Заклятый клинок

1

…Ввечеру ветер вдоль финского побережья оборвался резко, будто загородили его, заслонили чем-то. Сосны шуметь перестали, волна уже не кусает камни прибрежные, не шумит на откате, а лижет берег осторожно, ласкаючи. Ночь светла здесь, как повсюду летом на севере, темнеет, почитай, на несколько часов всего около полуночи, а до того – видно далеко, воздух прозрачен и чист, как в родных местах десантников Галицкого полка. Они собираются кучками, костры жгут; земляки, которые гребцами назначены, тоже присоседились. У тех – свои заботы. Шутка ли – на вёслах столько сотен вёрст пройти! И хоть есть парус, да он под берегом бесполезен: то штиль вот такой, как сейчас, то ветер постоянно направлен навстречу… Вот и приходится каждую выдавшуюся свободную минуту сорванные кровавые мозоли на горящих ладонях хоть чем-нибудь остужать, прикрывать, боль успокаивать… Тут ведь как, – если ты даже рыбачил на озере Галицком да на Волге, и руки у тебя, вроде, привычные, то всё равно ты новичок-неумёха: здесь не озеро, не река, здесь море – чужое, незнакомое, холодное, хмурое…

Костерок трещит, угольками плюётся, то и дело кто-то из тех, кто к огню поближе, хлопает себя по бокам да по ногам, чтоб не загореться, значит. А это легко может случиться, потому что все больше на Степана смотрят, Степана слушают. А тот народ веселит, тараторит на ветлужский манер, балагурит по известному закону: не хочешь – не слушай, врать не мешай!

– Не знаю, в царстве каком, но жили мы втроём, делили кусочек хлебушка: я, бабушка и дедушка. И жили мы богато, гребли деньги лопатой, жили привольно, всем были довольны. Хлеб мы иногда видали, на брусу скирды складали, а на шестке стоги метали! Во как!

А и скотом не обижены, как яйцом насиженным: двадцать пять кошек доёных и двадцать опоённых. Бывало, дед пойдёт коров поить, а баушка примется кошек доить. Да вот с ней беда случилась: верь – не верь, а один пёстрый кот игривый поскидал скирды своей гривой. Придавило баушку колосом, завопила она зычным голосом! Тут она и преставилась, даже в баньке не попарилась… Дед по ей убивается, поминки делать собирается. Чтобы сделать их на славу, заводит на напёрстке опару. А тут суседи: полно, мол, тебе горевать, не пора ли пиво затирать?

Пиво затираем. В чану распускаем, пиво было пузырно, налили двадцать пять бочек пупырных. А у нас обычай таков: про гостей наготовить блинов. И вот как напали на блины суседи, как на мёд медведи, первый блин чередом, а другой в горле колом, а третий – сами догадались да совсем отказались…

…Слушают Степана солдаты, смеются, не вспоминают о том, что они в дальней от дома стороне, про свои ладони, искалеченные вёслами, забывают. Не думают и о том, что они нынче уже не совсем солдаты, а пехотные моряки, что завтра всё пойдёт по простому закону: греби – не греби, делай так – делай эдак, поди туда – поди сюда… А вот зачем это – «туда» и «сюда», никто не говорит. Тебе надлежит сполнять, что командир скажет, фрунт держать, да в ретираду не удариться… Захар Антипов лицом в землю уткнулся, руки разбухли, кровь внутри дёргается, болят, проклятые. Он их пожалел – под себя их, под себя, чтоб теплей было, а слёзы от боли текут прямо в эту чужую землю, но никто из товарищей не видит спрятанное лицо, а стонов захаровых тоже никто не слышит: солдаты Стёпку слушают да смеются…

А вскоре уже всех сон сморил, костерочки приугасли, тлеют потихоньку, дымков тоненькие струйки поднимаются к небу и растворяются в нём, уже потемневшем. А до рассвета уже всего ничего осталось, и что этот день принесёт – никто не знает, окромя Господа.

