Заклятый клинок

4

Дела сухопутные, дела военные, дела по устройству государства даже в самые трудные дни не заставляли Петра забыть про море, про флот. Всё, связанное с неотступной мыслью о создании русского военного и торгового флота, способного и от ворогов охранить, и в дальние моря с русскими товарами ходить, было для Петра не просто делом среди других. Это было что-то другое. Страсть? Но она, как известно, вспыхивает ярко, разбрасывая шутихи и фальшфейеры, и вскоре неизбежно гаснет. Нет, эта часть жизни царя была спокойной и уверенной любовью, которая, если она является человеку, то светит ему всегда, всю жизнь, как солнце. Ты можешь не замечать его, ты можешь прятаться от него в каких-то тёмных углах, потом наступает ночь с её небольшими светилами… Но солнце есть! Оно никуда не может исчезнуть, пропасть…

С чего начиналось? Откуда, из каких далей позвало его море? Как это получается, что человек, не видевший в жизни никакого водного пространства шире речки, вдруг начинает мечтать о море? Мечты эти сродни тяге к дальним странам, где не бывал ни разу, к красе небывалой, которую и представить себе невозможно, поскольку жизнь вокруг вообще красотой обделена, по большей части окружают человека пыльные серые будни, грязь и уродства… Проходит время, человек побывает в дальних странах, спадёт с них флёр сказочности, аромат рома и ванили исчезнет, и останется такая же обычная жизнь, как дома, откуда, оказывается, можно было никуда и не ехать… И красоту невиданную, столь ярко представлявшуюся когда-то, так и не увидит, не оценит, потому что сам придёт к зрелому, мудрому взгляду: красота – не в пышном убранстве, не в золоте, не в красках, не в еде. Красота – в душе. А что может быть ближе, чем душа близкая, родная? Да проживи ты в этих самых дальних странах десятки лет, как сыр в масле катайся, а всё равно, если ты сам не с гнилой душой, будет тебя тянуть в те места, откуда ты родом, в обычные, заурядные будни, к земле, пусть бедной, сирой и бесприютной, но такой близкой!

А Пётр заболел морем. Впрочем, изначально и не морем даже, а незнакомая морская принадлежность захватила, как игрушка, которую обязательно нужно было освоить. Произошло это ещё в 1688 году, в Измайлове, во время прогулки со своим наставником в математике. Такие прогулки, считал Тиммерман, дают юному царю больше, чем сидение и марание бумаги. Шла у них в тот раз беседа об основах фортификации. Пётр, по обыкновению, вертел головой по сторонам, казалось – не слушал, но наставник давно уже знал особенности своего ученика и был уверен, что ни одно его слово не пролетит мимо. Шли они через льняной двор, окружённый сараями. Царь попутно заглядывал повсюду, осваивая незнакомую ему территорию. Возле одного из амбаров остановился и стоял неподвижно, остолбенело так долго, что обеспокоенный Тиммерман подбежал:

– Что случилось, государь?

Пётр крутнулся навстречу стремительно, показывая пальцем в темноту амбара:

– Что это там?

Вначале Тиммерман тоже не смог понять, что за сооружение находилось внутри. Приглядевшись, он к своему удивлению понял, что среди каких-то сундуков, разрозненной мебели, зеркал и непонятных свёртков лежит на борту изящный прогулочный бот, по всей вероятности, английской работы, о чём он и сообщил царю, добавив, что такие применяются обычно на военных кораблях, но этот, скорей всего, сделан по отдельному заказу специально для прогулок на воде. Это было видно и по отделке, и по другим особенностям.

Все эти вещи, как сказал работавший в амбаре мужик, принадлежали боярину Никите Ивановичу Романову, который был двоюродным братом деда Петра, царя Михаила Фёдоровича. Пётр сразу припомнил какие-то отрывочные рассказы матушки и других людей про деда Никиту, о том, как любил носить он европейский камзол и окружать себя иноземными вещами. И вот этот ботик тоже, наверняка, сделан был ещё по его заказу, а потом без употребления уложен в этом амбаре…

– Интересно, почему боярин у англичан лодку заказал? Или русские строить лодки не умеют? Мне говорили, что у нас на севере довольно большие корабли строят, надо бы там побывать, посмотреть… Чем этот-то ботик лучше?

