- -
- 100%
- +
Но как ему туда добраться? В кошельке у него было пусто. Англия была для него такой же чужой страной, как любая часть континента, а где ещё нищий чужестранец может оказаться в столь бедственном положении, как не здесь? Его флейта и философские трактаты больше не имели никакого значения: английским мужланам не было дела до музыки, похоже,, борльшинство из них в ходе эволюции лишилось ушей и души, монастырей там не было вообще, а что касается ученых и духовенства, то ни один из них не накормил бы бродячего школяра ужином и не предоставил бы ему ночлег даже за самый блестящий из когда-либо написанных тезисов или отчаянную трель.
«Вы легко можете себе представить, — пишет он в одном из последующих писем своему шурину, — с какими трудностями мне пришлось столкнуться, оставшись без друзей, рекомендаций, денег и наглости, да ещё и в стране, где достаточно было родиться ирландцем, чтобы остаться без работы. Многие в подобных обстоятельствах прибегли бы к монашеской веревке или удавке самоубийцы. Но при всех моих глупостях у меня были принципы, чтобы противостоять первому, и решимость, чтобы бороться со вторым». Говорят, он пытался устроиться в лавку деревенского аптекаря, но все его познания в медицине, полученные в зарубежных университетах, не помогли ему получить в своё распоряжение ступку и пестик, таких сокровищ ему бы никто там не доверил. Говорят, он даже обратился к актерскому ремеслу в качестве временной меры и играл в низкопробной комедии в одном из провинциальных городков в Кенте. Это согласуется с его последней ролью «Философствующего Бродяги» и с его познаниями в области деревенских театральных постановок, которые он продемонстрировал в «Приключениях бродячего актера», или, возможно, является историей, навеянной этими постановками. Однако обо всех этих этапах его жизни, когда ему приходилось влачить самое жалкое существование, мы можем судить лишь по смутным, анекдотическим преданиям или отрывкам из автобиографии, почерпнутым из его разноплановых произведений. В общем, Судьба со всей силой разворачивалась в это время к нему отнюдь не своей лучшей стороной.
Наконец мы видим, как он пускается в путь по великой метрополии или, скорее, бродит по её ночным улицам в мрачный февральский вечер с несколькими полупенсовиками в кармане. Аравийские пустыни не более унылы и негостеприимны так, как лондонские улицы и переулки в такое время и для чужестранца в таком положении.
Нужна ли нам иллюстрация в виде картины? У нас есть его собственные слова, основанные, несомненно, на его личном опыте.
«Часы только что пробили два; какая мрачная атмосфера царит вокруг! Не слышно ни звука, кроме боя часов и далекого лая сторожевых псов. Как малолюдно на этих улицах, которые всего несколько часов назад были полны народу! Но кто же эти люди, которые спят прямо на улице и находят краткий отдых от невзгод у дверей богатых домов? Это чужестранцы, скитальцы и сироты, чьё положение слишком плачевно, чтобы рассчитывать на помощь, а страдания слишком велики, чтобы вызвать жалость. На одних нет даже лохмотьев, другие истощены болезнью; мир отвернулся от них, общество отворачивается от их бедственного положения и оставляет их нагими и голодными».
«Эти бедные дрожащие женщины когда-то жили в более счастливые времена, и им льстили, называя красавицами. Теперь им приходится противостоять суровой зиме. Возможно, сейчас, лежа у дверей своих предателей, они взывают к негодяям, чьи сердца бесчувственны, или к развратникам, которые могут их проклинать, но не станут помогать».
«Зачем, зачем я родился человеком, если вижу страдания несчастных, которым не могу помочь! Бедные бездомные создания! Мир будет упрекать вас, гнать вас, но не придёт на помощь».
Бедный бездомный Голдсмит! — воскликнем мы, — на какие только ухищрения ему пришлось пойти, чтобы найти кров и пропитание во время своего первого приезда в Лондон! Много лет спустя, когда он уже занял высокое положение в обществе, он поразил светское общество в доме сэра Джошуа Рейнольдса, с юмором рассказав анекдот о том, как он «жил среди нищих на Экс-Лейн». Возможно, именно в таких убогих условиях ему приходилось ютиться, когда он, без гроша в кармане, скитался по городу. Первое достоверное упоминание о нём в этот период его жизни — о том, что он устроился помощником учителя в школу, и даже эту работу он получил с трудом, после того как его друзья из Дублинского университета дали ему рекомендацию.