Шаутбенахт тоже не знает. Он сидит на валуне, под сосной на взгорочке, смотрит на лагерь, на море, на тлеющие огоньки. Людей, его сопровождавших, он отослал отдыхать, самому тоже не мешало бы, да только мысли беспокойные мятутся в голове, и вопросы, вопросы, на которые надо отвечать, да нет у него однозначного ответа… Когда начиналась эта очередная партия с соперником сильным, давно уже знакомым и даже изученным, шаутбенахт был куда увереннее, чем сейчас. Обо всей предыдущей жизни что говорить, – всяко бывало. И проигрывать приходилось, и одолевать, но вот в последнее время, всю недавно окончившуюся зиму ему удавалось одерживать только победы. Неудача была только минувшей осенью, да и то – неудача ли? Просто его фигуры натолкнулись на хорошую защиту в этом самом месте, где он сейчас находится. А ведь он надеялся на прорыв именно здесь. И нет других вариантов. Противник это знает, и снова, почти год спустя, – впереди заслон. Так что правильно мы тогда сделали, отойдя малыми силами, не вступая в бой. Вовремя Боцис оценил свои возможности и не ввязался в битву, заведомо проигрышную. Теперь сил поднабрали, а противник – тот же и на том же месте, правда, уже без похороненного перед выходом в поход командира. И прорваться нужно, во что бы ни стало.

В шахмат играл он частенько. Правда, мастером в деле этом он стал вполне самостоятельно, не по наследству, хотя в их роду из поколения в поколение передавалось игровое умение. Ещё прадед его учил своего сына, частенько сиживал с ним у доски. А потом и сам сын, – его, шаутбенахта, дед, – научился. Тогда жил он ещё мальчишкой на Унже-реке, в Макарьевском монастыре, где поблизости и посейчас находится их родовая вотчина. И вот там один из монахов был весьма искусен в древней игре и обучал деда, а тот после – своему сыну передал, что узнал. Передать дальше умение своё тот не успел по малолетству наследников, но видно – какой-то перешёл интерес: шаутбенахт с детства в шахмат играть научился изрядно. И вот сейчас – ещё одна партия с давним соперником. Умным, смелым, азартным, готовым всё поставить на кон… Это бы и ничего, и не таких видывали, одно только смущало: слишком многое можно было приобрести или потерять при этой новой встрече. Ну, насчёт приобрести, – так ведь удача не всегда на твоей стороне, можно подождать и более подходящего дня. А вот потерять…

Уж так сложилось, что в этой встрече, если её проиграть или, скажем, снова уклониться, всем на свете станет понятно, что он взялся за непосильное ему дело, которому он отдал последние… два?.. нет, больше… десятилетия жизни, и успехов в этом деле он не достиг и, возможно, не достигнет никогда. На кону стояло всё, что он делал, чего добивался, к чему звал всех за собой, часто силой гнал вперёд. И если проиграть нынешним летом, то придётся наматывать жизнь свою, как канат, на кабестан, просматривать каждый вершок: где слабинка, где перетёртость, не лопнет ли при чрезмерной тяжести? А кто меру той тяжести определял? Он сам. Тогда и вина будет на нём, сполна. Начинать сначала? Ему уже сорок два года. Позади дела удавшиеся, за которые не стыдно отчитаться перед силами небесными. Макушка жизни. Но позади, пока он поднимался в гору, были и дела, которые сейчас он, пожалуй, назвал бы стыдными, вызванными мальчишеством, незрелостью, проснувшейся жестокостью, без которой не получалось победить обстоятельства. Сейчас, в возрасте мудрости и опыта, не мог он допустить ничего подобного. Он должен был выиграть эту партию, выиграть умом, расчётом, накопленным умением, хитростью, наконец!

…А огоньки угасли совсем, тишину нарушают лишь негромкие оклики часовых, ветра всё так же нет, а на светло-синем небе появились самые крупные звёзды. По всему берегу спят вповалку люди. От усталости мало кто из них видит сны. Спит ставший недавно морским десантником Стёпка, чуть ли не штатный балагур Галицкого полка. Захар Антипов тоже спит: руки, забывшись во сне, перестал беречь, раскидал их широко по земле, но и сейчас они вздрагивают, шевелятся – гребут, гребут невидимыми вёслами неизвестно куда…

И смотрит на эту картину и думает долгую думу шаутбенахт Михайлов, Пётр Алексеевич. Именно так он приказал себя называть во всех случаях, связанных с морем. И только самые близкие люди могли обращаться к нему по настоящему имени и титулу. Шаутбенахт, а по-другому – контр-адмирал, – звание флотское, морское. И получил его Пётр Алексеевич не по власти огромной, не по богатству, а за личное участие в морских баталиях: от рядового бомбардира к прапорщику, лейтенанту, капитану… И вот – контр-адмирал. Это на берегу он – русский царь Пётр, а на море – не дослужился ещё до полного адмирала. И прибыл он сюда, к этому Гангутскому полуострову на стремительной полугалере с другого берега Балтийского моря, из Ревеля… да, для того, чтобы командовать, но и чтобы опыта понабрать, поучиться. Шаутбенахт усмехнулся: об этом-то никто знать не должен. Пусть все, даже противники, видят, что царь там, где в этот момент труднее всего. Впрочем, враги пусть лучше об этом не знают.

