторых людей, со всеми их наличными деньгами».
Таким образом, между двумя достойными дамами разгорелась ожесточённая вражда, и молодым людям было запрещено думать друг о друге. Что касается юного Джека, то он был слишком влюблён, чтобы рассуждать на этот счёт, а будучи немного вспыльчивым и не испытывая особого благоговения перед матерью, был готов пожертвовать всем достоинством семьи Тиббетов в угоду своей благородной страсти.
Однако недавно он сильно поссорился со своей любовницей из-за некоторого кокетства с её стороны и в настоящее время держался в стороне. Мать-великий политик использовала всю свою изобретательность, чтобы расширить случайно образовавшуюся брешь и засыпать туда соли и перцу; но, как это чаще всего бывает, чем больше она вмешивалась в эту порочную склонность сына, тем больше та крепла. Тем временем олд Ридди-Мани держался в полном неведении; обе стороны пребывали в благоговейном страхе и неуверенности относительно того, как он отнесётся к этому делу, и боялись разбудить спящего льва. Таким образом, между отцом и сыном у достопочтенной миссис Тиббетс было полно дел, и она была в полной растерянности. Правда, не было большой опасности, что честный человек с наличными деньгами узнает об этом, если предоставить его самому себе; ибо нрав у него был в высшей степени подозрительный и отнюдь не пугливый, но каждый день существовал риск привлечь его внимание к тому клубку паутины, которую его неутомимая жена постоянно плела у него перед носом. Таково было слегка рассеянное состояние политики во внутренней империи Джека, где вопрос денег просто не мог стоять, ит которое только показывает интриги и внутренние опасности, которым подвержены правительства даже с самым наилучшим правлением и администрированием. В этой запутанной ситуации, в которой оказались их дела, и мать, и сын обратились за советом к мастеру Саймону; и, несмотря на весь его опыт вмешательства в дела других людей, ему было чрезвычайно трудно согласиться с обеими сторонами, поскольку их мнения и желания были абсолютно диаметрально противоположны.
Симптомы Влюблённости
Теперь я начну вздыхать, читать поэтов, буду бледнеть, аккуратно ходить и, по всей видимости, буду влюблен. —
МАРСТОН.
Я не удивлюсь, если у нас в Холле появится еще одна пара черепах, потому что мастер Саймон сообщил мне по секрету, что подозревает генерала в каких-то замыслах относительно чувствительного сердца леди Лилликрафт. Я действительно заметил растущее внимание и любезность ветерана по отношению к еёсветлости; он очень смягчается в её обществе, сидит рядом с ней за столом и развлекает её длинными историями о Серингапатаме и приятными анекдотами о клубе Маллигатони. Я даже видел, как он преподнес ей распустившуюся розу из оранжереи, проявив при этом самую подкупающую галантность, и это было принято с большой учтивостью и изяществом, ибо её светлости доставляет удовольствие получать знаки уважения и внимания от представителей сильного пола. Действительно, генерал был одним из первых поклонников, которые увивались за ней в шлейфе во время недолгого расцвета её красоты; и они флиртовали вместе в течение половины сезона в Лондоне, примерно тридцать или сорок лет назад.
Недавно, в ходе разговора о былых временах, она напомнила ему о тех величавых временах, когда он ездил верхом на белой лошади и так галантно скакал рядом с её экипажем в Гайд-Парке; после чего я заметил, что с тех пор ветеран регулярно сопровождает её, когда она выезжает на прогулку. верхом на лошади; и, я подозреваю, он почти убеждает себя, что выглядит так же очаровательно, как и в дни своей юности. Было бы интересным и запоминающимся событием в «Хрониках Купидона», если бы эта искра нежной страсти, дремавшая так долго, снова разгорелась в пламя из пепла двух давно сгоревших и потухших сердец. Это был бы пример непреходящей верности, достойный того, чтобы его поместили рядом с теми, что описаны в одном из любимых томов сквайра, в память о постоянстве старых времен; в те времена, как нам говорят, «Мужчины и женщины могли любить друг друга семь лет, и не было между ними страстей, и тогда были любовь, истина и фейтфулнес; и вот, во времена короля Артура слово „любовь“ употреблялось именно так».