В романе «Векфильдский священник» он подвергает Джорджа Примроуза причудливому допросу с пристрастием, выясняя, подходит ли тот на роль школьного учителя.
«Вы обучались этому ремеслу?»
«Нет».
«Тогда вы не подойдёте для работы в школе. Вы умеете причесывать мальчиков?»
«Нет».
«Тогда вы не подойдёте для работы в школе. Вы можете укладывать троих в одну кровать?»
«Нет».
«Тогда вы никогда не подойдёте для работы в школе. У вас хороший желудок?»
«Да.»
«Тогда вам ни в коем случае не место в школе. Я сам был помощником учителя в школе-пансионе, и пусть я умру от передозировки успокоительного, но я бы предпочел быть младшим надзирателем в Ньюгейтской тюрьме. Я вставал ни свет ни заря и ложился за полночь, меня третировал директор, директриса ненавидела меня за мое уродливое лицо, а мальчишки изводили своими шутками». Голдсмит недолго продержался на этой должности, и, несомненно, именно пережитым там унижениям мы обязаны описаниями тягот жизни помощника учителя в его произведениях. «Как правило, — пишет он, — он становится посмешищем всей школы. Над ним подшучивают по любому поводу; его манеры, одежда или речь вызывают вечные насмешки; сам директор время от времени не может удержаться от того, чтобы не посмеяться вместе со всеми, и бедняга, вечно возмущённый таким обращением, живёт в состоянии постоянной войны со всей школой».
«Возможно, ему приходится спать в одной постели с учителем французского, который каждую ночь на целый час отвлекает его, начесывая и укладывая ему волосы, и воняет прогорклыми помадами хуже падали, когда кладет голову на подушку рядом с ним». Следующей его работой стала должность ассистента в лаборатории химика недалеко от Фиш-Стрит-Хилл. Проработав там несколько месяцев, он узнал, что доктор Слей, его друг и однокурсник по Эдинбургскому университету, находится в Лондоне. Желая увидеть знакомое лицо в этой стране чужаков, он сразу же отправился к нему.
«Хотя было воскресенье и я, надо полагать, был одет в свой лучший костюм, Слей едва узнал меня — такова цена, которую бедняки платят за свою нищету. Однако, когда он меня вспомнил, я увидел, что его сердце по-прежнему полно тепла, и он делился со мной деньгами и дружеской поддержкой, пока был в Лондоне». Благодаря советам и помощи доктора Слея он начал заниматься медицинской практикой, но поначалу вёл скромную деятельность в Бэнксайде и Саутварке, в основном среди бедняков, поскольку ему не хватало манер, лоска и деловой хватки, чтобы преуспеть среди местных богатеев. Примерно в то же время он встретил своего старого школьного товарища и однокурсника Битти, который в университете помогал ему деньгами. Битти был одет в потрёпанный зелёный с золотом костюм с чужого плеча, а его рубашка и шейный платок были поношены недели на две.
Бедняга Голдсмит изо всех сил старался выглядеть преуспевающим в глазах своего бывшего однокурсника.
«Он занимался медициной, — сказал он, — и дела у него шли очень хорошо!»
В тот момент, несмотря на свою практику и пышные наряды, он был по горло в долгах. Гонорары у него были мизерные и выплачивались нерегулярно, и он вынужден был искать хоть какой-то ненадёжный источник дохода с помощью своего пера. И снова на помощь ему пришёл его бывший однокурсник доктор Слей, который познакомил его с книготорговцами, которые время от времени давали ему работу, хоть и за гроши. Однако, согласно преданиям, самым щедрым его покровителем в то время был подмастерье печатника, один из его бедных пациентов с Бэнксайда, который был высокого мнения о его талантах и видел, в каком бедственном положении он оказался из-за своих литературных потуг. Этот печатник работал на мистера Сэмюэла Ричардсона, автора «Памелы», «Клариссы» и «Сэра Чарльза Грандисона», который совмещал в себе писателя и издателя и был весьма состоятельным человеком.
