Заклятый клинок

5

Заводя такие разговоры, Пётр вовсе не ждал какой-то подсказки. Туманный, без подробностей, план уже давно носился у него в голове. Он уже, по своему обыкновению, большую задачу разделил на несколько частей и за все эти части собирался взяться одновременно и со всей отпущенной ему Богом энергией. И начать он решил с Беломорья.

Ещё до поездки на север Пётр решил заказать в Голландии морскую яхту, а в Архангельске построить два корабля. Лефорт с его многочисленными европейскими связями быстро разместил заказ на яхту, амстердамский бургомистр Витзен взялся её полностью оснастить. Кстати, этот Витзен не только слыл знатоком кораблестроения в разных странах, но как раз в это время издал книгу, в которой неожиданно для Европы основательно, доказательно утверждал, что Россия уже давно имеет свой флот в морях северных, и даже поместил в своей книге гравюру, на которой были изображены типы русских судов.

Но все эти замыслы, которые Пётр неуклонно стал осуществлять, отступили назад, как-то потускнели перед потрясением, которое он испытал, впервые встретившись с морем. Неласковым, неярким, холодным, но… заставляющим смотреть на себя непрерывно, понуждающим в него влюбиться, завораживающим настолько, что всю дальнейшую жизнь оно ему снилось и тянуло к себе. Он забыл о существовании людей, его сопровождавших и толпившихся в отдалении, забыл о времени… Какое там время, какой год, какое столетие, когда перед тобой – картина, которая не меняется уже тысячи лет: волны бьются о камни, о берег морской, удар за ударом, удар за ударом, и всё тщетно: камень стачивается постепенно, но берег скалистый не отступает, всё так же подставляет грудь ветру и волнам…

Потом были ещё потрясения – во время первой его прогулки по морю, когда прошли на яхте вдоль побережья, знакомясь с местной природой, когда гудели ноги от напряжения, от стараний на них удержаться, когда хотелось вместе с матросами тянуть какие-то непонятные пока шкоты, качаться высоко над водой, закрепляя паруса… Но всё равно – той первой встречи с Большой Водой, почти с Океаном он так и не смог забыть никогда.

В той прогулке по морю ходил он на той самой заказанной в Голландии яхте, которая была построена довольно быстро и, совершив плавание вокруг Скандинавии, пришла в Архангельск именно тогда, когда Пётр со свитой прибыл в город. Яхта была названа в честь небесного покровителя русского царя «Святой Пётр». Была она одномачтовой, изящной, но могла при необходимости и огрызнуться: дюжина орудий в состоянии охладить пыл многих наглецов. Пётр буквально раздувался от гордости, когда яхта шла по Белому морю в сопровождении английских и прочих купеческих кораблей и с одним голландским конвоем, которым командовал капитан Иол Иолсен. Выходили даже северо-западнее, в соседнее море, за мыс Святой Нос! А Петру и этого было мало!

Впрочем, его восторженность, его открытое преклонение перед иноземными кораблестроителями и творениями их рук вскоре как-то поугасли. На берегу стал допытываться у помора, старого лоцмана: нравятся ли ему иноземные корабли? Впрочем, это был второй вопрос. А первый был – о бороде: почему бороду носишь?

Федот-лоцман растерялся. Не от чувства непонятной своей вины, а оттого, что сам царь не знает таких простых вещей. Он не понимал, как ответить. Потом всё же сказал:

– Так ведь холодно, царь-батюшка! Бороду снимают там, где тепло, а мы тут во льдах, чай, по полгода ходим. Английцы и прочие побудут здесь и уйдут, а мы-то живём здесь!

Пётр нахмурился, почувствовав свою неправоту. Потом спросил про корабли. Почесал Федот в затылке задумчиво, ответил честно:

– Не очень-то и нравятся. Это уж как с бородой: и лодья должна быть к холодам и ко льдам приспособлена. А эти… Если на Грумант пойти, а тем более – на восход, вдоль берегов, так торосы мигом раздавят эти красивые коробочки. К нам-то они вокруг свейских да норвежских земель, по тёплому течению приходят, да и приспособлены для других морей. А мы уж лучше, государь, по-дедовски, по-русски наши кочи строить будем. Найдём, конечно, чему и у энтих поучиться, но основа-то наша должна быть, для наших северных морей придуманная.

Пётр, насторожившийся при слове «кочи», взял Федота за плечо:

– Веди, показывай! Может, для новых кораблей что-то и от наших пригодится!