Тиммерман оказался в сложном положении. Сказать, что русские строят хуже, это, действительно, было бы неправдой. Просто на севере совсем другие условия, а англичане строили корабли и лодки для более тёплых морей, где нет льдов саженной толщины и не нужно прокладывать вдоль бортов толстые брусы, которые хоть как-то могут противостоять ударам ледяных глыб. Просто разные сложились способы… Но преимущества у английской посудины всё-таки были, и он должен был об этом сказать.

– Дело не только в том, как построены лодки, но и в управлении ими. У русских паруса устроены так, что их корабли могут только по ветру двигаться, а вот здесь, даже у такого маленького судна, паруса позволяют не только с попутным ветром идти, но даже и почти против ветра! Надо только чуть-чуть менять направление и ловить ветер.

Пётр задумчиво зашёл внутрь, осмотрел ботик, убедился в том, что его вполне ещё можно привести в порядок. Спросил:

– А можно ли его починить и научить меня им управлять? Найдётся ли такой человек у нас в Москве?

– Да есть, государь! И не один такой. Есть мастер Корт, есть мастер Клаас… Но лучший из них – голландец Христиан Брант. Он ещё при государе Алексее Михайловиче, батюшке вашем, из Голландии со многими мастерами и матросами был призван для строительства кораблей. Батюшка твой, государь, тогда вознамерился построить корабли, чтобы по Волге да на Каспийском море навигацию открыть, с товарами ходить в Персию. А главным у них был капитан Давид Бушлер. И они построили! Большой корабль, который назвали «Орёл», и небольшую яхту-галиот. Построили это всё на Волге, в Дединове, и потом сплавили оба судна в Астрахань… Так что стоит запомнить, государь, что первым морским кораблём российским стал именно «Орёл»! Как знак того, что дело это – государственное.

– И где же они теперь?

– Так уж получилось, что там они и остались оба, там и разорены были.

– Кто посмел?!

– Разин – вор, ваше величество! Он тогда забунтовал, и в нашествии своём на Астрахань напал, многое было уничтожено, сожжено… Галиот сожгли, а «Орёл» остался. Правда, в униженном, обесчещенном виде: с него всё, что показалось нужным и ценным, унесли. Бушлера убили, мастера и матросы голландские бежали в Персию. Говорят, что потом они устроились в Индийскую компанию. А некоторые затаились в городе, и когда бунт был усмирён, отправились на Москву. Они надеялись, что корабельное дело продолжится, но Господь рассудил по-другому… По дороге ещё несколько человек померли, до Москвы добрались только двое: лекарь Иван Термунт да корабельный плотник и конштапель Христиан Брант. Очень скоро поняли они, что кораблестроение, по промыслу Божию, в России откладывается. Что им оставалось делать? На родину добраться они не могли по причине полной потери всего имущества и денег. Но мир не без добрых людей! Лекарь Симон Зоммер приютил Термунта, а Брант сначала разные работы брал плотницкие, потом свою маленькую мастерскую в Москве открыл. Он и сейчас делает всё, кроме кораблей, где он мог бы главное своё искусство показать. А то ведь любое мастерство без применения тускнеет, ваше величество. Впрочем, думаю, что он ещё и сегодня многим может уроки преподать, даже знатным мастерам. Если надо починить ботик и обучить плаванию на нём, то лучшего человека найти трудно. Он всё сделает. Потом вы с ним, ваше величество, быстро освоите науку управлять простыми парусами, а затем, если богу будет угодно, построим мы корабли и побольше, с оснасткой посложнее, с наукой управлять потруднее…

