Замок для ангела

Глава 5

Глава пятая

Ты научишься жить без меня.

Сказал ты мне однажды.

Скользнул лишь лучик солнца по лицу.

Холодному, скользящей безразлично взглядом.

Зачем мне жить, крик рвался из груди,

Крича лишь глуше, той боли, что внутри.

Захочешь плача и крича, вновь звать.

Умоляя и растоптав, себя унизив всё отдать,

но для тебя.

Холодные слова, ты научись жить без меня.

Лишь пустота, но так не зря ведь я училась жить,

Вновь лишь для тебя.

Лучи солнца и лёгкий ветерок пустынного пляжа в перемешку с приливами, холодом бриза, нежно облачая ласково своей нежностью, разгоряченное личико Таши. Звонко смеющейся, шаловливой. Играя в перебежки с шаловливым псом, звонко смеясь, от радости не могла насладиться щедротами такого южного, радостного горячего края. В отместку щедрот данного места, Смеющийся, разгоряченный смех загорелой длинноногой девушки, шумно играющей на пустынном пляже в салки с приблудным псом. Ловко догоняющего странную спутницу, кормившую его остатками бутерброда и ловко кружившегося в потоке, строившемся вокруг ее улыбающегося личика солнца в шлейфе белокурых волос. Её друг развалившийся в тени пальмы в недалике, что-то прикрикивал и всё время звавший забавную играющую с ним девушку, которая ласково теребила старую, спутанную гриву вольного пса Джека. А не иначе, как хозяина здешних дюн и пляжей.

Странная парочка, появившаяся ещё в разгаре дня, шумно обменивавшаяся жестами между собой и лишь на им понятном языке. Шумно жестикулировали, всё время показывая в сторону гор, старых пирамид. А Джек пес, мечтавший лишь возобновить внимание девушки к себе,без конца тершийся об ноги девушки, которая всё своё внимание переключив на своего друга лишь изредка поглядывая на него, невнимательно, всё время смотревшая на предмет её внимания, так вдруг ставший ненавистен тем, что Джек был оставлен без внимания и желающего выбить из рук девушки, ту игрушку, которая забрала всё её внимание от него. Скалясь и прирыкивая, требуя продолжения игры. Вдруг участливо взглянув, глаза девушки небесной синевы, ласково потрепавши Джека по холке гривы его шёрстки, вдруг приказавшей ему идти ввперёд, отдавая команду двигаться. Знай Джек весело семеня пошёл за странной парочкой, понимая, нет счастья большего не зная, занятия двигаться вот так, с людьми идущих рядом с ним. Или наоборот, подкармливавших его старого бродягу Джека, вдруг ставшего нужного в одночасье просто так, ни за что и взявших его с собой не зачем- то, а просто так. Гордо семеня рядом. Семенивший пёс, не зная большей преданности и верности рядом, звериного чутья.

Таша вздрогнув, от реальности и четкости осознанности, проснувшись замёрзла. Сон раскаленные пески Египта, её друг и коллега Михи, но где она? Лёгкий холодок и прохлада комнаты, ночь, откуда-то лился запах воска свеч, но где она?

Мохнатая морда Лео пса тыкалась и будоражила прислушиваясь, влажный нос с языком пытался облизать руку хозяина, почему-то безвольно опущено висящей и не желающей ласково жалея, подбодрить пса. В тишине ночного сна дома, Артур сонно отогнав пса спал, безвольно свесив кисть, одетую на пальцы увесистыми перстнями. Щекотал язык Лео. Шершавый язык пса, не желающий выпускать из так приятной дозволенности зоны доступа, спящего мирным сном хозяйской руки. Кресло стояло в одиночестве темноты холла. Будоража пёс Лео, прислушавшись тревоги тишины, не ведая угрозы, безвольно опустившись рядом, устав звать за собой, устал звать идти в покои спален, зная, там ждать, но так и не отданной команды прочь, место, лежать Лео. Лишь легко перестукивая лапами, проявляя нетерпимость лая, скрежет лап, шевеление ушей, безвольно опустившись и грузно опустившись рядом, не чуя и других угроз от чужой неведомо пахнувшей особы, безвольно тоже опустившейся кисти рук, безмятежно спасшей на диване, Лео знал, хозяин рядом беречь. Лишь треск и ветер воя, да Вольдемара ворчание, тоже не отдающего команды, пёс прислушиваясь лёжа, дремавший сквозь опущенные безвольно веки глаз, морду уложив на лапы, будет ждать и спать, как сама верность.