Заложили корабли в Архангельске, бурно создавалась Воронежская верфь, на которой один за другим сооружались корабли для назревшей войны с Турцией. Уже первый поход на Азов убедительно показал, что такую твердыню только с суши, без поддержки с моря, без морской блокады взять почти невозможно. Именно поэтому, когда ко второму походу построенные корабли достигли моря, они стали грозной силой. Пусть опытные турецкие мореходы-капуданы вначале отнеслись к ним свысока, называя их плавающими гробами, очень скоро сочли они за благо ретироваться, оставив крепость наедине с российскими армией и флотом. Это была, по большому счёту, первая значительная победа сухопутных войск, в которой новорождённый флот сказал своё слово.

Да, дело пошло. Одного не хватало – времени. Тут бы собрать все силы и самому стать во главе дел великих и таких необходимых. Но их было так много! А ещё – второй сынишка, Александр, в Бозе опочил, а там и матушка, горячо любимая, несмотря на многие меж ними несогласия, отошла в мир иной. Пётр чернел лицом, взрослел на глазах – утраты сушили его, долго не мог он видеть знакомые лица, только Аннушка скрашивала его затворничество, да и та со своей высокомерной красотой, казалось ему, не могла чувствовать душой его потери.

Порой вдали от Анны Петра одолевала тоска. Нестерпимая, охватывающая душу и тело. Всё время вставали в памяти глаза – всегда ожидающие чего-то, насторожённые и в то же время озорные, с каким-то хитрым бесёнком в зрачках. Вспоминались руки, прикосновения губ… Когда, как это случилось, что именно она завладела им надолго? А может быть окончательно?

Жену свою он очень скоро перестал считать таковой. Господи, да сколько лет ему тогда было! Поддался, мальчишка, на уговоры, на шептания о том, что царство не должно быть без наследника. Да и наречённая была красива спокойной русской красотой. Именно такие с отрочества попадались ему до той поры в случайности девки, которых он делал бабами, не промедлив ни минуты и не задумываясь об их дальнейшей судьбе. Но нынче было уже по-другому: венчание – дело серьёзное.

А ведь она его любила! По-своему: тихо, застенчиво, безропотно подчиняясь и потакая всем неожиданностям и странностям мужа своего. А он… Да был ли он мужем-то? Однажды старый плотник сказал ему то, о чём он не задумывался, чего не замечал, а все вокруг знали, как он беспрерывно метался от одного увлечения к другому, менял людей в своём кругу, беспрерывно начинал всё новые и новые дела, где уж там быть семейному человеку! Жену-то от случая к случаю видел, часто такие встречи кончались страшным раздражением, желанием ударить, сломать, убить, от которого спасение было только одно: бежать, бежать из этих душных дворцовых комнат на простор, где ветер, вода, земля, к чему-то новому. Про Кузьмича этого говаривали, что провидец он, может далеко судьбу человека увидеть. Но на прямой вопрос Петра о его собственном будущем старик покачал головой, не желая отвечать.

Кровь бросилась в голову, брови сдвинулись в гневе, потребовал ясного ответа, правды. И опять – покачивание головой:

– Нет, государь, не дело это – в таком молодом возрасте про жизнь свою расспрашивать. Судьба – она, вишь ты, богу одному знаема. И Господь даёт каждому человеку дни и часы, когда он может эту свою судьбу изменить. И уже от тебя, государь, зависит: узнаешь ли ты этот день и этот час, от которого зависит твоя судьба. Когда человек немолод, вроде меня, у него уже немного времени жизни осталось, мало что он исправить может, а у такого молодого, как ты, Пётр Алексеевич, впереди ещё вся жизнь. Сколько я вижу, то ты, государь, человек не для дома. Есть люди – они вокруг себя, вокруг дома своего всю жизнь всё обустраивают, и стены родные для них мёдом намазаны. И ничего худого в этом нет. Такие люди очень нужны. А ты – человек другой. Ты – человек ветра, дороги, странник ты. Тебе как дышать – нужны люди новые, дела новые, страны. На пути этом много грешить будешь, грехи будут на тебе виснуть и однажды заставят тебя пойти против бога по наущению других людей…

– Ну-ну, ты не заговаривайся!

– А не ты ли, государь, велел мне по правде говорить? Я ведь и ошибаться могу, я всего лишь человек. Но я сказываю то, что я думаю. Тебе дозволено меня и казнить, и миловать. Грехов у тебя много будет, самых разных. И только Господь тебе простит, потому что грехи на душу взять можно, если совершаются они во имя чего-то святого… Хотя… Нет, святой цели нельзя достичь путём греховным. А один из грехов твоих тяжких совершишь ты очень скоро против супруги своей. Откажешься ты от неё, поменять её захочешь на жонку чужеземную. Погубишь супругу венчанную, но та, вторая, о которой задумался ты, тебя обманет, и не обретёшь ты с ней душевного покоя…

Пётр вскочил, глаза налились кровью, густо пробивающиеся на верхней губе клочковатые волосы буквально встали дыбом – намёк на Анну Монс был понятен каждому:

– Молчи! Не твоё это мужицкое дело!