…Так всё и получилось. Карштен (так Пётр называл Христиана) Брант очень быстро справился с починкой, благо – необходимость в этой работе была небольшая. А потом начались волшебные дни, когда они вдвоём с Петром ходили по Яузе на ботике, меняя галсы, и постепенно появлялось ощущение власти над этим созданием рук человеческих и так же постепенно отступал страх своего бессилия перед водным пространством… Только одно мешало молодому навигатору: не успеет он уловить изменение направления ветра, как ботик уже утыкался в противоположный берег, до которого – рукой подать! Ах, как это бесило, раздражало! Для полного освоения этого дела нужен был простор, место для манёвра, а откуда им взяться на речке малой, так непохожей на озёра, на море, уж не говоря об океане.

Попробовали перевезти ботик в Просяной пруд там же, в Измайлове, но ощущение замкнутого пространства, тюрьмы не прошло и здесь, хотя водная гладь тут позволяла отрабатывать более сложные приёмы. Нет, нужно было всё-таки искать место, где замаху не мешали бы стены! Но поскольку замах-то был ещё мальчишеский, то и место нашлось не так уж и далеко – в Переславле, который ещё называли Залесским. Город стоял рядом с довольно большим (по измайловским масштабам!) озером – почти круглым, с невысокими берегами. Плещеево озеро в солнечные дни было похоже на серебряную тарелку, какие Пётр, хвалясь своей молодой силой, частенько за столом сворачивал в трубку. Именно здесь они с Тиммерманом и Брантом решили поставить дом и маленькую верфь при впадении в озеро реки Трубеж, вблизи от Горицкого Троицкого монастыря. Решение это пришло не сразу, прежде нужно было побывать на месте, как обычно делал Пётр, нужно было увидеть всё своими глазами.

Много позже, спустя годы, царь, со своей знаменитой любознательностью и стремлением собирать, видеть и испытать всё необычное или просто незнакомое для себя, собрал среди всяческих диковин и документов сведения о том, как русские люди осваивали северные края, как шли на восток по студёным морям и пустынным землям, строили там поселения, остроги, даже торговые города.

Ещё тогда, когда Колумбус Америку открывал, русские давно ходили вдоль северного побережья Сибири на кораблях, которые размерами и грузоподъёмностью ничуть не уступали колумбовой «Санта Марии». А начиналось все от Архангельского города, от низовьев Северной Двины, от Холмогор, и одними из первых освоителей пустынных, холодных краёв были мастера-плотники, которые умели и избы срубить, и крепость поставить, и корабль соорудить.

Называли эти полярные суда кочами или кочмарами. Именно на таких судах, каких не было больше нигде в мире, кораблях, приспособленных к суровым условиям, ходили поморы от Кольского полуострова до Чукотки, осваивали великие пространства, которые потомки назвали Северным морским путём. И ходили в немалом количестве. Неужели каждый из них одолевал этот путь? Нет. Они избрали другой способ. Они начали одну за другой строить небольшие верфи. Прошли какое-то расстояние, входили в какую-нибудь мощную реку, каких немало в Сибири, поднимались до подходящего лесистого места, селились там и… строили новые корабли. Так в Тазовской губе возник знаменитый в своё время торговый город Мангазея, теперь уже давно исчезнувший с лица земли. Так было на Мезени, так были построены верфи у Верхотурского острога и в Тобольске, в Туруханском остроге, в верховьях Лены и под Якутском… До рождения Петра было ещё больше века, а русскими отважными плавателями уже были поставлены более двух десятков таких плотбищ. Нет, это были не времянки для строительства одного-двух кораблей. Верфи строили люди богатые, строили основательно, в расчёте на долгий срок службы и хорошую прибыль. Были и верфи, построенные за счёт казны. А всего такие плотбища построили сотни кочмаров, полярных красавцев, способных ходить в северных широтах, одолевать льды.