Говорят, что благодаря этому подмастерью Голдсмит познакомился с Ричардсоном, который нанял его в качестве корректора в свою типографию в Солсбери-Корт. Эту работу он чередовал с врачебной практикой. Время от времени его приглашали в гости к Ричардсону, и он начал заводить литературные знакомства, самым важным из которых было знакомство с доктором Янгом, автором «Ночных дум» — поэмы, которая была на пике популярности. Однако маловероятно, что в то время между литературным львом и бедным Эскулапом из Бэнксайда, скромным корректором печатных изданий, было много общего. Тем не менее общение с литераторами пробудило его воображение. Доктор Фарр, один из его сокурсников по Эдинбургскому университету, который примерно в то же время находился в Лондоне, посещая больницы и лекции, оставил забавный рассказ о Голдсмите как о литераторе. «В начале января он зашёл ко мне как-то утром, когда я еще не встал, и, войдя в комнату, я увидел своего старого знакомого в поношенном чёрном сюртуке с фалдами и с карманами, полными бумаг, что сразу напомнило мне о поэте из фарса Гаррика «Лета». После завтрака он достал из кармана отрывок из трагедии, который, по его словам, принёс мне на вычитку. Я тщетно пытался сослаться на занятость, когда он начал читать, и все места, в уместности которых я сомневался, он тут же вычеркивал». Тогда я самым настойчивым образом убеждал его не полагаться на моё мнение, а прислушаться к мнению людей, более компетентных в оценке драматических произведений. Он рассказал мне, что показывал свои произведения, по крайней мере те, что уже написал, мистеру Ричардсону, автору «Клариссы», на что я безапелляционно заявил, что тогда не стану ещё раз высказывать свое мнение об их исполнении».
Из подробного описания, данного доктором Фарром, становится ясно, что на смену потускневшему зелёно-золотому наряду пришёл строгий черный костюм, к которому, как нам сообщают, добавились парик и трость, без которых в те времена не обходился ни один врач. На нём был поношенный сюртук из рыжего бархата с заплатой на левой стороне груди, которую он ловко прикрывал треуголкой во время визитов к пациентам.
До нас дошёл забавный анекдот о том, как он любезно спорил с пациентом, который настойчиво пытался снять с него шляпу, но это лишь заставило его еще крепче прижать её к груди. О трагедии, упомянутой доктором Фарром, больше ничего не известно; вероятно, она так и не была завершена. Тот же джентльмен рассказывает о странном донкихотском замысле, который в то время вынашивал Голдсмит, — «расшифровать надписи на Исписанных горах», хотя он совершенно не знал ни арабского, ни языка, на котором, как предполагалось, они были написаны.
«Триста фунтов жалованья, — добавляет доктор Фарр, — которые были оставлены на эти цели, стали для него искушением».
«Вероятно, это был один из многих фантастических проектов, которыми изобиловал его пылкий ум. На подобные темы он был склонен рассуждать туманно и высокопарно, но необдуманно, скорее полагаясь на своё воображение, чем на здравый смысл. Он всегда мечтал о путешествиях на Восток и о чудесах, которые можно увидеть и совершить в восточных странах.
Глава Седьмая
ЖИЗНЬ ПЕДАГОГА — ДОБРОТА К ШКОЛЬНИКАМ — ОТБИТЫЙ ВРАГ — ДОРОГОСТОЯЩИЕ БЛАГОТВОРИТЕЛЬНЫЕ АКЦИИ — ГРИФФИТЫ И «ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ОБЗОР» — ТРУДЫ ЛИТЕРАТУРНОГО ПРОНЫРЫ — РАЗРЫВ С ГРИФФИТАМИ
Среди самых близких друзей Голдсмита в Лондоне в этот непростой период были некоторые из его бывших однокурсников по Эдинбургскому университету. Одним из них был сын доктора Милнера, священника-диссентера, который содержал известную классическую школу в Пекхэме, графство Суррей. Молодой Милнер был высокого мнения о способностях и достижениях Голдсмита и питал к нему ту же симпатию, которую его добродушный нрав всегда вызывал у его соучеников в школе и колледже. Когда его отец заболел, молодой человек договорился с Голдсмитом о том, что тот временно возглавит школу. Голдсмит с готовностью согласился, поскольку его обескураживал медленный рост его медицинской репутации и практики, а робкие улыбки музы пока не внушали ему доверия. Поэтому он отложил в сторону парик и трость и, снова взяв в руки указку, вернулся к роли педагога и некоторое время был ректором академии в Пекхэме. Судя по всему, доктор Милнер и его жена хорошо к нему относились, и он стал любимцем учеников благодаря своему доброму и снисходительному нраву. Он участвовал в их спортивных играх, рассказывал забавные истории, играл на флейте, чтобы их развеселить, и тратил деньги на сладости и другие мальчишеские лакомства. Иногда его фамильярность заходила слишком далеко: он позволял себе мальчишеские выходки и розыгрыши, на что получал ответные шутки, которые, впрочем, воспринимал с юмором. Однажды его задела за живое мальчишеская дерзость. После игры на флейте он с воодушевлением заговорил о музыке, которая прекрасна сама по себе и является ценным навыком для джентльмена, на что один из мальчишек, бросив взгляд на его неказистую фигуру, спросил, считает ли он себя джентльменом.
