История Нью-Йорка. Книга 1

Глава

ДИДРИХ НИКЕРБОКЕР

Книга первая

ИСТОРИЯ НЬЮ-ЙОРКА

Вашингтон Ирвинг

От начала мира до конца голландской династии. Перевод с адаптацией для современного читателя Наталия Голд

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО

Для современного читателя

Дорогой читатель!

Книга, которую вы держите в руках, – одна из самых блестящих литературных мистификаций в истории американской литературы. В 1809 году молодой Вашингтон Ирвинг, которому тогда едва исполнилось двадцать шесть лет, затеял озорную шутку: он объявил о пропаже некоего пожилого историка Дидриха Никербокера, а затем опубликовал его «рукопись» – «Историю Нью-Йорка». Городские газеты взахлёб обсуждали таинственное исчезновение старого чудака, а когда книга вышла, она имела оглушительный успех【2†L18-L21】.

Но что же скрывается за этой мистификацией? Ирвинг создал не просто исторический труд, а остроумнейшую пародию на учёные сочинения своего времени. Его герой – Дидрих Никербокер – с педантичной серьёзностью повествует о происхождении мира, опираясь на труды древних философов【2†L1-L4】, а затем с неподражаемым юмором описывает нравы и обычаи первых голландских поселенцев Нового Амстердама【1†L5-L8】. Сам автор признавался, что его цель – облечь предания города в занимательную форму, показать его местный юмор и особенности, окружить знакомые имена той поэтической аурой, которая живёт вокруг старых европейских городов【1†L22-L26】.

Для современного читателя «История Нью-Йорка» – это удивительное путешествие в мир, где вымысел переплетается с историей, а ирония соседствует с искренней любовью к родному городу. Ирвинг щедро сдабривает повествование гротескными деталями, комическими диалогами и великолепным голландским юмором. Он высмеивает человеческие слабости – тщеславие, педантизм, политические распри, – но делает это с такой добродушной улыбкой, что его книга остаётся увлекательным чтением и по сей день.

Перед вами первая книга из семитомного издания. Она открывает читателю удивительный мир, где академическая учёность соседствует с отчаянной фантазией, а каждый абзац наполнен неподражаемым очарованием старого Нью-Йорка. Приятного путешествия в прошлое!

ИЗВИНЕНИЕ АВТОРА

Труд, который вы держите в руках, задумывался вначале как не более чем мимолётная шутка — literary jeu d'esprit — и начат был вместе с моим братом, покойным Питером Ирвингом. Мы хотели написать пародию на недавно вышедший небольшой путеводитель под названием «Картина Нью-Йорка». По его образцу наша книга должна была открываться историческим очерком, за которым следовали бы заметки о нравах, обычаях и учреждениях города — всё в серьёзно-шутливом тоне, с добродушной насмешкой над местными нелепостями, слабостями и злоупотреблениями.

Чтобы поднять на смех педантическую учёность, которой щеголяли некоторые американские сочинения того времени, мы решили начать наш исторический очерк с самого сотворения мира и обложились всевозможными книгами в поисках избитых цитат — уместных и неуместных, — которые придали бы нашему труду вид учёного исследования. Но не успела эта груда шуточной эрудиции обрести хоть какую-то форму, как брат отбыл в Европу, и продолжать предприятие пришлось мне одному.

Тут я изменил замысел. Отказавшись от идеи пародии на «Картину Нью-Йорка», я решил, что задуманный как вступительный очерк текст составит весь труд целиком и станет комической историей города. Соответственно я и переработал груду цитат и рассуждений во вступительные главы, из которых сложилась первая книга; но скоро мне стало ясно, что я, подобно Робинзону Крузо с его лодкой, замахнулся на слишком большой замысел, и чтобы благополучно спустить моё сочинение на воду, требовалось убавить его размеры. Я решил ограничиться периодом голландского владычества, который в своём возникновении, развитии и упадке представлял то единство темы, какого требуют классические канону. К тому же для истории эта эпоха была почти terra incognita. Я, признаться, был удивлён, обнаружив, как мало из моих сограждан знали, что Нью-Йорк некогда назывался Новым Амстердамом, слышали имена его первых голландских правителей или хоть немного интересовались своими давними голландскими предками.