Сладкий, как рахат-лукум,

Как, что-то прекрасное.

Что есть на этой планете,

Лишь стоит протянуть ладошку и взять.

Редко открыв глаза Артур моргая, стараясь быстро проснуться, стряхнув всю дремоту ночи, отбрасывая упавшую челку, прикрывшую глаза. Зарево окон поднимающегося солнца краснотой утра, заливая прибрежную округу лиловыми всполохами лучей. Стекло окон не задерживая, пропускало лучи утреннего солнца, светом преломления добившегося на прибрежную округу. Безликие искрящиеся бесконечные просторы белого снега, далеко простиравшегося в даль горизонта. Даже мерзлота близлежащего дремучестью леса, не нарушаемое просвета лесного полога была окутана первыми спустившиеся на землю лучами зимнего, утреннего солнца, так робко и не смело просочившись. Лучики солнечным зайчиком легли на проёмы окон дома, забираясь в нутро, разбудив своим светом спящих хозяев, буд.-то стараясь окутав первым светом толика, окутав, пробуждая от дремоты, зовя купаясь и нежась поиграть с самым нежным теплом спустившегося, хоть зимнего лучика первосвета утра света тепла, зарево солнца.

Актриса прогорелого театра в деле. Таша смеялась, заливать непрерывно, Михи, как всегда её смешил.

Маленький, зелёненький огурчик, нет масложирового цвета, как сам считая, стоя в открытой банке с маринадом, стоя на полке супермаркета оставался открытым для пробы дегустации покупателями, был до крайности обеспокоен и безнадежно расстроен тем фактом, что был никому совершенно не нужен, как он считая. Надувшись обращаясь и широко раскрывая глазки, выпячивая, то один, то второй свой аппетитно хрустящий бочок, так бездумно наблюдая за тем, как всё новые и новые покупатели не видя его, проходя мимо. Вот и вот, вновь рядом стоящие тапочки, чьей-то обуви, наполнение маринада до верха крышки баночки домика и закрытие в вакууме. Лишь с этикетки, которая во весь рот улыбались, такие ,как он огурчики, вновь покупать во всём своём объёме богатства и щедротами рассола, наполнялись полки вновь толстенькими соседушками-огурчиками. От отчаянья и безразличия скользящих глаз покупателей, улыбающихся белозубо голливудскими улыбками, тянущиеся руки вновь и вновь мимо него. Ну почему не он? Ведь он так красив, изумрудом сверкая. Боль маленького сердечка заполнившего, что есть все края его такого хрустящего сердечка, не зная предела, недоумевая и надеясь не может быть, ведь это супермаркет, купят и меня. Вновь рядом из появившейся с ним рядом открытой баночки для пробы появилась ещё одна огуречинка. Она так, широко улыбалась и смотрела, куда? На него, он не ошибся. Её золотистый цветочек, так мило плавая в рассоле был повёрнут, так и есть к нему. От такого нечаянно хрустящего соседства, огурчик вдруг забыл, что он для супермаркета. А эта соседняя банка вдруг стала малахитовой улыбаясь лишь ему, пределом счастья доверху, теперь для наполненного его такого хрупкого сердечка.

Таша закончила писать свою Толи шутливую, то ли детскую юмористическую историю, с спозаранку прислушиваясь к совершенной тишине, как казалось ей, напрочь пустого дома.

