Мошки у лампы

1. Четыре песочницы

Родился я в Кряжинске, в середине восьмидесятых, в городе, который стоял на воде, стекле и железной дороге. Всё, что там делали, делали из песка и огня, и весь город пах горячим песком. Печи на комбинате почти никогда не гасили. Люди уходили со смены, песок становился стеклом, стекло остывало и уезжало, а огонь оставался.

Отца я не видел. Он был военный, окончил училище с отличием, служил, командовал; когда пришли сказать, что его нет, дед успел подхватить маму. Про меня рассказывали, что я в тот момент чуть не выпал у кого-то из рук, — но это уже семейная легенда, а легенды всегда немного про полёт. Меня собирались назвать Артёмом. Назвали Глебом, в его честь. Так у меня появилось имя, которое сначала носил другой человек, а потом я стал носить — вместо него.

Мамина сторона в Кряжинске была видна отовсюду. Дед, Илья Петрович, был директором стекольного комбината. Что такое стекольный комбинат в те времена — надо понимать: это не завод, это порт. Через него шло всё. Дед знал в городе буквально всех и каждого, и поэтому все знали меня. Я выходил во двор и был уверен, что вокруг живут исключительно мои дяди и тёти: меня гладили по голове, целовали в лоб, совали конфеты. Жена деда, бабушка Зоя, работала на центральной базе. Что такое центральная база в стране, где всего не хватает, тоже надо понимать. Это когда дефицит лежит у тебя в руках и потоки его распределения — тоже у тебя.

С папиной стороны я не знал никого. Его родители, как мне объяснили, горе не пережили — остались живы, но именно не пережили: съехали куда-то вниз, в социальную яму, и оттуда больше не показывались.

Двор у нас был роскошный. Четыре песочницы — это по нашим меркам почти богатство. Куча деревьев: тополя, черёмуха; деревянный городок со сказочными зверями: у медведя был отломан нос, и мы совали в дырку окурки, которые тут же и находили, — просто чтобы у медведя была трубка. В третьем подъезде жил дядя Гена с баяном. Он выносил его на лавку раза три за лето, играл, пока не уставала рука, и уносил обратно. Больше я про него ничего не знаю и не помню даже, как он выглядел. Детей во дворе водилось человек сорок. Мы бегали от подъезда к подъезду, у нас были государства, границы и войны, и всё это было чисто наше. Я потом много раз пробовал объяснить своим детям, что такое «чисто», и не смог. Это не про мусор.

Школу, куда я пошёл, строил дед, когда был директором. Поэтому меня там тоже как-то знали и как-то не трогали; и вообще там оставался хороший коллектив — так говорили взрослые, а я это чувствовал кожей, не понимая слов. У нас был учитель, Николай Иванович, которого мы звали Никиванычем; он водил нас в лес с рюкзаками на два дня и вёл у нас гимнастику. Из-за него я умею делать рондат и сальто. Ни то ни другое мне в жизни ни разу не пригодилось, и я до сих пор считаю это лучшим, что мне дали в школе.

Я, кажется, всегда видел чуть больше, чем полагалось.

Не в мистическом смысле — я не видел ангелов. Я видел, что тётя Валя, которая гладит меня по голове, на самом деле любит деда, а точнее — его положение в обществе. Я видел, что двое взрослых, которые разговаривают про рыбалку, на самом деле разговаривают не про рыбалку; и видел, что мальчик, который громче всех смеётся, боится. Я видел это точно так же, как видел, что у медведя отломан нос, — как факт, лежащий на поверхности.

Проблема была в том, что я не понимал, откуда я это беру. Спросить было не у кого. Взрослые на такие вопросы отвечали: «Не выдумывай», и я быстро выучил, что вслух этого говорить нельзя, потому что от такого людям делается неуютно и они начинают тебя не любить.

Как-то тётя Валя погладила меня по голове и спросила, дома ли дед. Я поинтересовался: «А если его нет, вы не зайдёте?» Она убрала руку. Мама велела не выдумывать. Я тут же сообщил, что дед дома, что чайник уже поставили, и побежал распахивать дверь в дедову комнату. Тётя Валя снова улыбнулась. С того дня я решил быть славным малым.

Про отца дома почти не говорили. Была фотография — молодой, скуластый, в фуражке, смотрит чуть мимо объектива, — и была мамина спина, которая иногда становилась очень прямой, когда кто-то в гостях неудачно шутил. Я тогда не понимал, что происходит, и чувствовал только, что в комнате поменялось давление — как перед грозой.