Тогда-то мне и открылось, что это — поэтическая эпоха нашего города: поэтическая именно в силу своей неизвестности, открытая, подобно раннему и туманному прошлому древнего Рима, всем украшениям героического вымысла. Я приветствовал свой родной город как более удачливый, чем прочие американские города, — ведь у него была древность, уходящая в область сомнений и легенд; и мне не казалось большим историческим грехом дополнить те немногие факты, что я мог собрать об этой забытой и далёкой поре, плодами собственного воображения, наделяя характерными чертами те немногие имена, которые я извлёк из забвения.

В этом я, без сомнения, рассуждал как молодой и неопытный писатель, упоённый собственными фантазиями; и мои самонадеянные вторжения в эту священную, хотя и заброшенную, область истории заслуженно навлекли на себя упрёки людей более здравомыслящих. Но поздно отзывать пущенную некогда столь опрометчиво стрелу. Тем, чьё чувство приличия она задела, могу сказать вслед за Гамлетом: пусть мой отказ от злого умысла в вашем великодушном мнении оправдает меня в том, что стрела моя перелетела через дом и ранила брата.

Скажу в защиту своего труда ещё вот что: если он и позволил себе непозволительную вольность с нашей ранней провинциальной историей, то, по крайней мере, привлёк к этой истории внимание и побудил к её изучению. Лишь после появления этой книги стали перебирать позабытые архивы провинции, а факты и лица давних времён извлекать из пыли забвения и наделять той значимостью, какой они, возможно, действительно заслуживают.

Признаюсь, впрочем, что подлинная цель моего труда далека была от строгих задач истории — но она, надеюсь, найдёт снисхождение у поэтических душ. Я хотел облечь предания нашего города в занятную форму, показать его местный юмор, обычаи и особенности, окружить домашние сцены, места и знакомые имена той поэтической и причудливой аурой, что так редко встречается в нашей молодой стране, но живёт, точно чары и заклятия, вокруг городов Старого света, привязывая сердце уроженца к родному дому.

И в этом, есть у меня основания полагать, я в некоторой мере успел. До появления моего труда народные предания нашего города оставались незаписанными; своеобразные и колоритные обычаи, унаследованные от голландских предков, никто не замечал — или замечали лишь с равнодушием, а то и с усмешкой. Теперь же они стали своего рода общей монетой, их вспоминают по любому поводу; они связывают всю нашу общину узами доброго юмора и товарищества; служат опорой домашнего чувства, приправой городских праздников, материалом местных рассказов и шуток — и настолько разошлись среди наших сочинителей популярной беллетристики, что я сам почти оттеснён с той легендарной земли, которую первым взялся исследовать, целой толпой пошедших по моим следам.

Останавливаюсь на этом потому, что при первом появлении моей книги её цель и направленность были превратно поняты некоторыми потомками почтенных голландских родов, и потому, что, как мне известно, кое-кто и теперь смотрит на неё с недоверием. Однако большая часть, льщу себя надеждой, приняла мои добродушные картинки в том же духе, в каком они писались; и когда я нахожу, что спустя почти сорок лет это случайное творение моей юности всё ещё дорого землякам; когда самое имя его стало «домашним словом», прикладываемым ко всему, что рассчитывает на всеобщее одобрение, — к никербокеровским обществам, никербокеровским страховым компаниям, никербокеровским пароходам, никербокеровским омнибусам, никербокеровскому хлебу и никербокеровскому льду; и когда нью-йоркцы голландского происхождения гордятся тем, что они «настоящие никербокеры», — я тешу себя мыслью, что задел верную струну; что моё обращение со старыми добрыми голландскими временами и унаследованными от них обычаями созвучно чувствам и настроению моих земляков; что я открыл жилу приятных ассоциаций и своеобразных черт, свойственных моему родному краю, с которыми его жители не желают расставаться; и что, пусть другие истории Нью-Йорка притязают на более учёное признание и займут своё почтенное место в семейной библиотеке, историю Никербокера всё равно будут читать с добрым снисхождением, листать и посмеиваться над ней у семейного очага.

Сонни-сайд, 1848.

В. И.