Пётр неловко поднялся. С детства отличался он плохо развитыми, но длинными ногами, это явственно было видно при высоком его росте, больших руках, крупной голове с решительными чертами лица. Впрочем, худоба ног отнюдь не мешала ему и ходить на большие расстояния, и охотиться. Он ещё раз бросил взгляд на спящих матросов и солдат. Пусть поспят, вскакивать по тревоге им придётся уже очень скоро, задолго до рассвета… Поручил тут же подбежавшему офицеру собрать всех уже назначенных и закреплённых за группами кораблей командиров. Нужен был последний консилий перед прорывом. Ещё и ещё раз уточнить все детали, проверить всё – до последней мелочи.

2

Всего несколько дней назад шаутбенахт Пётр Михайлов, ещё находясь в Ревеле, в обычных, повседневных делах вспомнил вдруг резко и пронзительно своего непримиримого соперника, которого часто называл «любезным братом». Теперь, когда готовилось решительное сражение на море, только после которого можно будет говорить о каких бы то ни было планах на будущее, почему-то он вспомнился – человек, с которым никогда не встречался, кроме как армиями на поле боя. И в лицо-то он его не знал. Зато изучил все его поступки, все привычки его, черты характера. И узнавал не по слухам, а специально собирал сведения, какие только можно было собрать. Давным-давно, за частоколом лет, ещё во время Великого посольства, в котором Пётр присутствовал тайно, под видом плотника, а иногда бомбардира… Сейчас уже и не припомнишь – в какой стране, но было темно, накурено, нёсся пивной дух, где-то рядом бросали кости и азартно и радостно кричали при каждом удачном броске. А Пётр сидел за шахматной доской, уложенной на поставленной на попа бочке, с каким-то местным чудаком, изумительно владевшим шахматным искусством, проигрывал раз за разом, горячился, буквально заставлял соперника начать новую партию. Когда тот уже решительно отказался, Пётр вынул кошель с монетами, бросил на бочку:

– Здесь денег немало. Это всё твоё, если секреты свои мне расскажешь!

Игрок удивлённо сдвинул на затылок шляпу, но кошель не взял:

– Секретов у меня нет. Если хочешь совет, я дам его, но за совет денег не берут, не так ли?

Пётр молча кивнул, смотрел вопросительно.

– Ну, что тебе сказать… Не спеши обязательно выигрывать, научись и достойно проигрывать. Это совет первый. Второй: в любом деле, если хочешь выигрывать, добиваться совершенства, то ты должен заниматься этим всегда. Ты должен об этом думать всё время, постоянно набивать себе руку и… голову. Вот ты, говорят, русский… ну, допустим, плотник. Это – в шутку. А всерьёз говорят, что ты, кроме своего высокого звания, корабельный мастер первоклассный, что ты ещё многое умеешь. А почему? Потому что ты всерьёз хочешь стать вровень с лучшими. Но ведь то же самое – в шахматах. Ты прекрасно понимаешь, что эта игра потому и великая, что есть в ней все ситуации, которые в жизни случаются: в любви, в любом деле, даже в войне. Смотри: на доске ведь идёт сражение! И в этом сражении, как и во время настоящей войны, не выигрывают титулами, званиями, богатством. Выигрывает тот, у кого больше опыта, кто лучше подготовлен, кто умеет лучше сохранить свои войска, не подставляя их попусту противнику. Хороший игрок может пожертвовать какую-то фигуру для достижения успеха на другом фланге битвы, бывает и такое. И обереги нас бог от того, что мы отдадим свои силы в единственной партии, зная, что предстоит ещё немало других. Каждый из нас должен всё время помнить, что дорога длинна, что впереди – ещё много партий, много других игроков. И чтобы пройти эту дорогу и в конце увидеть свет окончательной победы, нужно уметь распределить свои силы, уметь сберечь их до последнего удара сердца. А ещё – это уже совет третий, – выигрывает тот, кто хорошо изучил соперника, знает его характер, привычки, а потому легче угадывает: какой ход будет у твоего соперника следующий… Хороший полководец может и не уметь играть в шахматы, но мыслит он так же, как в этой игре, иногда даже не подозревая об этом! Есть ещё много способов и приёмов одолеть соперника, и чем больше человек их знает, – тем сильнее он и в шахматах, и в жизни. Я заметил, что и в наших с тобой партиях ты кое-что запомнил, и если случится похожее положение, то ты уже легко с ним справишься. Но главное всё же я уже сказал. Главное – понять соперника, понять его игру…

Да, именно тогда Пётр впервые задумался над этим, а позже сделал одним из главных правил своей жизни. Но конкретно к главному своему сопернику – шведскому королю – это своё правило он впервые приложил в очень тяжёлые для России и для него самого дни, после поражения, конфузии под Нарвой.