Взвинтившись, подкинул на ладони острейший плотницкий топор:

– Молчи-и-и! Молчи! Не доводи до…

Задыхаться стал, руками размахивать. Подбежать никто не осмелился: зарубит царь почём зря, остановить его невозможно в такой ярости, в такой страсти болезненной. Кузьмич – лицом бел, как его волосы, – опустился на колени, но голову не склонил, неповинен, мол, а только смотрел в упор в глаза царю. Страха не было. Была… жалость. Жалко было не царя, а работящего долговязого парня, которому только исполнилось восемнадцать лет и которого осилила какая-то непонятная хворь…

То ли что-то от этого чувства проникло тогда Петру в сознание, то ли другая какая причина была, но топор с размаху врубился в бревно, которое они с Кузьмичом обтёсывали, врубился глубоко, так, что потом двое с трудом раскачали его и вытащили. Пётр осел на землю, набежавший люд поддерживал его под руки, длинные, нескладные ноги дрыгались из стороны в сторону. Кузьмича схватили и поволокли было на муки смертные, на дознание – кто и зачем наущал его речам срамным и крамольным, но царь уже опомнился, велел привести старика обратно. Постоял молча рядом, обнял мастера за плечи, поцеловал:

– Прости меня, старый. Не в себе был.

– Да Пётр Алексеевич, как же! Мы ведь понимаем…

Царь повернулся к окружившим их людям:

– Учитесь, как смерти без страха нужно в глаза глядеть, и не вилять хвостом, а всё равно стоять на своём, верить в то, что делаешь и говоришь! Налейте вина Кузьмичу большую чару!

…Вспоминался тот случай почему-то много раз, а вместе с воспоминанием приходило сознание того, что вещий плотник говорил тогда правду. Ведь так всё и получилось.

А замыслил на другую он уже давно. В тот день в Немецкой слободе, у Лефорта, многие уж очень крепко познакомились: чужеземцы с Бахусом своим, а русские с Ивашкой Хмельницким. В плотном синем дыму от непрерывно попыхивающих десятков трубок тускло поблёскивали пуговицы и золотое шитьё, голос скрипки трудно пробивался сквозь громкие разговоры и смех, стук тяжёлых каблуков. Курить Пётр приучился уже несколько лет назад здесь же, в слободе, и не должна бы у него пойти кругом голова, нет, не в паре-тройке трубок было дело. Но сегодня в какой-то момент почему-то всё вокруг поплыло быстрее и быстрее, силуэты стали размываться, делаться нечёткими… Наверно, в течение жизни что-то вмешалось, пространство стало сужаться до какой-то неведомой точки, которая, по-видимому, находилась в соседней комнате, откуда начал доноситься звонкий, свежий, как подснежник, женский голос. Пётр собрался, прислушался. Хмель куда-то мгновенно исчез. А Лефорт уже бежал к источнику этого волшебного звука, уже вёл за руку юную прелестницу, скромно опустившую глаза, представил Петру как Анну Монс, дочь добропорядочного, трудолюбивого и благочестивого семейства. Он ещё что-то говорил о том, как любят Монсы общение и гостей, как собираются у них лучшие люди поселения, но Пётр слушал вполуха, разглядывая красавицу-немку. Особо отметил, что книксен её был не лёгким и слегка небрежным, как подобало бы резвой девушке, а строгим, аккуратным и слегка торжественным. Это ему понравилось. Девица явно знала, перед кем стоит, и проявила должное почтение.

Лефорт, перехвативший восхищённый взгляд царя, извинился:

– Майн либер Питер, вынужден оставить вас, чтобы отдать некоторые распоряжения по дому. Думаю, что у вас найдётся, о чём поговорить, пока я не вернусь в скором времени.

Он незаметно исчез, а Пётр со всей напускной грубой неуклюжестью подростка, раньше времени ставшего мужчиной, спросил:

– Лет-то тебе сколько?

– Шестнадцать исполнилось, герр Питер.