ЗАМЕТКИ, ПОЯВИВШИЕСЯ В ГАЗЕТАХ ПЕРЕД ВЫХОДОМ ЭТОЙ КНИГИ

Из «Ивнинг Пост» от 26 октября 1809 года.

ТРЕВОЖНОЕ ИЗВЕСТИЕ.

Некоторое время назад из своей квартиры пропал и до сих пор не найден пожилой господин небольшого роста, в старом чёрном сюртуке и треугольной шляпе, по имени *Никербокер*. Поскольку есть основания предполагать, что рассудок его не вполне в порядке, а близкие крайне обеспокоены его судьбой, всякие сведения о нём просят сообщать в гостиницу «Колумбия» на Мальберри-стрит либо в редакцию настоящей газеты — за что будут искренне благодарны.

P.S. — Издатели прочих газет окажут услугу человечности, поместив у себя это объявление.

Из той же газеты, 6 ноября 1809 года.

Издателю «Ивнинг Пост».

Милостивый государь, — прочитав в вашей газете от 26 октября заметку о пропавшем из своей квартиры пожилом господине по имени *Никербокер*, сообщаю — если это может утешить его близких или помочь напасть на след, — что человек, схожий по описанию, был замечен пассажирами олбанского дилижанса ранним утром, недель четыре или пять тому назад: он отдыхал у дороги, немного выше Кингс-Бридж. В руке он держал небольшой узелок, увязанный в красный клетчатый платок; судя по всему, направлялся на север и выглядел изрядно утомлённым и обессиленным.

ПУТЕШЕСТВЕННИК.

Из той же газеты, 16 ноября 1809 года.

Издателю «Ивнинг Пост».

Милостивый государь, — вы имели любезность напечатать в вашей газете заметку о мистере Дидрихе Никербокере, столь странным образом пропавшем некоторое время назад. Ничего утешительного о старом джентльмене до сих пор не слышно; но в его комнате найдена весьма любопытного вида рукописная книга, написанная его собственной рукой. Прошу через вашу газету известить его, если он ещё жив, что если он не вернётся и не оплатит счёт за постой и стол, я буду вынужден распорядиться его книгой, чтобы возместить убытки.

Остаюсь, милостивый государь, вашим покорным слугой

СЕТ ХЭНДЭСАЙД,

Хозяин гостиницы «Независимая Колумбия»,

Мальберри-стрит.

Из той же газеты, 28 ноября 1809 года.

ЛИТЕРАТУРНОЕ ИЗВЕСТИЕ.

ИНСКИП и БРЭДФОРД готовят к печати и скоро выпустят в свет

«Историю Нью-Йорка»

в двух томах, в двенадцатую долю листа. Цена три доллара.

Содержит рассказ об открытии и заселении города, о его внутреннем устройстве, нравах, обычаях, войнах и прочем во времена голландского правления, с множеством любопытных и занимательных подробностей, никогда прежде не публиковавшихся и собранных из различных рукописных и иных достоверных источников; всё изложение пересыпано философическими размышлениями и нравственными наставлениями.

Настоящий труд найден в комнате мистера Дидриха Никербокера, старого джентльмена, о внезапном и таинственном исчезновении которого уже сообщалось. Публикуется с целью погашения оставленных им долгов.

Из «Америкэн Ситизен», 6 декабря 1809 года.

Сего дня вышла в свет,

у ИНСКИПА и БРЭДФОРДА, №128 по Бродвею,

«История Нью-Йорка»

и т. д.

(содержание то же, что и выше.)

ОТЧЁТ ОБ АВТОРЕ

Было это, если память меня не подводит, в начале осени тысяча восемьсот восьмого года, когда некий незнакомец попросил комнату в гостинице «Независимая Колумбия» на Мальберри-стрит, хозяином которой я состою. Был он невысокого роста, живого вида старик, в потёртом чёрном сюртуке, оливковых бархатных панталонах и небольшой треугольной шляпе. Немногие седые волосы его были заплетены и собраны в косицу на затылке, а борода выглядела так, точно не видала бритвы часов сорок восемь. Единственным украшением при нём была пара блестящих квадратных серебряных пряжек на башмаках; весь же его багаж помещался в паре седельных сумок, которые он нёс под мышкой. Вид его был не совсем обыкновенный, и моя жена — а она женщина весьма проницательная — тотчас решила, что перед ней какой-нибудь именитый сельский учитель.