Проснувшись, по состоянию срочно выдать мысли, разгрузив голову, дотянувшись до тумбочки, стянув вроде белый чистый пустой лист бумаги, не обратив даже внимания, на поверхности которой лежала не ручка, а перо своеобразной заточки, но напоминавшей Таша, мокрая в чернила выдать свои мысли бумаге. Литературная душа по другому не может существовать. Усевшись, как иногда выражались соседка Таши, находившаяся к ней в гости на чашечку кофе, говорила на Машины сложенные ноги по-турецки, позу лотоса. Сетуя на то, что Таша в данный момент своей работы похожа на недвижимый сфинкс статуи, лишь иногда грызшей своими белыми зубками ручку. Встряхнув волосы с лица, наконец закончив с рукописью, звонко с переливом засмеялись, скорее самой себе. Читая строки настолько желая описания трагичной с криминалом истории, получившейся детской сказки. Немного успокоив душу. Подняв глаза к окну с наступившим рассветом нового дня, наконец отваживались обратить свое внимание на обстановку комнаты, вернее громадной гостиной, чуть не посередине на всю комнату расположенным камином и диванами мягкой мебели местами, на котором, одном из них расположившуюся саму. Вдруг слыша где-то в верхних комнатах ели, ели, медленное пошаркивание ног и звон чашек, заставляя саму Ташу как-то замереть застывая от страха. Медлить, нет, не тут-то было. Чья-то злая шутка, а это Таша поняла, как не иначе, произошедшая с ней. Она разоблачив накажет злодеев, выведя всю эту братию на чистую воду начиная с этого мага гонщика и толстолея и рядом стояло кофе, пора вставать.

Таша наконец, очнувшись дрожа, не видя выхода страха ото сна, лишь жалкий цоколь её зубов, как лязганье древней старухи в тишине комнаты, звучало, как барабанная дробь. Опять эти дурацкие стихи, это четверостишье про любовь и смерть. Господи, когда же это прекратится, как в детстве слова, только тогда рядом всегда была мама, а сейчас серость громадного замка, пространство поражало на столько, что от лица личного прекратиться противное постукивание зубов.

—Вашество, Вашество!

—Да, что там Волдемар, что ещё стряслось, помимо того, что нам нужно выйти в это морозное утро на улицу, дабы добравшись до часовни, совершив обряд венчания, так ещё это перемещение во времени. В следующий раз Вольдемар, я пожалуй за всем этим понаблюдал из далека с любой зеркальной поверхности, а все эти миры с из новыми премиями временного портала, когда я ещё раз вздумав путешествовать струя голову, лучше пристрели меня. Ну что ещё, не даёшь мне спокойно одевшись спуститься к нашей гостьи. Чашка кофе с утра ещё никому не повредив, так не ставила мозги в сторону нужного направления. Господи, да отдавшись ты, что кричишь.

—Вашество, гостья.

—Она проснулась, не мудрено кричит, оказавшись в другом временном пространстве. Я и ты ещё не то творили бы, волком завыли бы, ничего, скоро ритуал венчания. А она со своими историями и разгулявшимися чувствами не так уж нас и волнует, не больше и не меньше. Капелька крови для заключения брачного соглашения и наконец-то Вольдемар, я займусь в тишине своими работами. Что ещё?

— Вашество, как же так, она завтра, как ночь, ползала губы и молчит и так противно мерзко смотрит, всё обглядывает, она марает ваши рукописи.

—Что мои рукописи?

—Вашество, она без разрешения, вероломно. Другие слова, я боюсь не подходящие выразившись, марает вашу бесценную бумагу, пишет пером, неслыханно.

—Что она молчит?

—Я вас предупреждал.

—Что ж, уж нам нужно лишь её кончик премиленького пальчика. Как ты думаешь, как нам его поранив, выдавить кровь.

—Вашество, она Варварка, другого временного пространства.

—Придумал, ну конечно розы, цветы букет самых и на колючих роз.

—Вашество!

—Вольдемар, сейчас же в зимний сад, громадный, слышишь, не обрезанный букет, самых и наиколючих роз охапку.