Бедняга Голдсмит, остро ощущавший свою неуклюжесть и унизительность своего положения, поморщился от этой необдуманной насмешки, которая надолго засела у него в голове. Как и прежде, пока он работал у доктора Милнера, его филантропические порывы дорого обходились его кошельку, потому что он не мог пройти мимо чужой беды и был готов отдать последнее любому нищему, так что из-за своей благотворительности и щедрости он обычно тратил больше, чем получал.
«Лучше позвольте мне, мистер Голдсмит, позаботиться о ваших деньгах, — сказала однажды миссис Милнер, — как я делаю это для некоторых молодых джентльменов».
«По правде говоря, мадам, в этом есть не меньшая необходимость!» — последовал добродушный ответ. Доктор Милнер был человеком с литературными амбициями и время от времени писал для «Monthly Review» — журнала, владельцем которого был книготорговец по фамилии Гриффитс. Это издание отстаивало принципы вигов и успешно существовало уже почти восемь лет. Однако в последнее время количество периодических изданий резко возросло, и у «Monthly Review» появился грозный конкурент — «Critical Review», издаваемый книготорговцем Арчибальдом Гамильтоном при поддержке влиятельного и популярного доктора Смоллетта. Гриффитсу пришлось искать новых авторов. Во время одной из встреч он познакомился с Голдсмитом, скромно сидевшим за столом доктора Милнера, и был поражён его суждениями о людях и книгах, которые тот высказывал в ходе беседы. Гриффитс воспользовался случаем, чтобы расспросить Голдсмита о его склонностях и способностях как рецензента, и тот поделился с ним образцами своих литературных и критических работ. Они оказались весьма неплохими. В результате Голдсмит снова изменил свой образ жизни и в апреле 1757 года стал сотрудничать с «Monthly Review» за небольшое фиксированное жалованье, с питанием и проживанием, и поселился у мистера Гриффитса в доме под вывеской «Дунсиада» на Патерностер-Роу. Как обычно, мы можем проследить этот этап его жизни по его полувымышленным произведениям. Внезапное превращение из педагога в писателя с юмором описано в случае с «Джорджем Примроузом» в романе «Векфильдский священник».
«Послушай, — говорит наставник Джорджа, — я вижу, что ты парень не робкий и неглупый. Что скажешь, если я предложу тебе стать писателем, как я? Ты, конечно, читал в книгах о гениальных людях, которые умирали с голоду, занимаясь своим ремеслом. А сейчас я покажу тебе сорок скучных парней из высшего общества, которые живут припеваючи».
Все честные, идущие трусцой люди, которые живут размеренно и скучно, пишут историю и политику, и их хвалят: люди, сэр, которые, если бы родились сапожниками, всю свою жизнь занимались бы только починкой обуви, но никогда бы её не шили».
«Находка!» — говорит Джордж.
Поскольку в характере билетера не было особой аристократичности, я решил принять его предложение и, питая глубочайшее уважение к литературе, с почтением приветствовал антикварную лавку на Граб-Стрит. Я считал своей честью идти по пути, который Драйден и Отуэй протоптали до меня. Увы, Драйден всю свою жизнь боролся с нуждой, а Отуэй, как говорят, пал жертвой голода на тридцать пятом году жизни: его задушила булка хлеба, которую он проглотил с жадностью умирающего от голода человека.»