Маму звали Лидой. Она работала в институте, в лаборатории покрытий: делала стекло, которое не запотевает и не обрастает льдом. У неё было изобретение, настоящее, с бумагой. Она приходила поздно, от неё пахло чем-то резким и чистым, и она умела объяснить любое явление в мире за две минуты. Я спрашивал, почему лужа замерзает с краёв, и получал лекцию, из которой понимал половину, — и эта половина была лучше, чем целое от кого угодно.

Один раз я спросил, почему у Сашки Тарана нет папы. Мама сказала: «У Сашки папа есть, просто он живёт отдельно». Я спросил: «А у меня?» Она сказала: «А у тебя папа был лучший». И вот в этой фразе, в её строении, в этом «был лучший» вместо «есть» я услышал что-то такое, чего мне тогда никто не собирался объяснять.

Кроме фотографии, была ещё синяя жестяная коробка из-под чая — с индийским слоном на боку. Она лежала на антресоли, в самом углу, за ящиком с инструментом. Я про неё знал лет с шести и ни разу не полез: не потому, что запрещали — про неё вообще никогда не говорили, — а потому, что дети очень точно чувствуют, куда в доме не ходят.

У меня была вменяемая мать, и я до сих пор считаю, что вытянул счастливый билет, хотя вокруг было темно.

Ещё была бабушка Зоя, у которой всё было — в смысле, вообще всё. К ней приходили люди с лицами, я запомнил эти лица: очень вежливые, очень заискивающие, очень готовые услужить, — и бабушка с ними разговаривала спокойно и коротко, и они уходили счастливые. Я тогда впервые увидел, что власть — это совсем не про должность. У бабушки не было никакой должности. У бабушки был доступ.

А вечером бабушка приносила домой красную икру и говорила деду: «Илья, я сегодня Гальке помогла с сапогами». И дед кивал. А через месяц Галька что-то делала для деда. И это тоже было не про деньги, а про то, что стать кому-то должным — это связка.

Мне было лет шесть, когда я снова почувствовал ветер — летом, во дворе, в самый обычный день. Я сидел на бортике второй песочницы, ковырял в ней палкой и вдруг перестал слышать двор: как будто выключили. Осталось только гудение — ровное, низкое, — и я совершенно отчётливо понял, что все мы куда-то очень быстро движемся. Все: и я, и Санька, и медведь без носа, и тётя Валя с сумкой, и сама песочница. Что мы падаем, и что горы стоят по бокам, и что где-то очень далеко внизу нас всех ждёт одно и то же. Это длилось секунды три.

2. Полёт. Один

Ты когда-нибудь пробовал не смотреть вниз?

Это очень просто, если знать приём: надо смотреть в стороны. По бокам всегда есть скала, а скала — вещь надёжная: у неё фактура, трещины, кустики растут прямо из камня, и если долго на них смотреть, то возникает полное ощущение, что ты стоишь, а не падаешь. Некоторые доводят это до совершенства: держат голову строго на уровне горизонта и за всю жизнь ни разу не опускают глаз ниже. У них потом шея становится такая, что не повернуть.

А ещё можно смотреть вверх. Наверху красиво. Там остался тёплый край, оттуда идёт свет, оттуда время от времени сыплется всякое — сухая трава, песок, мелкие камни; они догоняют тебя и обгоняют. Наверху всё было хорошо. Наверху мама молодая и все живы. Смотреть вверх — самое приятное занятие в полёте, но у него есть побочный эффект: пока смотришь вверх, падение не замедляется.

Вниз не смотрел почти никто.

Я потом заметил закономерность: чем ближе человек ко дну, тем меньше он смотрит вниз. Логика вроде бы обратная, а на деле так. Ребёнок, которого только сбросили, вертит башкой во все стороны, ему всё любопытно, он глядит и вниз тоже, — и ему не страшно, потому что дно от него далеко и он его толком не понимает. А кто летит давно, тот держит подбородок ровно и разговаривает исключительно о посторонних вещах.

Однажды рядом со мной летел мужик, повернувшийся лицом вверх — туда, откуда все мы вышли. У него было счастливое лицо. Он что-то говорил — я не слышал, что, — и летел так, наверное, уже лет тридцать. Он вообще не знал, что там, куда он движется, — потому что ни разу туда не посмотрел.

Я тогда подумал: вот же красавец; и только потом: а я-то чем лучше?

Скалы шли по бокам. Иногда они сходились так близко, что было слышно, как ветер поёт в щелях, и тогда становилось тесно и гулко, как в подъезде. Иногда расходились, и открывалось огромное пространство с косым светом, и в этом свете было видно, сколько нас летит. Тысячи. Десятки тысяч. Люди, люди, люди. И у каждого своё выражение лица.

