Вихрь переправ: 3. С собой проститься придётся

Обретший себя

Голова кружилась и трещала, словно накануне он гулял как юный повеса, надравшийся до зелёных чертей. Но память при нём осталась впечатляюще трезвая и кристально прозрачная. Он помнил каждый вдох и выдох, каждый глоток, с которым старая жизнь, точно омертвелая кора, сходила с его расшитого рубцами сердца.

Вчера он твёрдо решил: хватит жить в метаниях памяти, в завывании эха имён, поблёкших и высохших, как прошлогодние листья. Пора двигаться хоть куда-то. А для начала сгодится и эта точка. Точка нового отсчета.

Поморщившись, он высвободился из чьих-то рук, те сонно цеплялись за него чуждыми и бесполезными якорьками. Стараясь не добавлять гула в больной голове, он медленно двинулся к краю постели и тут же наткнулся на новое препятствие в виде тела – голого, женского, сонного тела. Сколько же их тут? Две, три или все пять? Ночью вокруг него вилось пять молоденьких и смазливых куртизанок – каждая так и норовила обойти другую, лишь бы оказаться в его постели первой. Проклятый угар! Чёртова мужская слабость.

Он зажмурился и перелез через спящую девицу, пройдясь животом по её прохладной спине, та что-то устало простонала, но не дёрнулась и тут же громко засопела.

Наконец его ноги опустились на твердь пола. Холод паркета передался ступням, а за ним всему телу. Только теперь он сообразил, что абсолютно гол и понятия не имеет, где его одежда. Подслеповато щурясь в полумраке, – над ложем королевских размеров тускло изливал розоватый свет настенный бра, – он скорее с досадой отметил: девушек четверо. Две девицы лежали по бокам от него, и парочка в изножье. Все блондинки. Его упрямый пунктик.

Та, что справа, даже ничего, только, пожалуй, чересчур тоща. А слева… Лица он не видел, недавняя соседка по постели лежала на животе, утопив в подушку половину лица, а другую его часть накрывали сползшие волосы. Ну и хрен с ней. Дурнушку он бы не подпустил к себе, значит, приемлемая. Что до сладкой парочки, те, безусловно, близняшки, ну или таковыми ему показались. Они даже во сне лежали, прилипнув друг к дружке, ну точно любовники.

Как обычно к горлу подступила дурнота. Нет, дело не в перебранной дозе крови и не в переутомлении – то всё не про него. Эти обнажённые тела, безымянные лица – для него они сливались в одну ночь, не имея начала и конца. Какая-то промежуточная станция похоти. Попытка сбежать и забыть, заткнуть на миг брешь черноты, что не унималась и не думала зарастать. Сколько ночей прошло с тех пор, как он познал горечь? Он всё прекрасно помнил, но отсюда, из спальни с затушёванным светом, в котором голые тела женщин представали всякий раз остовами мертвецов, омытыми кровью, ему чудились столетия. Хотя прошло меньше двух лет.

Надо бы избавиться от шалав; он предпочитал встречать рассвет в одиночестве. Так ему представлялось честнее перед самим собой. Пускай брачные узы давно пали с его сердца, душа же сопротивлялась, и подавляемая ночами, в дневное время неумолимо взывала к совести, для острастки натравливая неподкупную память.

Где же одежда его? Хотя бы брюки, чтобы предстать перед подручными в достойном виде. Пошарив по комнате среди беспорядочно разбросанных островков женской одежды, ему удалось разыскать среди дамских шмоток брюки и рубашку. Измятую и сдобренную засохшей кровью рубашку он накинул, предпочтя не застёгивать. Всё равно ненадолго: как выставит шлюх за дверь, сразу снимет с себя всё, а затем – незамедлительно в душ. Смыть угарную ночь, на этот раз последнюю в бессмысленной череде.

Выглянув за дверь, он обнаружил в сторонке на стуле задремавшего охранника: парень лет двадцати, очевидно, из последних остатков сил держался, неся караул, но юность, бессонная ночь, да и откровенная скука, что уж говорить, доконали паренька. Начальник нахмурился и хотел рявкнуть по обыкновению, но что-то в безмятежном лице спящего переменило настроение и он, подойдя вплотную, негромко позвал:

– Ма́рик, эй, Ма́рик.

Не так уж и глубоко погрузился в сон юнец, как только его имя прозвучало в коридоре, он вздрогнул и нервно встрепенувшись, вскочил со своего места. Близкий вид начальника, к тому же явно подловившего его, Марика, на месте преступления, вконец обескуражил и напугал молодого человека. Он уже изготовился получить нагоняй и открыл рот, дабы начать извиняться, но в сонной голове как назло ничего не возникало – все мысли ещё пребывали в благостной воле дремоты.