Однако, возможно, это всего лишь лёгкий, почтенный флирт, поскольку генерал — бывалый кутила, а добрая леди привыкла к такого рода знакам внимания. Мастер Симон, с другой стороны, думает, что генерал смотрит по сторонам настороженным взглядом старого воина, и теперь, когда его силы идут на убыль, ему хочется перебраться на тёплые зимние квартиры. Однако следует принять во внимание беспокойство мастера Саймона по этому поводу, поскольку он рассматривает дом леди Лилликрафт как одну из своих крепостей, где он является полновластным хозяином; и, при всем его восхищении генералом, я сильно сомневаюсь, что он хотел бы видеть его повелителем леди и всего истеблишмента. Тем не менее, есть некоторые другие симптомы, которые придают правдоподобие намёкам мастера Саймона. Так, например, я заметил, что генерал очень усердно ухаживает за собаками её светлости и несколько раз подвергал свои пальцы неминуемой опасности, пытаясь погладить красавицу по голове. Остаётся надеяться, что его заигрывания с хозяйкой будут восприняты более благосклонно, поскольку на все его попытки приласкать вредная маленькая дворняжка отвечает настороженным блеском в глазах и самым ядовитым рычанием. Более того, он был очень любезен с горничной миледи, безукоризненной миссис Ханной, о которой он обычно отзывался так, что я предпочитаю не упоминать. Не могу сказать, питает ли она те же подозрения к мастеру Саймону или нет, но она принимает его любезности не лучше, чем неумолимая красавица; она растягивает губы в самой кисло-сладкой, если не вовсе сказать, кислой, ухмылке
и смотрит так, словно готова откусить от него кусок. Короче говоря, бедному генералу, похоже, приходится иметь дело с такими же грозными врагами, как и герою древней сказки; которому пришлось пробиваться к своей заколдованной принцессе сквозь свирепых монстров всех мастей и столкнуться с серными ужасами какого-то огненного дракона. Есть ещё одно обстоятельство, которое заставляет меня в значительной степени доверять подозрениям мастера Саймона. Леди Лилликрафт очень любит цитировать стихи, и разговор часто заходит о них, и в таких случаях генерал начинает заикаться, спотыкаться и в конце концов совершенно вылетает из колеи.
На днях случилось так, что «Королева Фей» Спенсера была темой для обсуждения большую часть утра, и бедный генерал сидел в полном молчании, налившись кровью и вспотев от макушки до кончиков ног.
Вскоре после этого я нашёл его в библиотеке, он крепко спал, на носу у него были очки, в руках он держал книгу. При моём приближении он проснулся, сунул очки в карман и начал очень внимательно читать. Через некоторое время он положил на это место листок бумаги и отложил в сторону книгу, в которой, как я понял, была «Королева Фей». Мне было любопытно понаблюдать, как он продвигается в своих поэтических занятиях; но, хотя я неоднократно видел его с этой книгой в руках, я всё же обнаружил, что он не продвинулся дальше трёх-четырёх страниц; генерал был чрезвычайно склонен засыпать во время чтения. Соколиная охота.
Нет такого ястреба, который сидел бы на своем насесте, как мантия, Высоко ли он сидит или низко, Но я измеряю его бегство поиском лани, И знает всю свою добычу и весь свой рацион. — СПЕНСЕР.Улучшение общественного положения и прискорбный прогресс науки дают достойному сквайру несколько веских поводов для огорчений; среди них, я полагаю, нет ни одного, который вызывал бы у него более частые сожаления, чем неудачное изобретение пороха. Этим он постоянно объясняет упадок некоторых излюбленных обычаев и, по сути, общее падение всех рыцарских и романтических обычаев.
«Английские солдаты, — говорит он, — никогда не были такими, какими они были во времена арбалета и длинного лука; когда они зависели от силы руки, и английский лучник мог направить стрелу длиной в ярд в шальную башку врага.
Это были времена, когда в битвах при Кресси, Пуатье и Азенкуре французское рыцарство было полностью уничтожено английскими лучниками. Йомены тоже никогда не были такими, какими они были в мирное время, когда они постоянно упражнялись в стрельбе из лука, а стрельба из лука была любимым развлечением на каникулах.»
Среди других зол, последовавших за этим роковым изобретением пороха, сквайр называет полный упадок благородного искусства соколиной охоты.
«По сравнению с этим, — говорит он, — стрельба — это скрытный, коварный, одиночный вид спорта; но соколиная охота была галантным, открытым, солнечным развлечением; это был благородный вид охоты, вознесённый в небеса». «Более того, — говорит он, — по словам Брейтуэйта, это было величественное развлечение «возвышенных духом людей», ибо, как гласит старая валлийская пословица в этих песнях, «джентльмена можно узнать по его соколу, лошади и борзой».