Поскольку гостиница «Независимая Колумбия» дом невеликий, я сперва не знал, куда его поместить; но жена, которую он, видно, чем-то расположил к себе, непременно захотела отвести ему лучшую свою комнату, изящно украшенную чёрными профильными портретами всего нашего семейства работы двух великих живописцев, Джарвиса и Вуда, и с прекрасным видом на новые участки у Коллект-Понда, а также на задний фасад дома для бедных и тюрьмы и на весь фасад больницы, — так что комната эта самая весёлая во всём доме.

За всё то время, что он у нас прожил, мы находили его человеком весьма достойным и добропорядочным, хотя и со странностями. Он мог по многу дней не выходить из комнаты, и если кто из детей поднимал крик или шумел у его двери, выскакивал в страшном гневе, с пригоршней бумаг в руках, и что-то бормотал о том, что у него «расстроились мысли»; из-за этого жена моя порой думала, что он не вполне в своём уме. И правда, поводов так думать было немало: комната его вечно была завалена клочками бумаги и старыми полуистлевшими книгами, лежавшими в полном беспорядке, трогать которые он никому не позволял, — по его словам, всё это разложено по своим местам, чтобы он знал, где что искать, хотя половину времени он проводил, разыскивая по всему дому какую-нибудь книгу или бумагу, которую сам же старательно куда-то припрятал. Никогда не забуду, какой поднялся переполох, когда однажды моя жена, воспользовавшись его отсутствием, прибрала его комнату и разложила всё по порядку: он клялся, что теперь и за год не наведёт свои бумаги в прежний вид. Тут жена решилась спросить его, для чего ему столько книг и бумаг, — и он отвечал, что «ищет бессмертия»; после чего она уже совсем уверилась, что у бедного старика голова слегка не в порядке.

Был он человеком весьма любопытным, а когда не сидел в комнате, то без устали бродил по городу, слушая все новости и вникая во всё, что творится вокруг; особенно в пору выборов, когда он только и делал, что метался от одного избирательного участка к другому, бывал на всех собраниях и в комитетских комнатах, — хотя я так и не заметил, чтобы он держал сторону той или другой партии. Напротив, он возвращался домой и с великим гневом ругал обе разом, а однажды к полному удовлетворению моей жены и трёх старушек, что пили с ней чай, доказал, что обе партии подобны двум разбойникам, каждый тянет страну за подол платья, и в конце концов они сорвут с неё самое платье и обнажат её наготу. По правде говоря, он был среди соседей чем-то вроде оракула: они собирались вокруг него послушать, как он рассуждает по вечерам, покуривая трубку на скамье у крыльца, и я, право, думаю, что он бы весь квартал перетянул на свою сторону, если бы кто-нибудь только смог понять, какова эта сторона.

Он был большой охотник до споров — или, как он сам это называл, до философствования — по самому мелкому поводу, и, надо отдать ему должное, я не встречал никого, кто мог бы с ним сравниться, кроме разве одного сурового с виду старого джентльмена, что заходил к нему время от времени и не раз ставил его в затруднение спором. Впрочем, тут нет ничего удивительного: как я узнал позже, этот незнакомец — городской библиотекарь, а значит, человек весьма учёный; и у меня есть подозрение, что он приложил руку и к нижеследующей истории.

