Оливер Голдсмит. Биография

«Если автор необходим нам, давайте отнесёмся к нему с должным уважением, как к дитяти общества, а не как к обузе для общины. И в самом деле, он во всех отношениях дитя общества, ибо, будучи столь способным направлять других, он зачастую оказывается совершенно неспособен управлять собой. Его простодушие делает его уязвимым для всех коварных уловок, а чувствительность — для малейших проявлений презрения. Он обладает достаточной силой духа, чтобы невозмутимо переносить ожидаемые потрясения, но при этом его чувства столь обострены, что он мучается от малейшего разочарования. Прерывистый сон, безвкусная пища и беспричинные тревоги укорачивают жизнь и делают её непригодной для активной деятельности; долгие бдения и напряжённая работа ещё больше сокращают её и заставляют время пролетать незаметно».

Пока бедный Голдсмит боролся с трудностями и разочарованиями, которые в те дни подстерегали на пути писателя на каждом шагу, его друзья в Ирландии получали известия о его литературных успехах и знакомствах с выдающимися людьми. Этого было достаточно, чтобы заставить мудрых людей из Лиссоя и Баллимахона строить догадки. Преувеличенные представления провинциальных родственников о том, каким великим человеком является их дальний родственник в столице, привели к тому, что некоторые из бедных родственников Голдсмита воображали его восседающим на высоком троне, облачённым в пурпур и виссон, в тесной компании тех, кто раздавал подарки и покровительство. Поэтому однажды он был немало удивлён, когда в его убогой квартирке неожиданно появился его младший брат Чарльз, неоперившийся юнец двадцати одного года от роду, наделенный удвоенной долей фамильной беспечности и ожидавший, что кто-нибудь из влиятельных друзей Оливера поможет ему найти какой-нибудь верный путь к богатству. Чарльз был крайне разочарован, узнав, что его брат не только не в состоянии обеспечить других, но и сам едва сводит концы с концами. Он с грустью оглядел жилище поэта и не смог сдержать удивления и разочарования от того, что его дела обстоят не лучше.

«Всё идёт как по маслу, мой дорогой мальчик! — ответил бедняга Голдсмит с присущим ему добродушием, — Со временем я разбогатею. Аддисон, скажу я тебе, написал свою поэму о военной кампании в мансарде на Хеймаркете, в трех шагах от меня, а я, как видишь, ещё не дошёл до этого уровня, я пока только на втором этаже».

Чарльз Голдсмит недолго пробыл в Лондоне, смущая тем самым своего брата. Обладая таким же непостоянным нравом и взбалмошностью, как у Оливера, он внезапно уехал в Вест-Индию в поисках лучшей доли, и о нём ничего не было слышно более тридцати лет, пока он не объявился в Англии после того, как друзья уже считали его умершим. Вскоре после отъезда Голдсмит написал письмо своему шурину Дэниэлу Ходсону, эсквайру, из которого мы приводим отрывок. Несомненно, оно было отчасти направлено на то, чтобы развеять иллюзии относительно его судьбы, которые могли возникнуть в воображении его друзей из Баллимахона.

«Полагаю, ты хочешь знать, как я сейчас живу. Поскольку в этом нет ничего такого, за что мне было бы стыдно или что могло бы вызвать осуждение общества, я не вижу причин держать это в секрете. Короче говоря, я кое-как свожу концы с концами, подрабатывая врачом и зарабатывая немного денег как поэт. Ничто так не приближает нас к вратам муз, как бедность, но было бы лучше, если бы они оставляли нас за порогом.

Беда в том, что они иногда предпочитают составить нам компанию ради развлечения, и тогда вместо того, чтобы быть церемониальным швейцаром, я часто становлюсь распорядителем.

Итак, когда вы узнаете, что я пишу, вы, без сомнения, подумаете, что я голодаю, а имя писателя, естественно, напомнит вам о мансарде. В этом вопросе я не считаю нужным разубеждать своих друзей. Но независимо от того, сыт я или голоден, живу ли я на первом этаже или на четвёртом, я по-прежнему с нежностью вспоминаю о них; да что там, я даже свою страну люблю. Необъяснимая привязанность к родине, эта maladie du pais, как называют её французы! Необъяснимо, что человек может по-прежнему испытывать привязанность к месту, где он никогда не встречал особого радушия, где он не может похвастаться ничем, кроме своего акцента и ошибок. Конечно, моя привязанность так же нелепа, как привязанность шотландца, который отказывался лечиться от чесотки, потому что из-за неё он слишком часто вспоминал о своей жене и прекрасном Инверэри.