– Хоть кто-то выспался, – ровным голосом произнёс главный. – Я тоже хотел бы поспать, но один. Там, – он поморщился, не глядя в сторону спальни, – надо прибраться.

– Хорошо, господин, – тут же с энтузиазмом откликнулся Марик.

– За десять минут управишься? Я подожду в кабинете.

– За пять, господин!

Взгляд холодных серых глаз задержался на лице подчиненного, словно что-то припоминая, но вот он соскользнул с Марика и устремился к соседней со спальней двери – к кабинету.

– Нет, Марик, десять минут, не меньше, – донёсся сдержанный голос босса, он уже направлялся в кабинет и говорил, на ходу, не оборачиваясь. – Негоже провожать дам второпях, даже у путан есть право на достойные сборы.

Парнишка что-то ответил, но его лепетание растеклось в воздухе бессвязностью. Во всяком случае, начальник уловил тон готовности и того было вполне достаточно.

Скрывшись за дверью смежного с опочивальней помещения, он замер. Тьма, впустившая его в свою обитель, царствовала с самого вечера, как только он покинул кабинет в шесть вечера, погасив свет. Если он справа пошарит рукой по стене, нащупает выключатель – мрак канет к чертям в преисподнюю. Правая рука медленно поползла вверх по стене, как вдруг остановилась совсем близко от нужного рубильника и немедленно упала вниз.

Он передумал. Зачем портить тьму, когда на душе свет давно угас? Всё равно он здесь на десять минут. Через полминуты глаза привыкли к черноте, та будто выцвела под его взором, открывая ему всю подноготную его убежища. Стены, облицованные высокими до потолка шкафами, забитыми под завязку книгами. И все издания на одну тему, она заняла его ум с полгода назад, но её навязчивость поразительна: одержимость способна неделями, месяцами собирать крупицы ценности, если воля ей подчинена. А у него воля была не то чтобы железная, – каменная!

Даже громадный письменный стол с главенствующим на нём ноутбуком, утопал в архивных папках с многочисленными свидетельствами, скрупулёзно собиравшимися по всему свету с незапамятных времён. А сколько их распихано по шкафам? Начиная с легенд и детских сказок, заканчивая достоверной статистикой и чёрно-белыми, цветными фотоснимками доказательств.

Отчего же ему не давала покоя мысль о том, что некоторым от природы доставалось чуть больше, чем остальным? Нет, он считал, что это даже чересчур. Если бы дьявол существовал, и к нему можно было попасть на приём, то за ту возможность, что доставалась некоторым с рождения, легко продать не то, что душу – жизнь! Но куда там. Вот если бы заполучить себе в штат этакого счастливчика, тогда б желанная месть уже из призрачной перешла в ранг реалии. Вот тогда бы праведники угодили в его западню, и уж тогда он заставил бы их танцевать на раскалённой сковороде своего мщения.

Он и не заметил, как приблизился к окну, оно располагалось как раз напротив двери. Широкое, вытянутое, с арочным верхом, окно открывало ночную суть, ведь с вечера его никто не зашторил. Так странно, ни единой звезды на чистом, вороновом полотне неба. Лишь одинокий серп-месяц – солнечная прореха в чернильном полотне небес. Мужчина у слепого окна вздрогнул. Он мысленно сравнил себя с небесным одиночкой, и на душе стало ещё гаже и горше: один в своём безмерном космосе страданий и горд настолько, чтобы заслониться от всего сущего, выставив напоказ ни больше, ни меньше – кусочек себя.

За стенкой, в спальне, послышались строгие окрики (то Марик усердствовал, подгоняя сонных дам) и как результат – недовольная перебранка тех с охранником.

В темноте секунды тянутся минутами, а минуты перетекают в часы. Возня и ругань вытекли за пределы спальни и перекочевали в коридор.

– Монстр! Так и передай ему! – донесся за дверью раздосадованный дамский голосок с примесью истерии. – Не мог дождаться рассвета. Сволочь, гонит в ночь.

– Иди, иди, давай, – напирал тут же суровым тоном голос Марика. – Тебе и того довольно. Небось, господин не поскупился.

– Не поскупился, – передразнила его с едкой интонацией та же потаскунья.

– Ну и закройся на замок, – ледяным, беспрекословным голосом приказал охранник.

Надо бы ему вменить: урезать общение с этими особами. Нечего с ними лясы точить, иной раз молчание действует на людей пуще слов. А с другой стороны, повторять подобные ночи он расхотел. Угарные ночи, затмевающие совесть, но бессильные пред памятью. Что толку с них, если после похмелье жёстче и беспощаднее, чем от крови и алкоголя?