Солнце висело сбоку, приколоченное. К нему тянулись все.

А внизу, если всё-таки опустить глаза, клубилась серая муть, и в ней иногда что-то вспыхивало — коротко, беззвучно, как далёкая сварка. Каждая вспышка означала, что кто-то долетел.

Вспышек было столько, что если бы кто-то догадался их считать, ему пришлось бы считать всю жизнь и он не успел бы больше ничем заняться. Никто не считал.

Потом потянуло откуда-то сбоку тёплым, запахло жареным луком, Санька заорал, чтобы я отдал лопатку, — и всё встало на ноги. Я слез с бортика песочницы и пошёл играть.

3. Девяносто первый

А потом кто-то махнул палочкой, и всё скатилось.

Я бы сказал «в один день», но это, конечно, неправда, просто у меня в голове это лежит как один день. Вот двор с четырьмя песочницами, черёмуха, медведь с окурком в носу. А вот двор перекопан. Весь. Траншея наискось, глина вывалена горами, деревья выкорчеваны и лежат корнями вверх, как будто их тоже кто-то сбросил. И таким я помню этот двор следующие лет шесть или семь.

Запах был затхлый, глинистый, с гнильцой. Он стоял всё детство, и до сих пор, когда в городе роют теплотрассу, я иду мимо и у меня внутри что-то съезжает.

Появились гопники. Появились шприцы: сначала мы их находили и рассматривали как диковинку, — а потом они стали мусором, на который не смотрят. Появились слова, которых раньше не было: «стрелка», «поднять», «отжать». Дворы получили имена — Калифорния Первая, Калифорния Вторая, Грибы, Насосная, — и все со всеми зачем-то дрались. Зачем — не знал никто. Спроси любого из них тогда: зачем? — он бы не ответил.

Помню, как весь дом ломанулся за сахаром, потому что сосед сверху сказал, что сахар кончится. Взяли по три мешка. Потом сахар застыл и его выкинули. Через полгода то же самое произошло с солью, потом с мылом, потом с бензином. Толпа всегда доедает гречку и сразу бежит за бензином, причём каждый в этой очереди твёрдо уверен, что он-то как раз действует разумно, а вот те, кого в очереди нет, — идиоты.

Мы играли в баскетбол на асфальтовой площадке за гаражами, и однажды к моему другу Севе Пахомову подошли трое и приставили нож к животу. Просто чтобы посмотреть, как он себя поведёт: у Севы взять было нечего. Он повёл себя правильно: стоял и молчал. Я был рядом и видел, как кончик ножа вдавил майку, собрав ткань в маленькую складку.

Они постояли, посмеялись и ушли.

Мы потом это не обсуждали. Ни в тот день, ни через двадцать лет.

Есть целый пласт жизни, который просто был, и всё; он не складывается в анекдот, не годится для тоста, из него не выжимается мораль. Он лежит внутри тяжёлым песком.

Меня, кстати, почти не трогали. Вся эта возня — кто кого, чей двор, кто ответит за слова — была мне неинтересна.

Про нож я маме не рассказывал. Возвращался домой, улыбался и говорил, что всё нормально.

Сам я за всю жизнь дрался один раз — в третьем классе.

Я вообще любил людей. Мне нравилось разговаривать, знакомиться, быть со всеми в хороших отношениях. Ссориться не любил. Если меня доставали, я обычно терпел, пытался отшутиться, ждал, когда отстанут.

В тот раз не дождался.

Один одноклассник меня довёл. Чем именно — сейчас уже не объясню так, чтобы стало понятно, почему всё кончилось дракой. Потом он на меня напрыгнул. Было больно, и я вдруг перестал себя удерживать.

Я его избил. Даже когда уже можно было остановиться, мне хотелось ударить ещё. Ничего другого в эту минуту не хотелось.

После драки я пошёл умываться и стоял у раковины, подставляя ладони под воду. Ко мне подошёл ещё один одноклассник и сказал, что я был неправ.

Злость ещё никуда не делась. И я его головой разбил зеркало. На краю раковины остался кусок стекла с чёрной кромкой. Он просто подошёл и сказал фразу. А я это сделал.

Потом он всегда разговаривал со мной очень уважительно, даже почтительно. Его считали самым сильным. И кому-нибудь такая перемена, наверное, понравилась бы, а я с ужасом вспоминал, что он на меня даже не нападал.

Я пробовал представить со стороны: как стою у раковины, как человек подходит поговорить, и что происходит дальше.