А теперь серьёзно: давайте спросим себя, почему мне так хочется снова увидеть Ирландию. Может быть, потому, что это прекрасная страна? Нет. В Ирландии есть хорошая компания? Нет. Разговор там обычно сводится к непристойному тосту или похабной песенке, а оживление поддерживается за счет какого-нибудь бедного родственника, которому хватило глупости заработать себе на обед. Может быть, у ирландцев больше ума и образованности? О боже, нет! За один сезон на подстегивание кобыл породы падарена было потрачено больше денег, чем на награды учёным мужам со времен Эшера. Все их достижения в области образованности сводятся к одному-двум переводам или нескольким богословским трактатам, а все их достижения в области остроумия — к полному их отсутствию. Так почему же, черт возьми, я так люблю Ирландию? А все потому, что ты, мой дорогой друг, и еще несколько человек, которые являются исключением из общего правила, живёте там. Вот что причиняет мне такую боль при разлуке с ней. Признаюсь, иногда из-за этого я омрачаю те удовольствия, которые у меня есть сейчас. Если я иду в оперу, где синьора Коломба изливает на меня все свое мелодическое богатство, я сижу и вздыхаю о Лиссабоне и «Последней спокойной ночи» Джонни Армстронга из «Пегги Голден». Если я поднимусь на Хэмпстед-Хилл, откуда открывается самый великолепный вид, который только может предложить природа, то, признаюсь, это будет прекрасно. Но я бы предпочел оказаться на небольшой возвышенности перед Лиссойскими воротами, откуда открывается самый красивый, на мой взгляд, вид.

«До приезда Чарльза мои мысли иногда находили утешение в общении с друзьями в Ирландии, отвлекая меня от более серьёзных занятий. Я воображал, что дома происходят какие-то странные перемены, но теперь понимаю, что это из-за моей собственной стремительности мне казалось, будто что-то меняется, хотя на самом деле всё оставалось по-прежнему. Никаких перемен. Некоторые друзья, как он мне пишет, по-прежнему худы, но очень богаты; другие, наоборот, очень толсты, но по-прежнему очень бедны. Да что там, все новости, которые я о вас слышу, сводятся к тому, что вы наносите визиты соседям и иногда перебираетесь с голубой кровати на коричневую. Я бы от всего сердца хотел, чтобы вы с ней (миссис Ходсон), а также Лиссой, Баллимахоном и всеми остальными переехали в Мидлсекс, хотя, если подумать, это может быть сопряжено с некоторыми неудобствами. Поэтому, раз гора не идет к Магомету, Магомет пойдёт к горе; или, выражаясь проще, раз вам неудобно навестить меня, то, если следующим летом мне удастся на шесть недель уехать из Лондона, три из них я проведу у своих друзей в Ирландии. Но, поверьте, я еду туда исключительно ради того, чтобы повидаться с ними, а не для того, чтобы красоваться или собирать пожертвования, вызывать зависть или добиваться чьего-то расположения; по правде говоря, мои обстоятельства не позволяют мне ни того, ни другого. Я слишком беден, чтобы на меня глазели, и слишком богат, чтобы нуждаться в помощи.

Глава Девятая

АВТОРСТВО ХАКНИ — МЫСЛИ О ЛИТЕРАТУРНОМ САМОУБИЙСТВЕ — ВОЗВРАЩЕНИЕ В ПЕКЭМ — ВОСТОЧНЫЕ ПРОЕКТЫ — ЛИТЕРАТУРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ С ЦЕЛЬЮ СБОРА СРЕДСТВ — ПИСЬМО ЭДВАРДУ УЭЛЛСУ — РОБЕРТУ БРАЙАНТОНУ — СМЕРТЬ ДЯДИ КОНТАРИНА — ПИСЬМО КУЗИНЕ ДЖЕЙН

Некоторое время Голдсмит продолжал писать статьи для обзоров и других периодических изданий, но, выражаясь профессиональным языком, не добился особого успеха. По правде говоря, он еще не был охвачен сильным литературным честолюбием и писал только по необходимости и по настоянию своего книготорговца. Его ленивый и праздный нрав, всегда противившийся труду и обожавший праздность, приходилось усмирять, чтобы он мог выполнять свою задачу. И все же именно эта праздность придавала неосознанное очарование всему, что он писал, привнося в его произведения сладостные мысли и яркие образы, рождённые в его сознании в солнечные часы безделья. Эти наброски, написанные по принуждению, под влиянием момента, были опубликованы анонимно, так что они не произвели особого впечатления на публику и не принесли славы их автору. В очерке, опубликованном некоторое время спустя в журнале «Би», Голдсмит в свойственной ему ироничной манере сетует на то, что его разрозненные и анонимные эссе не сразу привлекли к себе внимание.