В наступившей затем паузе Пётр, не скрываясь, жадно разглядывал красивую грудь Анны Монс, стройные бёдра в сочетании с тонкой талией. Она покорно сдавалась взгляду с затаённой улыбкой в уголках губ, опустив ресницы… Эх, потанцевать бы сейчас! Буйное желание охватило Петра, хотелось касаться этой девушки, чувствовать её дыхание…

Лефорт возник стремительно, будто и впрямь что-то почувствовав на расстоянии:

– Мин херц Питер! Сегодня танцы не были предусмотрены, но если будет такое желание, то…

Пётр стряхнул наваждение, уклонился от напора:

– Нет, пойду, пожалуй. В другой раз.

Лефорт всё-таки догнал его на улице, спросил осторожно, как бы невзначай:

– Правда, хороша наша Анхен?

Ответил искренне:

– Чертовски хороша. Но на таких женятся, Франц. А я ведь только недавно венчан.

Лефорт склонился в поклоне:

– Воля ваша, государь…

…И понеслось-поехало! Перетерпев пару дней, Пётр поручил верному камердинеру своему и неотлучному спутнику, теперь уже и другу Алексашке Меншикову поразузнать в слободке всё о жизни Монсов, об Анне, её предпочтениях и характере. Тот, как всегда, поработал добросовестно и преданно, и через несколько дней смог доложить государю все интересующие его подробности. Меншиков и сам возник возле Петра именно в слободке, в лефортовском кругу. Он с его непонятным, туманным (скрываемым?) чешско-польско-литовско-русским и ещё Бог знает, с каким мелкопоместным происхождением был здесь из-за бедности и неродовитости совершенно незамечаемой фигурой, но всё же, в силу лёгкости характера, общительности, молодой мужской лихости признавался разноплемёнными друзьями Лефорта своим человеком, при котором можно было говорить свободно. Да и пристало ли богатым купцам и ремесленникам, знатным людям оглядываться на сына конюха, бывшего юного приживалу, а сейчас – царского холуя и потешного бомбардира, солдатишку, который вместе с царём до сих пор играет в войну на полях Преображенского, Семёновского и Измайловского сёл! При этом забывали, что и сам Пётр был в том же звании и в том же Преображенском полку.

Пётр слушал, и душа его ликовала: по рассказу Алексашки выходило, что Анна Монс, а если точнее – Анна Маргрета Монсон, была совершенным сокровищем. О красоте её Пётр и слушать не стал: сам всё видел, сразу сердце потянулось, но вот о качествах характера девицы узнавал с некоторым удивлением. Была она, оказывается, смелой и ловкой, постоянно весёлой и… образованной, что так выгодно отличало её в глазах Петра от его жены. Меншиков в свои шестнадцать лет был уже достаточно опытным сердцеедом и подметил ещё одну особенность, говорившую об уме Анны:

– Она всегда свои слова и поступки будто на весах взвешивает, и если что и делает, то делает по своей воле, по своему решению. Своенравна, но упрямой не назовёшь, ум свой показывать не любит: как только почувствует, что дошла до грани, где будет видно её превосходство перед мужчиной, то тут же «допустит» шутливую женскую глупость, сделав в этом танце-разговоре шаг назад.

Пётр слушал нетерпеливо, пристукивая подошвой по полу:

– Довольно. Будем брать эту крепость.

Меншиков склонился в почтении, но всё же, по своему обыкновению, на правах товарища во всех петровских затеях, своё мнение высказал, не поднимая головы:

– Ты прости меня, государь, но не дело ты затеял.

Пётр взял его за подбородок, вздёрнул голову:

– Почему? Отвечай!

Алексашка, друг сердешный, глянул прямо в глаза царю, как тот любил, и вкрадчиво, гася разгоравшиеся у Петра искры гнева, сказал о том, что Анну Монс готовят для выгодного замужества, и даже царю русскому в метрессы не отдадут…

Царь неожиданно расхохотался:

– Как это – не отдадут? Уговорим! Я даже и об заклад биться не буду – очень скоро!

– Так ведь скандальозус знатный получится, мин херц. А потом ведь царица – потерпит ли? Она наследника родила…

Пётр вскочил, схватил Меншикова за плечи, выкатил глаза страшно, чуть ли не прокричал:

– Я так хочу! А кто потерпит или не потерпит – это их, Лопухиных, дело! Тошно мне, Алексашка, тошно!

Меншиков усадил царя вновь на скамью, сам сел рядом, обхватил голову Петра, гладил по волосам и журчал, журчал ровным голосом:

– Успокойся, государь, успокойся, перечить никто не будет… Тебе никто, никогда и ни в чём перечить не будет…

И юный царь затихал постепенно и сдавался покорно настоящему теплу, которое чувствовал в таком уже привычном, почти родном голосе… слуги? раба? друга-товарища? соратника и собутыльника?