Мне становилось страшно от того, как мало мыслей и времени между его словами и моим ударом.

Силы во мне оказалось много. Позже спорт это подтвердил: я мог долго продолжать, когда остальные уставали. Мне нравилось обнаруживать, сколько я выдерживаю. После той драки я знал и другое: человек, который находится рядом, может столько не выдержать.

Спорт помогал сбрасывать ярость. Потом были дзюдо и айкидо. На занятиях приходилось помнить о человеке, которого держишь руками: чувствовать, сколько уже достаточно, и останавливаться, когда сам ещё можешь продолжать.

Я этому учился.

И до сих пор бывает, что хочется кому-нибудь уши открутить. Желание вполне знакомое, я его узнаю. Стараюсь заметить раньше, чем начну что-нибудь делать, чтобы истерика не испортила моё собственное отношение к самому себе.

Сильно позднее я стал разбирать такие истории с того места, где ещё можно было остановиться. Если я довёл ситуацию до драки, значит, до этого уже успел наделать кучу ошибок. Где-то продолжил, хотя можно было уйти. Где-то додумал за другого и сделал неправильный вывод из ситуации.

Тот мальчик у раковины вообще пришёл ко мне с разговором.

Другие уроки я получал дома, слушая, как мама разговаривает с людьми по работе. Мама, когда институт закрылся, сделала то, что тогда сделали тысячи умных женщин: она пошла в коммерцию. Взяла у знакомых старый станок и стала печатать — сначала на плёнке, потом на стекле. Бланки, вывески, наклейки на бутылки местного пивзавода. Я с двенадцати лет знал, как устроен растр, почему шрифт рисуют вектором, а не точками, и что бывает, если краска слишком жидкая.

Однажды я слышал, как она разговаривает по телефону с человеком, который её кинул на партию. Она говорила очень спокойно, очень вежливо и очень медленно. Я стоял в коридоре, слушал, и у меня по спине шли мурашки, потому что я понимал: она сейчас его уничтожает, а он ещё не знает.

Потом она положила трубку, повернулась и сказала мне обычным голосом: «Иди мой руки».

Вот это, я считаю, и есть образование.

Отчим появился, когда мне было лет пять. Валера Северцев — строитель, здоровый, шумный, с руками как лопаты, — добрый, в общем-то, мужик. Он занял место — то самое, пустое, — но не занял функцию. Он был рядом, но его не было там, где он был нужен. Это очень трудно объяснить и невозможно предъявить: он же ничего плохого не делал. Он просто был не там.

4. Коробка

Антресоль вскрыли в июле, на третий день ремонта.

Мама была на работе — цех тогда только встал на ноги, она уходила в семь и возвращалась в десять. Дома был Валера. Он снял дверцы, сложил их у стены, влез на табурет и стал подавать мне сверху то, что там лежало: рулоны обоев, коробку с ёлочными игрушками, ящик с инструментом, чемодан без ручки, свёрнутую палатку, чей-то валенок.

— Держи. Держи, говорю, не роняй.

Мне было четырнадцать. Я стоял внизу и принимал.

— Всё, — сказал он. — Пусто.

Он полез слезать и зацепил что-то ногой — оно соскользнуло и упало.

Это была жестяная коробка из-под чая, синяя, с индийским слоном на боку. Она ударилась об пол, крышка отскочила, и содержимое поехало по паркету веером.

— Ой, бли-и-ин, — сказал Валера. — Собери там.

И ушёл на кухню курить.

Я сел на корточки.

Первое, что я взял в руки, была фотография. Молодой человек в форме, скуластый, смотрит чуть мимо объектива — я знал эту карточку: она стояла у мамы в спальне, только там она была в рамке и меньше. Здесь она оказалась большая и подписана карандашом на обороте: «Кряжинск, июнь…» Год я разбирать не стал, потому что руки уже сами собирали дальше.

Орденская книжка. Военный билет. Свёрнутая вчетверо бумага с печатью, которую я не стал разворачивать, потому что понял по формату, что это.

Пачка ключей на кольце.

Детский рисунок — солдатик с несоразмерно большой головой. Я нарисовал его, наверное, лет в пять.

И письма.

Их было много — штук двадцать, может, тридцать, перевязанных бечёвкой в два оборота. Конверты пожелтели по краям, какие-то были без марок — значит, их передавали из рук в руки. Бечёвка была затянута аккуратно, узел бантиком, и это меня почему-то зацепило сильнее всего: кто-то не просто сунул их в коробку — кто-то сложил их ровно, обмотал и завязал бантик.