«Однажды я был вынужден, — пишет он, — выразить свое негодование по поводу публики, прекратив попытки угодить ей, и был полон решимости, подобно Рэли, досадить ей, в порыве гнева предав огню свои рукописи. Однако, поразмыслив, я решил, что не стоит злить тех, кто может быть недоволен моей опрометчивостью».

После столь печального происшествия Солнце на следующее утро могло бы светить так же ярко, как и прежде; люди могли бы смеяться и петь, как и раньше, и заниматься своими делами, и ни одно живое существо, кроме меня, не испытывало бы сожаления. Вместо того чтобы скорбеть об Аполлоне или музах, впавших в меланхолию, вместо того чтобы слышать, как ученый мир сокрушается о моей безвременной кончине, возможно, вся Граб-Стрит могла бы посмеяться над моей участью, и чувство собственного достоинства не смогло бы защитить меня от насмешек».

Примерно в это же время произошли события, которые придали новый импульс надеждам и планам Голдсмита. Когда доктор Милнер заболел и на короткое время передал руководство Пекхэмской школой Голдсмиту, тот в благодарность за своевременную помощь пообещал использовать свое влияние на друга, директора Ост-Индской компании, чтобы тот помог ему получить должность врача в Индии. Были все основания полагать, что влияние доктора Милнера возымеет действие, но как Голдсмиту найти средства, чтобы подготовиться к путешествию в Индию?

В этой непростой ситуации ему пришлось взяться за перо и написать больше, чем когда-либо прежде. Его работа книжным критиком и участие в дискуссиях в школах, университетах и литературных кругах континентальной Европы наполнили его разум фактами и наблюдениями, которые он решил объединить в масштабный трактат под названием «Исследование современного состояния гуманитарного образования в Европе». По мере того как работа продвигалась, его оптимизм опережал его собственные усилия. Будучи уверенным в успехе в Англии, он стремился предотвратить пиратство со стороны ирландской прессы, поскольку до объединения с Англией закон об авторском праве не распространялся на другую сторону Ирландского моря. Поэтому он написал своим друзьям в Ирландию, призывая их распространить информацию о его готовящемся труде и собрать средства по подписке с предоплатой. Деньги должны были быть переданы мистеру Брэдли, известному книготорговцу из Дублина, который выдал бы расписку и взял бы на себя ответственность за доставку книг. Письма, написанные им по этому поводу, заслуживают того, чтобы привести их целиком, поскольку они очень характерны и интересны. Одно из них было адресовано его родственнику и однокашнику по колледжу Эдварду Уэллсу, который учился на юриста, но теперь спокойно жил в своём поместье в Роскоммоне.

«Вы отказались, — пишет Голдсмит, — от жизненного пути, который когда-то намеревались избрать, и променяли честолюбие на домашний покой. Я не могу не сожалеть о том, что один из моих немногих друзей отказался от занятия, в котором у него были все основания преуспеть. Я часто давал волю воображению, представляя вас на судейской скамье или в зале суда, и не без гордости шептал всем, до кого мог дотянуться, что это мой кузен. А вместо этого вы, похоже, довольствуетесь тем, что просто счастливы, что вас уважают знакомые, что вы возделываете отцовские земли и можете спокойно вздремнуть под одним из ваших собственных боярышников или в спальне миссис Уэллс, которая, как должен признать даже поэт, из этих двух мест более уютна. Но как бы ни изменились ваши жизненные устремления, я убеждён, что они неизменны в отношении ваших друзей. Не думаю, что мир настолько завладел вашим сердцем (когда-то столь открытым для дружбы), что в нём не осталось места для одного-двух друзей, и льщу себя надеждой, что даже я вхожу в их число. На это я имею право в силу сходства наших характеров, а если отбросить это в сторону, то я могу требовать этого как своего законного права по самому справедливому закону природы, я имею в виду закон возмездия, ведь на самом деле ты получил от меня больше, чем я от тебя. Я человек немногословный, но даже сейчас не могу отделаться от мучительного предчувствия, что мои нынешние слова (которые и вполовину не передают моих чувств) будут восприняты лишь как предлог для просьбы, с которой я хочу к тебе обратиться. Нет, мой дорогой Нед, я знаю, что ты слишком благороден, чтобы так думать, а ты знаешь, что я слишком горд, чтобы опускаться до ненужной неискренности. Да, у меня есть просьба, но я знаю, к кому обращаюсь, и говорю об этом без смущения и робости.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.