—Всенепременно и начнём.

—Но Вашество.

—Ни каких но, всё потом.

Когда-то в своей жизни посчитав,

Я собирала, считая вновь подняв глаза.

Учёт ведь знаешь хорошо.

В лукошко, мы собрав, несём,

Что бог нам дал

Лишь здесь и вновь,

Считать я перестала.

Сполна узнав края бездонность лукошке.

Наполнив и не растеряв.

Как в сказке все простив.

Понять, как в сказке наискавшись и пройти туда, где много счастья и любви.

Найти в нужде, нуждаясь,

Где лишь в тебе такая, найдя нужду в себе,

Поверив в чудо.

Утро доброе.

Утро желанное.

Самое дорогое,

Потому что моё и твоё раннее.

С новым днём делимое.

Таша, уколов палец вздрогнула, ай, кровь алой струйкой стекала с подушечки пальца. Да, что же это такое! Ещё только раннее утро. Странный дом, странные хозяева. Сервиз чашки с блюдцем, стоявший у её дивана, приятно изучал навевая аромат дымки облачка ее любимого кофе, как ни странно Таши, любимого кофе с молоком. Аромат от чашки струйкой пара направляясь от чашки в сторону Таши, да в комнате прохладно. Но этот, как ни кстати, настолько шикарно божественной красоты букет живых роз, источавших своим величием не только неведомой красоты вида, но и приторно нежно-сладкий дурманящий аромат заполнивший собой пространство комнаты. Так жадно протянутая не удержавшись рука Таши, наколовшись оценку, шип роз, так рьяно спрятан был красотой цветка, с утра букет Твое. Не успев пытаясь облизать струйку крови так по-детски, задать палец, как тут этот Вольдемар.

—Таша вот салфетка.

—Ну подожди озираясь Таша в темноте комнаты, искала предмет поувесистей, вот я тебе сейчас задам жару, Вольдемарчик.

Таша чувствовала их не спросила ей притащили эти розы. Охапка белоснежных бутонов, источающих приторно сладкий аромат. Носик Таши с удовольствием приложив цветы к самому лицу пытаясь вдыхая, заполнив, как можно на больше диковинный аромат источаемый цветами вдыхая сохранить рефлекторами свою обоняния. Ох не спроста, вдруг проверенный палец иголкой стебля цветка, тут же завязан был белоснежным платком. Заботливость Вольдемара доводила до предела раздражающе возмутимости снисхождения, а потом настороженности. Таша чувствовала, там где-то в глубине. Души только сейчас звон маленького колокольчика, трезвоня явно исходивший из самого сосредоточив маленького сердечка, рьяно и учащенное бившись.

Таша, начинавшая вдруг осознавать странность всей ситуации, нет скорее событий, вдруг яркой лентой вертевшейся промелькнула, картин калейдоскопа воспоминаний, каждая мелочь Ташиного дедуктивного ума, стараясь лихорадочно воспоминая, складывать цепочкой событий, выстраивая упорядоченность зарождающихся воспоминаний, пробуждающегося ума. Это кафе, охапка роз, укол пальца, белоснежный платок, в доме затевалось что-то странное и оно витало в самом воздухе, разнося запах воска заданных свечей, стоп и это всё, чувствуя своей пятой точкой, что это всё, явно относилось к ней Таше.

Я должна, писание писать.

По строчке в день.

Историю любви я сочинять.

По строчке в день.

Другой я сути не имею больше.

А суть одна, по строчке в день.

Наполнен день другим никак,

Лишь тем, что бог мне дал.

По строчке в день.

И вновь пишу, по строчке в день,

Собою мир я наполняя.

Лишь для тебя я сочиняю, по строчке в день.