(Что такое коч? Это, фактически, малая каравелла двадцати метров в длину, до шести метров в ширину, со сравнительно небольшой осадкой, но принимало такое судно до сорока тонн груза и несколько десятков человек! У кочмара было простое и очень надёжное рулевое устройство, которым поморы владели в совершенстве, что и выручало в плавании под парусом. Он был прямым и, действительно, был один, но своеобразным упором для попутного ветра служила и плоская широкая корма, из-за чего кочи не уступали в скорости лучшим кораблям Европы – проходили за сутки до двухсот километров. И самое главное – коч был достаточно защищён, чего не было ни в одной стране мира, от ударов льдин!

Так что по большому счёту не английский ботик был дедушкой русского флота. Искать предка нужно было среди сотен и сотен русских судов трёх типов: дощаников, каюков и кочей-кочмаров. Но Пётр в начале пути всего этого не знал… Твёрдо знал одно: если даже у России и были свои корабли и корабелы, были суда торговые и зверопромышленные, рыболовецкие, то военного флота у неё не было никогда. И именно его Пётр собирался построить.)

Для достижения цели пришлось пойти даже на хитрость. Впервые Пётр выпросился у матушки в Переславль якобы для посещения славного монастыря. Невинный этот маленький обман был вынужденным. Будь Пётр птицей, он в то же мгновение полетел бы туда. Но мать, поддаваясь извечному материнскому инстинкту, всячески старалась оберечь сына от опасных, на её взгляд, занятий, хотя и понимала, что он уже повзрослел, что он уже самостоятелен, что он имеет право и возможности не послушать её.

Это была у них такая игра. Царица Наталья Кирилловна следила за каждым шагом Петра и постоянно извещала о своём отношении к его любому поступку. А он… Щадя её самолюбие, он как бы забывал о царской власти и воле своей, и из огромной любви к матушке говорил о каждом своём шаге, испрашивал её совета и разрешения… Монастырь он, разумеется, посетил, но всё остальное время потратил на изучение местности. Окончательно решили поставить дом и место для строительства небольших судов – ботов, простых лодок – на невысоком холме возле села Веськово. От холма к берегу озера прорыть канал, и готовые лодки проводить в озеро по воде. Более крупные суда решили строить прямо на его берегу.

Только изучив это всё, решив окончательно, прикинув, – что потребуется для осуществления задуманного, осмелился просить у матери согласия своим планам. А она и не скрывала своего неодобрения ненужной, на её взгляд, затеи:

– И что же ты, Петрушенька, никак не наиграешься? Какое здесь море, какие корабли? Ох, заморочат тебе голову все эти тиммерманы!

Но противиться просьбе сына не стала. Во-первых, знала, что он не отступится, пока не добьётся своего, – не мытьём, так катанием. А во-вторых, – просто любила она его, просто любила…

С Плещеевым озером связалось в жизни Петра многое. Прежде всего гнала его сюда постылая, навязанная матушкой и её окружением женитьба. От чужой ему жены, от душных палат бежал он в Переславль часто, как только было можно. Бывал подолгу. Однажды, участвуя всеми силами в сооружении Брантом малого фрегата, задержался столь длительно, что в конце концов явились к нему посланцы большим числом, умоляя незамедлительно направиться в Москву, поскольку, де, прибыл персидский посол, и его надлежит принять.

Пётр изумлённо посмотрел на прибывших:

– С чего бы это? Пусть подождёт, будет время – приму.

– Так ведь обидеться может! А это чревато дипломатическими осложнениями… И ещё Наталья Кирилловна и патриарх Иоаким передать велели, что с остальными делами они управятся, но есть такие случаи, что требуют личного присутствия обоих царей – и Ивана, и Петра. И царю Ивану одному быть никак в таких случаях не возможно. И ещё недовольны они, что ты, государь, всё время своё отдаёшь делам иноземным, людям иноземным, даже платью иноземному…

С недавнего времени Пётр, действительно, стал присматриваться к разным иностранным военным мундирам, которые ему усердно демонстрировал на себе буквально с поры начала потешного войска неизменно присутствовавший рядом Франц Лефорт. Чужеземную одежду военного образца государь даже велел себе сшить. Пока не решался сделать её повседневной. В мундире, шляпе и со шпагой на перевязи он появлялся только в Немецкой слободе. Оказывается, и это было замечено! Не подсмотрели, не подслушали приверженцы старины лишь одного: что тот же Лефорт, всячески направлявший внимание Петра на европейские армии, обычаи, отдельные научные достижения, в то же время, к чести его, постоянно говорил Петру:

– В этом деле, государь, надо бы знать меру. Используй опыт иноземных офицеров, мастеров, лекарей, учёных, бери от них всё лучшее, всё, что тебе пригодится в России. Но упаси тебя Господь от того, что ты перейдёшь границу, за которой уже нет обратного хода. Поверь мне, Питер, эту границу так легко не заметить! Заходишь в дом – там так приятно пахнет дымом от нагретой печи! Не заметишь грань, – и угоришь, а то и вспыхнет твой дом и сгорит дотла… Ты, если научился чему-то, делаешь уже сам хорошо, проводи учителей твоих с почётом, пусть едут домой и поминают тебя добром. Не сделаешь этого – сядут тебе на шею и погонять начнут, управлять тобою, твоей страной…

Забегая вперёд, стоит сказать, что очень во многом этот завет Лефорта Пётр не забывал. Прошли три века, время с точки зрения истории не такое и большое, а многомудрыми стараниями высоколобых учёных мужей царь русский почти полностью был превращён в какого-то монстра, якобы наводнившего Россию иностранцами, делавшего всё им в угоду и им на пользу.

Оболгали. И Петра, и Россию. В упор не хотели видеть то, что на самом деле совершал царь. Он использовал всё своё и всё чужеземное для выгоды Отечества. И не его вина, что в европах этого полезного было в тот момент больше. Не потому, что там люди умнее! Просто на все достижения этих стран потоком золотым, серебряным, драгоценным, приятно пахнувшим пряностями, чаем, лились деньги, деньги, деньги! Миллионы украденных из родных мест людей были вывезены в эти самые цивилизованные страны и на потоке крови, пота разноцветных людей замешивалось благополучие и спесь этих стран. А Россию тем временем грабили, грабили, грабили! Кстати, немалое коварство кроется и в том, что Петра, спустя эти столетия, назвали первым преобразователем России. Преобразования начинали ещё дед его и отец. И именно при них в большом количестве появились на Руси немцы, голландцы, шотландцы, итальянцы, французы, англичане. Были среди них откровенные авантюристы, но было немало честно отслуживших русскому царю людей, для которых Россия стала сначала просто родной, а уж для многих поколений их потомков – Родиной.

А Пётр широко зашагал тропою, проложенной предками, но всю жизнь помнил совет старшего своего друга Франца Лефорта. Во всяком случае, к концу войны со Швецией, войны многолетней, разнообразной и трудной, в армии осталось очень мало иноземцев-офицеров, их места заняли уже опытные и преданные русские офицеры. Флот, который был, по сути, начат иностранцами и управлялся ими, где даже матросы – и те были наёмными морскими бродягами, служившими во многих государствах, на многих флотах, так вот этот флот к концу Северной войны стал практически полностью русским. Разворачивалось постепенно великое Дело, не виданное по масштабам нигде на планете: русский флот был создан во всей своей красе, силе и величии почти на пустом месте в течение всего каких-то двух десятков лет! И суть была не только в строительстве кораблей. Петру удалось, взяв на первых порах всё лучшее, выскользнуть из уже создававшейся европейской зависимости, незаметной кабалы. В течение всего двух десятков лет вместе с кораблями одна за другой создавались верфи: в архангельской Соломбале, в Лодейном поле, в Воронеже, Таганроге; возникали адмиралтейства, навигацкие школы для первоначального обучения моряков. Всё больше и больше юношей отправлялись учиться за границей. И если вначале посланы были наследники знатных родов, то, когда обнаружилось отсутствие старания и прилежания многих из них, царь стал отправлять молодых людей из семей победнее, верно считая, что у них больше стимулов пробиться в жизни, больше энергии и желания занять достойное по уму и знаниям место.