Поскольку постоялец наш прожил у нас уже долгое время, а платы мы всё не видели, жена моя начала тревожиться и захотела разузнать, кто он и что он такое. Она осмелилась спросить об этом его приятеля-библиотекаря, и тот сухо ответил, что старик принадлежит к *литераторам*; жена решила, что это, должно быть, какая-то новая политическая партия. Сам я не из тех, кто торопит постояльца с расчётом, так что позволял дню сменяться днём, не напоминая старику ни о единой полушке; но жена, которая всегда берёт такие дела на себя и, как я уже сказал, женщина проницательная, наконец не выдержала и намекнула, что, дескать, пора бы кое-кому увидеть кое-чьи денежки. На что старый джентльмен весьма обиженно отвечал, что беспокоиться ей не о чём, ибо у него имеется сокровище (указывая на свои седельные сумки), которое стоит дороже всего нашего дома. Больше мы от него ничего добиться не могли; а поскольку жена — теми таинственными путями, какими женщины всё на свете узнают, — выведала, что он состоит в весьма близком родстве с Никербокерами из Скагтикоука и двоюродным братом того самого Никербокера, что заседает в Конгрессе, она не пожелала обходиться с ним невежливо. Более того, она даже предложила, просто чтобы всё уладить, пустить его жить бесплатно, если он станет учить наших детей грамоте, и обещала постараться, чтобы соседи присылали к нему и своих детей; но старик так вспылил и до того обиделся, что его принимают за учителя, что она больше не решалась заговаривать об этом.

Месяца два тому назад он вышел утром из дома с узелком в руке — и с тех пор о нём ничего не известно. Мы всячески расспрашивали о нём, но без толку. Я писал его родственникам в Скагтикоук, но мне ответили, что у них он не бывал с прошлого года, когда крепко повздорил с конгрессменом насчёт политики и уехал в сердцах, и с тех пор ни слуху ни духу. Признаюсь, я немало тревожился о бедном старике: думалось, что случилось с ним что-то недоброе, если он так долго не появляется и не платит по счёту. Поэтому я поместил объявление в газетах, и хотя моё печальное объявление напечатали несколько человеколюбивых издателей, никаких утешительных сведений о нём я так и не получил.

Тут жена сказала, что пора подумать о себе и посмотреть, не осталось ли в его комнате чего-нибудь, что покрыло бы долг за стол и квартиру. Однако мы нашли только старые книги да заплесневелые бумаги, а также его седельные сумки; открыв их в присутствии библиотекаря, мы обнаружили внутри лишь несколько поношенных вещей да толстую пачку исписанной бумаги. Просмотрев её, библиотекарь сказал, что не сомневается — это и есть то самое сокровище, о котором говорил старик, ибо перед нами оказалась превосходнейшая и достовернейшая История Нью-Йорка, которую он настоятельно советовал нам напечатать, уверяя, что взыскательная публика раскупит её так охотно, что она с лихвой в десять раз покроет всю задолженность. После этого мы пригласили одного весьма учёного школьного учителя, что учит наших детей, подготовить рукопись к печати, что он и сделал, добавив к ней, помимо прочего, немало собственных примечаний, а также гравюру с видом города, каким он был во времена, описываемые мистером Никербокером.

Таковы, следовательно, истинные причины, по которым я решился напечатать этот труд, не дождавшись согласия автора; и здесь я заявляю, что если он когда-либо вернётся (хотя я весьма опасаюсь, что с ним случилось какое-то несчастье), я готов рассчитаться с ним по совести, как честный человек и подобает. Больше мне сказать нечего.

Покорный слуга публики

СЕТ ХЭНДЭСАЙД.

ГОСТИНИЦА «НЕЗАВИСИМАЯ КОЛУМБИЯ», НЬЮ-ЙОРК.

Приведённый выше отчёт об авторе был помещён в первом издании этого труда. Вскоре после его выхода мистер Хэндэсайд получил письмо от автора, отправленное из небольшой голландской деревушки на берегу Гудзона, куда тот отправился для изучения некоторых старинных документов. Поскольку это была одна из тех немногих и по-своему счастливых деревень, куда газеты никогда не доходят, нет ничего удивительного, что мистер Никербокер так и не увидел многочисленных объявлений о своей персоне и узнал о выходе своей истории лишь по чистой случайности.

Он выразил немалую озабоченность её преждевременным появлением, ибо это лишило его возможности внести ряд важных поправок и изменений, а также воспользоваться множеством любопытных сведений, собранных им во время путешествия по берегам Таппан-Си и во время пребывания в Хаверстро и Эзопусе.