В самом деле, редко можно было увидеть за границей кавалера без ястреба на кулаке, и даже знатная дама не считала себя полностью экипированной, отправляясь в путь, если на ее изящной руке не было кисточки-gentel, которую держал Джессес. По словам одного старого писателя, в те славные времена считалось, что «дворянам вполне достаточно дунуть в свой рог и носить при себе своего ястреба», предоставив учиться поросли подлых людей».
Поэтому, зная хобби доброго сквайра, я не удивился, обнаружив, что среди различных развлечений прежних времен, которые он пытался возродить в своем маленьком мирке, которым он правил, он уделял большое внимание благородному искусству соколиной охоты. В этом ему, конечно, помогал его неутомимый помощник, мастер Саймон; и даже пастор пролил значительный свет на их труды, используя различные намеки на эту тему, которые он встречал в древнеанглийских трудах. Что касается драгоценной работы этой знаменитой дамы, Джулианы Барнс, «Академия джентльмена» Маркхэма; и другие известные трактаты, служившие наставлениями для древних спортсменов, они знают как свои пять пальцев; но особенно тщательно они изучали какой-то старинный гобелен в доме, на котором изображена группа кавалеров и статных дам в камзолах, шапочках и с развевающимися перьями верхом на лошадях, с пешими сопровождающими, все в оживленной погоне за игрой. Сквайр не разрешал убивать ястребов в округе, но щедро вознаграждал всех, кто попадался ему живым, так что в Зале было полно всевозможных хищных птиц.
На них они с мастером Саймоном потратили все свое терпение и изобретательность, пытаясь, как это называется, «вернуть» их и подготовить к занятиям спортом, но они постоянно сталкивались с препятствиями и разочарованиями. Из их пернатой школы вышли самые неподатливые и бесталанные ученики; и не в последнюю очередь их заботило обучение слуг, которые должны были выполнять при них обязанности привратников и непосредственно присматривать за этими строптивыми птицами. И старый Кристи, и егерь на какое-то время воспротивились этому плану воспитания; Кристи был возмущен, услышав, что то, что он называет погоней за дикими гусями, приравнивают к охоте на лис; а егерь всегда привык смотреть на ястребов как на отъявленных браконьеров, которых в его обязанности входило отстреливать и в ужасе пригвождать к хозяйственным постройкам. В конце концов Кристи взял это дело в свои руки, но своим вмешательством причинил ещё больше вреда. Он так же уверен в себе и заблуждается по этому поводу, как и по поводу охоты.
Мистер Саймон постоянно спорит с ним по поводу кормления и дрессировки ястребов. Он читает ему длинные отрывки из старых авторов, о которых я упоминал; но Кристи, который не умеет читать, питает глубокое презрение ко всем книжным знаниям и упорно обращается с ястребами в соответствии со своими собственными представлениями, которые он почерпнул из своего опыта, приобретенного в молодости при разведении дичи. Следствием этого является то, что из-за этих противоречивых систем бедным птицам приходится очень тяжело и несчастливо проводить свою хлопотливую жизнь.
.Многие пали жертвами кормления Кристи и врачевания мастера Саймона, ибо последний приступил к работе secundum artem и делал им всё то, что предписано в книгах: никогда еще бедных ястребов так не кормили и не лечили, что явилось причиной их повышенной смертности и скверного тонуса.
Другие были потеряны из-за того, что их лишь наполовину «вернули», или приручили; потому что, выйдя на поле, они «сгребли» после игры так, что не услышали призыва, и никогда не вернулись в школу. Все эти разочарования были мелкими, но болезненными для сквайра, и заставили его разочароваться в общем успехе дела.
Однако недавно он был счастлив, заполучив прекрасного валлийского сокола, которого мистер Саймон называет «величественным птицеедом высокого полёта». Это подарок от друга сквайра, сэра Уоткина Уильямса Уинна, который, без сомнения, является потомком какого-нибудь древнего рода валлийских принцев воздуха, издавна владевших им в своем облачном королевстве, от Уиннстея до самой вершины Сноудена или вершины Пенманмора. С тех пор как сквайр получил этот бесценный подарок, ему не терпелось отправиться в поход и убедиться в этом, как Дон Кихоту не терпелось испытать свои ржавые доспехи. Были высказаны некоторые сомнения относительно того, была ли птица в надлежащем состоянии здоровья и дрессировки, но они были отвергнуты страстным желанием поиграть с новой игрушкой; и было решено, правильно это или нет, в сезон или не в сезон, провести день в соколиной охоте, чтобы… завтра…
Зал, как обычно, когда сквайр собирается совершить очередную вылазку в своем хобби, и громогласно объявляет о своём решении, приходит в буйный восторг от этого события. Мисс Темплтон, которая воспитана в безусловном уважении ко всем выходкам своего опекуна, предложила составить компанию, а леди Лилликрафт тоже поговорила о том, чтобы отправиться на место действия и понаблюдать за происходящим.