Вежливо принятый Талей кофе, в кои веки начал просветляет мозги, ах эти воспоминания. Странный дом однозначно, а это утро с зимней стужей суровой зимы, за окном порывистый ветер, срываясь кидал всполохи всё больше снега, кружившей стужи снежинок , перед взором устремленных глаз Таши, на зимний пейзаж. Старинное окно ковка металла решетчатых ставней, была замысловато выгравированные узорами линий ветвей ковки черного сплава. Только сейчас, начиная понимать, Таша улавливала незримую разницу, разнившуюся картину привычно безбрежных пейзажей картины мира, протекающей её жизни и реальности сегодняшнего утра, начинавшего Ташу наполнять безудержно неуловимой дымкой липкого ужаса реала времени, которое заполнила сладко приторным ароматом роз, ели уловимым заказа свечей и шаркающихся удаляющихся шагов Вольдемара. Уколотый палец Мадрид.

— Хозяин, нужно бежать и немедля, брошенная у входа ворот дверей небрежной массой женская шубка привлекла внимание Таши, становилось интересней и интересней. Недопитого кофе с треском было отправлено куда-то и подальше. Тихий ,как мышка, не издавая и звука, импульс мозга издавал команду или Таша, ну же, ты должна вырваться с приятного дурмана, дарящего утра нового дня. От приторной липкой мысли, казалось ещё чуть-чуть и она завизжит на весь замок, но нет нужно уходить. Внутренний на треснутый голосок, вырвавшийся хрипом гортани. Зажав руками для верности себе губы Таша ступала тихо, идти нужно идти тихо.

И прошлое я забываю вновь.

Открыв своей страницы строк.

Забыв о том, как было.

Долог путь судьбы кружев сплетенье,

Как путь старухи.

Сварливости полны.

И вновь судьбы хитры сплетения,

Но где уж ей,

С моей души широк горенья,

Тягаться ей не вмоч.

Так проще, не наруша жить, чужих границ.

Так проще и безлико.

Пуста, идя по жизни,

как безликий миф.

Лишь глянец лика гуттаперчив, кукол.

Ты кукушка ликом сизая,

Норов бел.

Накукуй нам тысячу желаний.

Накукуй нам тысячу признаний,

Накукуй нам тысячу дорог не исходных.

Ты же птичка ведая, богом ты завещана.

Нагадай нам, тысячу путей.

Со счастьем сотканных.

Ты да я, да мы с тобой.

Накукуй.

.

Глава 6

Глава шестая

Бесконечно меняющийся поток энергии невозможно считать, такой с его точки зрения Артур представлял Ташу. Она была именно той самой, которая нужна была именно ему, цифровой считке и жизненный цикл биоритмов невозможным, был считан. С любого места точки временного пространства, она казалась маленьким комочком светящейся биосферы. Высший ранг Артура позволял различать её жизненный путь временного пространства, был виден лишь ему и нужна была, лишь эта маленькая звёздочка. За внешнюю оболочку и чувственный потенциал не отвечал никто, так было задумано свыше, но от этого Артуру казалось не легче. Два бездонных миндаля глаз, опять предстали пред взором временной памяти Артура. От укоризненной надменности и убийственных стрел, отпускаемых девушкой, противно тошнило. Артур опять безжалостно в памяти воспроизводил снова и снова. От возмущения, переполнявших душу, внешней оболочки суженной, глаза закрылись сами собой. Зажав лицо двумя ладошками Артур орал, что есть силы во весь голос. Пытаясь доказать, то ли себе, то ли временному пространству, как удел финала, был не минуемо бездарен, но , что он мог пред власти судеб изменить.

В нижних этажах замка раздался вой, Таша от рыка не человеческого вопля, застыла замертво. Ноги застыв превращались, как и вся сама Таша, в глыбу бездушного мрамора. Волосики на голове, как-то подозрительно подскочили молниеносно разлетевшись, ужасающе зашевелились, колыхаясь от звука эха несущегося вопля, волна за волной вторящегося эха, разлетающегося во все углы замка. Таша приказала мозгу усиленно соображать, но её тело предательски рухнув, Таша, как буд-то, подкосившись свалилась при движении шага, пытаясь ещё идти.