События разворачивались по классическим образцам. Пётр всё чаще и чаще посещал слободу, особенно тогда, когда многозначительно приглашал Лефорт. На всяческих вечерах с танцами за Анной продолжали ухаживать кавалеры, особенно старался секретарь саксонского посольства Георг Гельбиг, но стоило прошелестеть по комнатам новости о прибытии русского царя, как тут же вокруг Анны образовывалась пустота, которую Пётр занимал один и всю без остатка. Ни одно его появление не обходилось без каких-то драгоценных украшений в подарок; вслед за сдержанным вздохом матери Анны о наступивших трудных временах последовало приказание о начале строительства каменного дома для Анны Монс…

Мать повсюду следовала за дочерью и её венценосным поклонником, рядом же неизменно появлялся генерал-майор Лефорт, получивший это звание совсем недавно, по случаю рождения у царя наследника. Постепенно от этих посещений был отстранён Меншиков. Умный и умеющий анализировать обстановку, он прекрасно понимал, что Лефорт неминуче подталкивает царя к новому браку, после которого Меншикову уже места в окружении царя не найдётся. Поэтому он продолжал наблюдать и собирать сведения обо всём, что могло представлять интерес.

Всё происходило стремительно. Несмотря на многочисленные подарки, которыми царь, никого не таясь, осыпал Анну, на все предложения и просьбы о рандеву тет-а-тет она отвечала твёрдым отказом, говоря о том, что подобные встречи возможны лишь в браке. Пётр действовал всё нетерпеливее. Он уже почти всё свободное от своих занятий время проводил в Немецкой слободе, где регулярно проигрывал сражения с Ивашкой Хмельницким. В этих битвах его неизменным союзником был Лефорт, давний мастер в такой борьбе. Про него говорили, что хмель в нём не задерживается, что пить он может сутками подряд. Алексашка, правда, приметил однажды, как Лефорт случайно проливал кубок за кубком на пол, не жалея венгерского, любимого вина Петра. С тех пор Меншиков, сам умелец в этом деле, не верил в питейное всесилие Лефорта и упросил-таки царя постоянно сопровождать его во всех застольях, особенно в Немецкой слободе.

Как-то, после бесконечных танцев, разгорячённый страстью, Пётр пытался утопить её в вине. Лефорт усердно помогал ему в этом безнадёжном занятии. На какой-то стадии оба они заговорили об Анне. Пётр чуть ли не жалобно сказал:

– Лефорт, ты умный, ты объясни мне, почему она меня не подпускает? Она что – думает, что я слаб волей и не могу её, непокорную, просто удалить из России вместе со всем её семейством? А ведь я – царь русский. Царь! И доведёт она меня до этого. А ведь могла бы славно жить!

Лефорт лихорадочно осмысливал услышанное, и в ответ начал было что-то мямлить, но вмешался Алексашка, истуканом стоявший у них за спиной:

– Дозволь, государь, я несколько слов Францу скажу.

Пётр вяло махнул рукой: валяй, мол. Меншиков склонился к уху Лефорта, предварительно осторожно приподняв букли парика двумя пальцами, и зашептал горячо, сторожко поглядывая вокруг. Пётр наблюдал за смешной сценой: Лефорт был почти вдвое старше и Алексашки, и самого царя. Меншиков выглядел рядом с ним совсем уж подростком. Однако по мере того, как он говорил, лицо Лефорта всё вытягивалось, и появилась на нём печать мрачной задумчивости.

Закончив говорить, Меншиков сделал шаг назад и снова замер, вроде бы безразличный ко всему. После небольшой паузы Франц Яковлевич продолжил разговор, но на сей раз он был человеком, принявшим неожиданно очень трудное для себя, но твёрдое решение:

– Мин херц Питер! Я помогу тебе. Завтра… да, завтра здесь, у меня воздадим дань славному нашему Бахусу, позже придёт Анхен, а мне тот же час просто необходимо ввечеру заглянуть кое к кому по делам, не терпящим отлагательства, так что дом останется полностью в твоём распоряжении, государь. Я думаю – мою провинность и моё отсутствие скрасит очаровательная Анна Монс. Надеюсь, ваша беседа будет чрезвычайно интересной.

По сему всё и произошло. На следующий день у Лефорта возлияния продолжались долго и к моменту появления Анны Пётр вроде бы уже успел позабыть – зачем он пришёл в этот дом и почему так торопливо, опустив глаза, хозяин исчез вместе с Алексашкой, который, впрочем, не преминул испросить у царя на то разрешение. Они отправились в дом к Монсам, там долго пили и объясняли мамаше-Монсихе, что всё на свете делается к лучшему…