Ах, как же тогда его, полностью занятого делами по обустройству России, южными войнами за выход к морю, налаживанию армии на новый манир, как тогда все эти добропорядочные европейские правители из Дании, Польши и Бранденбурга обвели его вокруг пальца, уговорами и переговорами, просьбами, а порой и требованиями. Ему бы как-то оттянуть вхождение России в союз, направленный против Швеции, да только получилось, как получилось. Россия ещё и пальцем шевельнуть не успела для освобождения своих же древних земель, как оказалось, что интриганы просчитались, недооценив именно личность шведского короля. И в Швеции пробудился вулкан: юный восемнадцатилетний король приступил к решительным действиям.

Этого никто не ожидал и не воспринял угрозу всерьёз. Конечно, Европа прекрасно знала, что у шведского короля усилиями его деда и отца, Карла X и Карла XI, уже давно созданы самая лучшая на тот момент сухопутная армия и давно известный в сражениях и на торговых путях прекрасный флот. Но нынешний король стал таковым всего лишь три года назад, в пятнадцатилетнем возрасте. Ему бы не воевать, а играть в военные игры, проводить смотры, военные парады и манёвры, чем он усердно и занимался в предыдущие годы под руководством своего наставника, известного генерала Стюарта, пренебрегая при этом не только науками и политикой, но и государственными делами. Впрочем, последнее тоже прочно было поставлено его отцом, поэтому шведская телега с хорошо смазанными колёсами катилась вперёд, не скрипя и не ломаясь…

И вдруг львёнок очнулся и стремительно собрал свою армию в карающий поход. Ему казалось, что его позвала к действиям волна всеобщего негодования шведов при попытке вмешательства в их жизнь и их интересы. На самом деле, как всегда и везде, народу просто внушили, что это его интересы, внушили лица правящие. А вот их интересы были в первую очередь в Дании, поэтому её следовало наказать прежде других. Тут же часть армии была погружена на корабли, войска высадились на европейском берегу, где быстро разбили датские отряды, собранные в спешке. Юный шведский король вынудил короля Дании отказаться от заключённого союза и… совершенно неожиданно для побеждённых отказался от приобретения за счёт территории Дании каких бы то ни было земель!

Карл был счастлив уже самой одержанной победой, а оттого и великодушен. Как и в самые юные годы, у него продолжалась, хоть и в другом качестве, игра в войну… Именно поэтому вместо окончательного захвата, удовлетворившись покорностью датского короля, Карл XII, решив надавать пощёчин сразу всем своим неприятелям, велел снова посадить армию на корабли и направить их из Карлсгамна на восточное побережье Балтики, в Пернов, чтобы продолжить свой поход на этот раз против русского царя.

И снова стремительность и решительные действия привели его к победе: под Нарвой русские были отброшены, если не сказать – разгромлены! Услужливые голоса позже сообщили ему сведения о том, как русский царь босиком, без шляпы и в разодранном кафтане удирал по глубокому снегу в свою Москву, оставив под стенами крепости почти всю артиллерию. Насчёт артиллерии – это было правдой. Что до остального… Карл, конечно, прекрасно понимал, что подобные картинки не могут дать правдивую, точную картину, что они рождаются в разгорячённых успехом головах людей из его окружения. Но слушать такие домыслы было так приятно! И он поверил в них, поверил в то, что Россия сломлена окончательно. Тем более, что после побед в Дании и России пришла очередь Саксонии. И тут до Карла дошли слухи, что курфюрст саксонский и король польский Август II уже начал готовить мирные предложения. Но Карл не хотел мира! Жёсткая мстительность, поддерживаемая талантом, не давала ему покоя. Он обязательно должен был на глазах всей Европы отхлестать дерзких правителей, которые осмелились созданием своего союза посягнуть на шведские зоны влияния! И не прошло и месяца после победы под Нарвой, как он приказал направить армию на Польшу.