— Разве побеги так заканчиваются?

Мысль сознания уплывала, как и обморок падения девушки. Масса тела Таши лежа, на глыбах плит мрамора холла замка бездыханно, казалась не живой. Сбив вазу при падении и неуклюжем взмахе конечностей рук, пытаясь удержаться при падении о края столика, лежала с вокруг разлетавшейся массой вороха беспорядочности стебели цветов, окружали разбросанные розы. Картина ещё та, но потрясающей красоты, которой позавидовал бы сам себе гений, нарисовав картины маслом холст.

Разводит мило и безбожно.

Разводит сам не зная как.

То сладко нежно, то играясь он игриво.

Стеснения ведь сам, на то мотив ведь дан.

В один момент, ты одиночеством смердишь.

В один момент, оно тебя не просто гложет.

Ты ненавидишь, а это уже чувство, как ни как.

Ты ожидаешь весь ответ.

Жило-было беленько-зефирное вещество, толстенько-пухленькое облачко-мозгик. Маленькое существо, плывшее по небу невесомо-пузырчатое, лениво в полудрёме плывущее, на спинке, по течению движения воздуха, существо, несущего лишь сон и дремоту в своём сознании. Лишь изредка подталкиваемое мамой тоже мозгиком-облачком, на вид довольно умудренный пухло-толстенькой матерённой. Лишь изредка посматривая на воздушный портал, несущий маленького мозгичка зефирного облачка, плывшего, так гладко и сладко. Были удачно невесомо несущие не заставлявшие маленький мозгик тревожиться напрягшись, трудиться, а лишь думать об одном, не сильно ли подталкивания мамы-мозгика облачка ощутимо впечатлительны, направлявши его в воздушном пути направления дороги, плывя и ждать, чего. Один полуприкрытый глазик мозгика безудержно подергиваясь, открывшись, поймал виды, необычайную картину воздушного пространства. Как мимо проплывая, стоявши громадно-источавшая фабрика шоколадно- помадная, замка громадная глыба, работающего пыхтя и вибрируя, источавши немыслимо приторно-сладкие шоколадные ароматы, искушающе даривши, всему воздушному пространству. Даривши щедро и благодарно. Как -будто хвалившись, вот я вам скоро и много ещё всего, всего выпущу, производя, много и много ещё всего, самого вкусного. Маленький носик маленького облачко-мозгика предательски зашевелился от вкусных ароматов и предательски дрогнул в направлении аромата мечты шоколада и судорожно забившись маленькими ударчиками сердечко, напрягшись, создав не одну, маленькую волну движения мысли в мозгике, подталкивая себя в перед ручками, ощутив и прикоснуться к маленькому бесконечному чуду, будоражуще чему-то новому и непредсказуемо прекрасному. Маленькое облачко- мозгика, в очередной раз, от толчка маминого тыка в бочок, оказавшись не так уж и в том несказанно влекущем приторно-сладкие ванильного коричном направлении, проплываемом в бесконечно-воздушном направлении мимо.

— Мама, я хочу туда.

— Что-то сынок, мы плывём туда, там дом, рай облачко, кокосовых пальм, там все наши матроны из семейства. В блаженстве проводившихся безграничность созерцания солнца рая. А ты куда? Это фабрика, там много работы, производя. Ноги сладко-приторно плиток шоколада. Там дома тебе достанется кусочек.

— Туда мама, я хочу туда.

— Дорогой, там слишком много мозги производят цепочек мозга мысли, цепных мега мысли процесса производства. Самый казалось из простых на первый взгляд и есть трудных цепных мысленных процессов. Туда, там бесконечный труд.

Всего лишь маленько ссладк-приторно ванильный кусочек получа. Ты там отдашь всю свою жизнь.

Смотри ветерок. Ветерок веселясь и играя вихрями потока воздуха всё дальше и дальше толкал матрону-мамочку. Пыхтя от перегрева возмущения, скорее неся её в рай.

— Мама, я остаюсь.