Это чрезвычайно обрадовало старого джентльмена; он приветствует такие симптомы,
как самое благоприятное предзнаменование возрождения соколиной охоты и не отчаивается,
с силой библейских пророковпродолжая верить в то, что придёт время, когда благородная леди снова будет гордиться тем, что носит с собой благородного сокола, предпочитая его попугаю или комнатной собачке.
Я с удовольствием наблюдал за суетливыми приготовлениями этого деловитого человека, мастера Саймона, и за постоянными замечаниями, которые он получал от этого настоящего перечника, старины Кристи. Они провели полдюжины консультаций о том, как подготовить ястреба к утреннему состязанию. Старина Нимрод, как обычно, всегда попадал впросак, на что мастер Саймон неизменно уступал, замечая добродушным тоном: «Ну, хорошо, будь по-твоему, Кристи, только не впадай в ярость»; ответ, который всегда крапива раздражает старика в десять раз больше, чем когда-либо.
Искусство Верховой Езды
В те дни карета была странным монстром, и это зрелище приводило в изумление и ужас и лошадь, и человека. Одни говорили, что это был огромный крабовый панцирь, привезённый оказией из Китая, а другие полагали, что это был один из языческих храмов, в которых канибалы поклонялись божеству. —
ТЕЙЛОР, ПОЭТ ВОДЫЯ не раз вскользь упоминал об одном из престарелых слуг сквайра, старом охотнике Кристи. Я нахожу, что его раздражительный юмор является источником большого веселья для молодых людей в семье; оксонец, в частности, получает озорное удовольствие, время от времени незаметно задевая старика за живое, а затем снова его успокаивая, потому что старик всегда готов ощетиниться всеми булавками по спине, как дикобраз. Он ездит верхом на маститом охотнике по кличке Пеппер, который является его точной копией, — пьянящем скрещенном животном, обгладывающем плоть до костей; который кусается, лягается и выкидывает всевозможные злодейские трюки вместо того, чтобы быть четвероногим христианским паинькой. Он такой же крепкий и почти такой же старый, как его наездник, который ездил на нем с незапамятных времен, и, по сути, единственный, кто может с ним что угодно сделать. Иногда, однако, они по-настоящему ссорятся и спорят за господство, и тогда, как мне говорили, это похоже на фарс — наблюдать, как они оба потихоньку разгорячаются, раскочегариваются и за этим следует бессмысленное соперничество, потому что они хорошо знают повадки друг друга, и в искусстве дразнить и выводить из себя друг друга один стоит другого.
Однако, несмотря на эти отважные потасовки, ничто так не раздражает старину Кристи, как сомнения в достоинствах лошади, которые он отстаивает так же упорно, как верный муж отстаивает добродетели не в меру взбалмошной супруги, читающей ему нотации под занавес каждого вечера его бесценной жизни. Молодые люди называют старого Кристи своим «профессором верховой езды» и, объясняя это прозвище, посвящают меня в некоторые подробности того, как сквайр воспитывал своих детей. Во всех суждениях моего уважаемого хозяина есть странная смесь сумасшедшей эксцентричности и прибитого к земле здравого смысла. Его мышление похоже на современную готику, где простая кирпичная кладка дополняется стрельчатыми арками и причудливыми узорами. Хотя фундаментальная основа его взглядов верна, всё же у него есть тысяча маленьких представлений, почёрпнутых из старых книг, которые причудливым образом и с тарнных смесях и сочетаниях всплывают на поверхность его сознания.
Таким образом, обучая своих мальчиков, он выбрал в качестве своих пособий Пичема, Маркэма и им подобных старых английских писателей. В раннем возрасте он забрал мальчиков из рук их матери, которая, как это свойственно матерям, была настроена вырастить из них хороших, аккуратных детей, которые должны были беречься Солнца и дождя, никогда не пачкать рук и не рвать одежду. Вместо этого сквайр отпустил их гулять по парку, не обращая внимания ни на ветер, ни на погоду. Он также уделял особое внимание воспитанию из них смелых и искусных наездников; и в те дни старый Кристи, охотник, пользовался большим авторитетом, так как мальчики были отданы под его опеку, чтобы он тренировал их на перекладинах и присматривал за ними во время охоты.