Убедившись, что срочная необходимость возвращаться в Нью-Йорк отпала, он продлил своё путешествие до самого жилища родственников в Скагтикоуке. По пути туда он на несколько дней остановился в Олбани — городе, к которому, как известно, питал особую приязнь. Однако нашёл его изрядно переменившимся и был весьма огорчён тем наступлением и «улучшениями», которые производили в нём янки, а также вытекающим отсюда упадком старых добрых голландских нравов. Ему сообщили, что эти пришельцы производят подобные разрушения по всему штату, доставляя немало хлопот и огорчений исконным голландским поселенцам введением дорожных застав и сельских школ. Говорят также, что мистер Никербокер горестно качал головой, замечая постепенное разрушение великого дворца Вандер-Хейденов, и был крайне возмущён, обнаружив, что старинную голландскую церковь, стоявшую посреди улицы, за время его отсутствия снесли.

Слава Истории мистера Никербокера успела дойти даже до Олбани, и он пользовался там немалым лестным вниманием почтенных бюргеров; впрочем, некоторые из них указали ему на две-три весьма грубые ошибки, в частности на то, что подвешивать кусок сахара над олбанским чайным столом уже давно не в обычае. Некоторые семейства, кроме того, были задеты тем, что их предки не упомянуты в его труде, и явно завидовали соседям, удостоившимся такой чести; последние же, надо признать, немало этим гордились, считая эти упоминания чем-то вроде патентов на благородство, устанавливающих их права на родовитость, — предмет в нашей республиканской стране далеко не малой заботы и тщеславия.

Говорят также, что он пользовался немалым благорасположением губернатора, который однажды пригласил его к обеду и раза два-три на людях подавал ему руку при встрече на улице — поступок весьма примечательный, если вспомнить, что политических взглядов они держались разных. И правда, кое-кто из доверенных друзей губернатора, с кем тот мог свободно говорить о подобных вещах, уверяли нас, что в глубине души он питал к нашему автору немалую симпатию — и однажды даже открыто, за собственным столом, сразу после обеда, изволил заметить, что «Никербокер человек весьма благонамеренный и вовсе не дурак». Отсюда можно заключить, что, будь наш автор иных политических взглядов и пиши он для газет, а не растрачивай свой талант на историю, он мог бы дослужиться до какой-нибудь почётной и выгодной должности — стать, чего доброго, нотариусом или даже судьёй в суде по мелким искам.

Помимо уже упомянутых почестей и любезностей, он был обласкан и олбанскими *литераторами*, в особенности мистером Джоном Куком, который весьма радушно принимал его в своей платной библиотеке и читальне, где они пили спа-воду и беседовали о древних авторах. Он нашёл в мистере Куке человека по своему вкусу — обширных учёных интересов и любопытного собирателя книг. На прощание тот в знак дружбы подарил ему две самые старые книги из своего собрания: одно из первых изданий Гейдельбергского катехизиса и знаменитое описание Новых Нидерландов, принадлежащее перу Адриана Вандер-Донка, — из которого мистер Никербокер немало почерпнул для своего второго издания.

Проведя весьма приятное время в Олбани, наш автор отправился далее в Скагтикоук, где, надо признать по справедливости, был принят с распростёртыми объятиями и удостоился поразительной сердечности. Родня чрезвычайно уважала его — как первого историка в семье — и почитала едва ли не столь же важной персоной, как его двоюродного брата-конгрессмена, с которым он, к слову, вполне помирился и свёл тесную дружбу.

Однако, несмотря на всю доброту родственников и заботу об его удобствах, старый джентльмен скоро занемог от беспокойства и недовольства. С выходом истории в свет ему уже не за что было занять свои мысли, не осталось замысла, который питал бы его надежды и ожидания. Для такого деятельного умом человека это было поистине незавидное положение; и не будь он человеком строжайшей нравственности и размеренных привычек, ему грозила бы серьёзная опасность впасть в политику или пьянство — оба этих порока, как мы ежедневно видим, порождаются именно скукой и бездельем.

Правда, он иногда занимал себя подготовкой второго издания своей истории, стараясь исправить и улучшить те места, которыми был недоволен, и устранить вкравшиеся ошибки, — ибо весьма заботился о том, чтобы труд его отличался достоверностью, каковая есть сама душа истории. Но пыл сочинительства уже угас: многие места, которые он охотно бы переделал, пришлось оставить нетронутыми, а там, где он всё же вносил перемены, никогда не был уверен, к лучшему они или к худшему.