Всё это – потом, всё это – позже. А тогда, в случае с персидским послом, Пётр нашёл, как ему казалось, достойный ответ:

– Пусть этот посол знает, что не в какое-нибудь мелкое ханство приехал, а в огромную страну, и пусть терпения наберётся, пока с ним разговаривать пожелают! Здесь тоже государственные дела решаются, не терпящие отлагательства.

Дела и действительно не терпели отлагательства. За короткое время на Плещеевом озере появились, кроме малых ботиков и лодок, два малых фрегата и три яхты, которые своей отделкой, обводами, оснасткой уже вполне могли бы соперничать с иностранными морскими. Вернее – так хотелось бы Петру, так говорил он о трудах своих всем, кто не был непосредственно связан с этим делом. Но сам же про себя он предполагал, что связи в корпусах кораблей не так надёжны, как надо было бы, что лес, из которого суда строились, не выдержан должным образом из-за спешки, недостатка времени, что по-настоящему корабли можно проверить только в открытом море да на хорошей волне.

Именно поэтому Пётр продолжал совершенствовать своё кораблестроительное мастерство. Даже на Москве-реке он сам уже, единолично, строил небольшие суда, справедливо заслужив признание среди мастеров. К этому времени он не просто наловчился в приёмах работы, но и разбирался в том, где какая древесина нужна, ведь для каждой детали нужно было выбрать лучший вариант – вяз, карагач, ёлка… Корпус любой посудины, особенно её каркас, шпангоуты, делались из дуба, на мачты шёл строевой лес, украшения делались из мягких пород. Но забота у Петра была не о том, как самому построить лучшую лодку. Он повсюду рассылал верных людей, чтобы собрали они ему сведения о местах, где можно будет ставить верфи, где в окрестностях хватит нужной древесины, где открытая вода недалеко…

Уже в конце лета 1691 года на Плещеевом озере был заложен первый военный русский корабль. Пётр не сумел присутствовать при строительстве, приехал лишь на закладку, столкнувшись, однако, с серьёзным затруднением. Нужен был очень жёсткий человек, который был бы способен ускорить строительство при соблюдении самого лучшего качества. Такого человека-специалиста не было. Пётр, ничтоже сумняшеся, тут же присвоил своему верному соратнику князю Ромодановскому, который умел при случае проявить весьма крутой нрав, чин адмирала! Фёдор Юрьевич был человеком сухопутным, но его побаивались, а посему Пётр тешил себя надеждой на то, что страх сделает своё дело. Во всяком случае, обнаруживать недостатки, если таковые будут иметь место, будет сам Пётр, а задача Ромодановского, который в давних потешных боях дослужился до чина «генералиссимуса», была именно в нагнетании страха наказания.

И пошло дело! В Переславле народ ходил и дивился на то, как быстро поднимается и приобретает чёткие очертания корпус корабля, как тщательно сотни плотников, согнанных из Рязани, Костромы, Ярославля, из северных краёв, отделывали все части кораблей, как важный князь-адмирал расхаживал с иноземцами и заставлял каждую готовую деталь прикладывать к образцу, сверять по бумагам… А Пётр в это время поспешно собирал своих доверенных посланцев, добывших нужные сведения, обсуждал с ними лучшие места и готовился к поездке в земли архангельские, земли северные, где был выход к большой воде, к морю, и где надлежало окончательно постичь кораблевождение и мастерство корабелов. Там был единственный в России порт, в который приходили вокруг Европы и Скандинавии торговые корабли из разных стран, привозившие ходкие товары: сукна, другие ткани, краски, пряности – всё, что так хорошо расходилось на русском рынке. Отсюда же, из Архангельска, везли лес, кожи, меха, шла пенька в тюках, закатывались на корабли бочки с икрой и красной рыбой… Здесь, по рассказам, кипела жизнь такая, какую в России больше нигде нельзя было увидеть. И Пётр, верный своему правилу – пощупать и испытать всё самому, стал готовиться к новой науке.