Сквайр всегда возражал против того, чтобы они ездили в экипажах любого типа, и до сих пор остался сильно упёрт в этом вопросе. Он часто выступает против повсеместного использования экипажей и цитирует слова честного Нэша по этому поводу.
«Считалось, — пишет Нэш в своём „Кватернио“, — что для молодого джентльмена в расцвете его лет было своего рода излишеством и проявлением женственности забраться в карету и укрыться от ветра и непогоды: нашим величайшим удовольствием было превзойти неистового Борея верхом на огромном коне; вооружаться и готовиться к выходу с Марсом и Беллоной на поле боя было нашим спортом и времяпрепровождением; кареты и коляски мы оставили тем, для кого они были впервые изобретены, для леди и джентльменов, дряхлых стариков и рыхлых импотентов».
Сквайр утверждает, что английские джентльмены во многом утратили свою выдержку и мужественность с тех пор, как появились экипажи.
«Сравните, — говорит он, — благородного джентльмена прежних времен, всегда сидевшего верхом, в сапогах и шпорах, в дорожных пятнах, но открытого, откровенного, мужественного и галантного, с благородным джентльменом наших дней, полным жеманства и женственности, катящим по шоссе в своём роскошном транспортном средстве. Молодые люди тех дней были смелы, возвышенны и великодушны в своих взглядах, потому что они почти жили в седле, а может быть, и родились на нём, а их пенящиеся кони были «подобны гордым морям под ними».
«Есть что-то такое, — добавляет он, — неизведанное и желанное, в том, чтобы ездить верхом на прекрасном коне, и это нечто заставляет человека чувствовать себя более чем смертной тварью. В этом состоянии он, кажется, удвивает свою натуру и добавляет к собственной храбрости и проницательности силу, быстроту и величавость великолепного животного, на котором сидит».
«Это великое наслаждение, — говорит старый Нэш, — видеть, как молодой джентльмен с его искусством и хитростью, с его голосом, плёткой и шпорами лучше справляется с великим Буцефалом, чем самый сильный Милон со всей его силой трусить, шагать и бегать рысцой и галопом по рингу; и один раз увидеть, как он заставляет свою кобылу резко выпрямиться; твёрдо держать голову; быстро бежать полным ходом; внезапно легко останавливаться; и ещё раз увидеть, как он заставляет её двигаться вперёд, ёрзать, пятиться и отклоняться в сторону, чтобы поворачиваться с обеих сторон, чтобы пустить потом галопом; делать каприоле, шамбетту и танцевать курветти.
В соответствии с этими представлениями сквайр с раннего детства сажал их всех верхом и заставлял скакать по округе, не останавливаясь ни перед изгородями, ни перед канавами, ни перед каменными стенами, подвергая свои шеи неминуемой опасности. Даже прекрасная Джулия была частично включена в эту систему и, следуя указаниям старой Кристи, стала одной из лучших наездниц в стране. Сквайр говорит, что это лучше, чем все косметические средства и подсластители дыхания, которые когда-либо были изобретены. Он превозносит мастерство дам в верховой езде в прежние времена, когда королева Елизавета едва ли терпела бы, чтобы дождь мешал её привычным прогулкам верхом.
«А потом подумайте, — скажет он, — какими благородными и милыми существами они стали благодаря этому. Какая же должна быть разница, как душевная, так и телесная, между весёлой, жизнерадостной дамой тех дней, пышущей здоровьем и физическими упражнениями, освежающейся от каждого дуновения ветерка, гордо и грациозно восседающей в седле, с плюмажем на голове и ястребом в руке, и её потомком из сегодняшний день, бледной, как моль, жертвой раутов и бальных залов, томно развалившейсяя в углу изнуряющей жаром кареты.»
Система занятий конным спортом сквайра пользовалась большим успехом, поскольку его сыновья, пройдя весь курс обучения, и чудесным образом не сломав ни шеи, ни конечностей, теперь здоровы, энергичны и активны, и у них осталась прежняя, неискоренимая любовь истинного англичанина к лошади. Если отец хвалит их за мужественность и прямоту, он цитирует древнюю персидскую поговорку и говорит, что их учили «ездить верхом, стрелять и говорить правду».