По опыту Голдсмита, этот путь вскоре оказался тернистым. Гриффитс был жёстким деловым человеком, обладавшим проницательным житейским чутьем, но не отличавшимся особой утончённостью или воспитанностью. Он вмешивался, или, скорее, путался, в литературу, тоже по-деловому, время от времени подменяя и модифицируя работы своих авторов, и в этом ему помогала его жена, которая, по словам Смоллетта, была «старомодной женщиной-критиком и дилетанткой в «Ревью»». Такова была литературная зависимость, которой Голдсмит неосмотрительно обзавёлся. На него была возложена ежедневная тяжёлая работа, раздражавшая его ленивые привычки и сопровождавшаяся обстоятельствами, унизительными для его гордости. Ему приходилось писать ежедневно с девяти часов до двух, а часто и в течение всего дня, независимо от того, в духе или нет, и на темы, продиктованные его учителем, как бы чужды они ни были его вкусу; одним словом, к нему относились как к простому литературному халтурщику. Но быть литературным рабом было не самое худшее; его огорчало критическое наблюдение Гриффитса и его жены: «неграмотные Гриффитсы-книготорговцы», как называл их Смоллетт, «которые позволяли себе пересматривать, переделывать и дополнять статьи, внесли свой вклад в их «Рецензию».
«Хвала небесам, — ликовал Смоллетт, — „Критический обзор“ не подчиняется диктату книготорговца и его жены. Его главные авторы независимы друг от друга, не связаны с книготорговцами и не боятся старух!»
Однако этот литературный вассалитет продлился недолго. Книготорговец становился все более требовательным. Он обвинял своего писаку в лени, в том, что тот рано уходит из-за письменного стола и литературной мастерской, а также в том, что он ведёт себя не по чину. Голдсмит, в свою очередь, упрекал его в бесцеремонности, а его жену — в скупости и прижимистости в ведении домашнего хозяйства, а также в том, что они оба вмешиваются в его литературную деятельность и портят её. По взаимному согласию договор был расторгнут через пять месяцев без каких-либо скандалов, хотя впоследствии они время от времени общались. Хотя Голдсмиту было уже почти тридцать, он не создал ничего, что могло бы принести ему известность. Он по-прежнему писал только ради заработка. Статьи, которые он публиковал в «Критическом обзоре», были анонимными и никогда не подписывались его именем. С тех пор они по большей части были восстановлены. Несмотря на то, что они были написаны в спешке, часто затрагивали темы, представлявшие временный интерес, и были испорчены вставками Гриффита, они по-прежнему отличались здравым смыслом, непринуждённостью и изяществом стиля. Джонсон заметил, что гений Голдсмита расцвёл поздно; правильнее было бы сказать, что он расцвел рано, но не сразу принёс плоды.
Глава Восьмая
НЬЮБЕРИ, ВОСПОМИНАНИЕ О КНИГЕ С КАРТИНКАМИ — КАК СОХРАНИТЬ ВНЕШНИЙ ВИД — НЕПРИЯТНОСТИ АВТОРСТВА — БЕДНАЯ РОДСТВЕННИЦА — ПИСЬМО ХОДСОНУ
Зарекомендовав себя в издательском мире, Голдсмит начал время от времени подрабатывать в разных местах. В частности, он писал для «Литературного журнала» — издания, основанного мистером Джоном Ньюбери, книготорговцем с Сент-Полс-Черч-Ярд, который во второй половине XIX века прославился своими книжками с картинками для детей. Ньюбери был достойным, умным и добросердечным человеком, а также своевременным, хоть и осторожным другом для авторов. Он помогал им небольшими займами, когда они испытывали финансовые трудности, но всегда требовал, чтобы они отплатили ему своим трудом. Голдсмит с юмором, но в то же время дружелюбно описывает его в романе «Векфильдский священник».
«Это был не кто иной, как книготорговец с Сент-Полс-Черч-Ярд, филантроп, написавший множество детских книжек. Он называл себя их другом, но на самом деле был другом всего человечества. Едва сойдя с экипажа, он поспешил уйти, потому что у него всегда были важные дела, и в тот раз он как раз собирал материалы для истории некоего мистера Томаса Трипа. Я сразу же вспомнил это добродушное лицо в красных пятнах».
Помимо литературной деятельности, Голдсмит возобновил врачебную практику, но без особого успеха. Из-за нехватки средств он по-прежнему был вынужден ютиться в убогой квартирке где-то в окрестностях Солсбери-Сквер на Флит-Стрит, но благодаря обширным знакомствам и растущему авторитету он старался следить за тем, как выглядит со стороны. Он прибег к уловке, которая была очень распространена в то время и до сих пор практикуется в Лондоне среди тех, кому приходится идти по тонкой грани между гордостью и бедностью: снимая жильё по средствам, он «заглядывал», как тогда говорили, в кофейню «Темпл-Эксчендж» неподалёку от Темпл-Бар. Там он принимал пациентов, оттуда отправлял письма и там проводил большую часть свободного времени, общаясь с завсегдатаями заведения.
«Тридцати фунтов в год, — говорил бедный ирландский художник, который знал толк в искусстве маскировки, — достаточно, чтобы жить в Лондоне и не вызывать презрения». Десять фунтов он потратит на одежду и белье; на восемнадцать пенсов в неделю он может жить в мансарде; в кофейне, где он время от времени спускает три пенса, он может проводить по нескольку часов в хорошей компании; он может позавтракать хлебом с молоком за пенни, пообедать за шесть пенсов, обойтись без ужина, а в день, когда ему выдают чистую рубашку, он может выйти из дома и нанести визит». Судя по всему, Голдсмит почерпнул кое-что из руководства этого бедолаги по части кофейных заведений. Действительно, в те времена кофейни были излюбленными местами остроумцев и литераторов, где обсуждались злободневные темы, а также литературные и театральные дела. Таким образом, он расширил круг своего общения, в который теперь входили несколько известных людей. Хотите узнать о том, что пережил Голдсмит на этом этапе своей карьеры? Об этом он рассказывает в своих наблюдениях о жизни писателя в «Исследовании о состоянии изящной словесности», опубликованном несколько лет спустя.
«Автор, не пользующийся покровительством сильных мира сего, естественно, обращается к книготорговцу. Трудно представить себе что-то более пагубное для вкуса, чем это».
В интересах одного — тратить как можно меньше времени на писательство, а другого — писать как можно больше; соответственно, результатом их совместных усилий становятся утомительные компиляции и периодические издания. В таких условиях автор прощается со славой, пишет ради хлеба насущного, и лишь изредка в дело вступает его воображение. Он садится за стол, чтобы обратиться к продажной музе, с флегматичной апатией, и, как говорят о русских, добивается расположения своей любовницы тем, что засыпает у неё на коленях. А вот ещё!.
«Те, кто не знаком с миром, склонны воображать, что остроумный человек ведет весьма приятную жизнь. Они, возможно, полагают, что его окружают молчаливым восхищением и что он диктует остальным людям со всем красноречием, проистекающим из осознания своего превосходства. На самом деле его положение совсем иное. Его называют писателем, а все знают, что над писателями можно только смеяться. Его личность, а не его шутки, становится предметом веселья в компании. При его появлении на самом толстом и недалеком лице появляется злорадная ухмылка. Даже олдермены смеются и мстят ему за насмешки, которыми осыпали их предков… Бедность поэта — постоянный повод для презрения. То, что он пишет ради куска хлеба, — непростительный грех. Пожалуй, в наше время с писателями обращаются хуже, чем с кем бы то ни было. Мы держим их в нищете и при этом осуждаем их за бедность. Мы упрекаем их в том, что они живут за счёт своего остроумия, и при этом не даем им других средств к существованию. В последнее время их жалобы на то, что они вынуждены ютиться на чердаках и в подвалах, вызывают бурное негодование, и это делают люди, которые, я надеюсь, скорее пожалеют их, чем станут оскорблять. Разве бедность — это недостаток, на который можно закрыть глаза? Несомненно, он знает, что предпочесть: бутылку шампанского нектару из соседней пивной или пирог с олениной вместо тарелки картошки. Недостаток утончённости присущ не ему, а тем, кто отказывает ему в возможности сделать изысканный выбор. Остроумие, безусловно, является достоянием тех, кто им обладает, и мы не должны огорчаться, если это единственное достояние, которое есть у человека. Не стоит недооценивать того, кто использует свой ум, чтобы выжить, и бежит в поисках утешения от неблагодарности века даже к книготорговцу»…