Кровь…. Да, когда-то она дала ему краткость забвения. На месяц? Три месяца? А потом? Выяснилось довольно скоро, что он не подвластен зову крови, как большинство. Слабость, что подтачивала многих, в нём обрела столь мощную силу, что за пять месяцев из рядовых вурдалаков он выбился в единственного лидера своего города. А затем, будто застрял в петле времени, повторяя ритуал оргии еженощно, а днями руководя кровавой сетью вурдалачьей группировки.

Голоса в коридоре стихли. Он прошёл к стене, служившей перегородкой меж кабинетом и спальней, нащупал секретный рычаг, нажал, тем самым отворив дверь, замаскированную под книжный шкаф.

Слова шлюхи застряли в его гудящем мозгу: она назвала монстром – кого? его? или Марика? Даже странно, но его отчего-то цепляло простецкое ругательство. А ведь в постели оно имело совершенно иной оттенок и вкус из тех же уст. Ну да, это то же самое, как и с прочими словами: важен смысл вложения, а не внешняя оболочка. Те же понятия "мрачный", "серый", "тёмный" не всегда несут в себе оттенки чего-то зловещего и тягостного. Ведь и грозовая, свинцовая туча – с виду угрюмое создание – может одарить кого-то радостью: разразиться долгожданным дождём.

Он улыбнулся этому размышлению, совсем чуть-чуть, уголками губ, но оказавшись уже у самой постели, на которой царил хаос из скомканных и несвежих простыней, очнулся и помрачнел.

Здание, в котором располагались штаб-квартира вурдалаков и частные покои вожака, не особо удовлетворяло его вкусу и потребности в одиночестве. Народу тут околачивалось прилично по делу и без; он и рад бы всех выпроводить, и те бы подчинились беспрекословно – так возвеличилась его власть – но тем он и отличался от предшественников, что проявлял себя внимательным властителем.

«Как ни борись с природой души, а не вытравишь из себя гуманность, если такова дана тебе вселенной» – так говорила она в ненастные дни его жизни, прошлой жизни. Когда он решился идти по головам, зная – терять больше нечего – её голос вывел его из мрака и удержал то немногое достоинство, что сохраняет в человеке человека. Именно тогда это его спасло и выдвинуло на голову выше всех прочих. Даже самые пропащие и гнусные типы устали от бездушной жестокости и презрения, и стоило дать им крупицу уважения и толику любви, как его возвели в ранг бога. Как ни борись с природой души…

Он с остервенением сорвал простынь, за ней другую и так – пока ложе не стало таким же нагим, как он минутами ранее. Из платяного шкафа, единственного, кроме кровати, предмета мебели, он вынул порцию свежего постельного белья и скрупулёзно принялся выстилать простынь, с маниакальной дотошливостью заправляя уголки и разглаживая мельчайшие складочки. Если «проводы» отработавших куртизанок он сбагривал на подручных, застилку белья не доверял никому, даже горничным. Ещё один пунктик.

В ду́ше, встав под сильный напор обжигающе горячей воды, он задержался на десять минут. Вода, почти кипяток, вытравливала с кожи все запахи, ласки и прочие мерзости, коими он замарался по привычке. Это был ещё и способ сдерживания слёз – боль отвлекала от них как ничто иное. А плакать он не собирался, ни в коем разе, во всяком случае, пока не погрузится в сон, а там он уж не властен над собою.

Обнажённый и мокрый, вытираться после душа сил не осталось, он упал на постель. Влажные волосы тут же пропитали подушку водой, но ему было на то плевать. Тоска не замедлила вгрызться в сердце, подбросив для глубины боли образы тех, кто в будущее с ним не шагнёт. Тело, повинуясь нахлынувшей агонии, выгнулось и сотряслось, из горла вырвался стон горький и бичующий.

– Мария! Дори́ка!

Никто более не слышал от него тех священных для него имён и не услышит. Потому что не достойны. Всё что угодно пусть осквернят, вычернят, обратят в пепел, но только не эти святыни!

Он стиснул зубы крепко, до боли, силясь заглушить стоны. Зажмурил глаза.

До рассвета оставалось около двух часов или того меньше; ему хватит отдохнуть. А днём… Днём всё проще, на виду, в заботах и делах боль притуплялась, и владеть собою было легче. Так просто, что никому и в голову не приходило, каково ему в предрассветные часы.

Усталость всё ж смилостивилась над ним и, спровадив горесть, затуманила разум долгожданным сном.

Шум, что точил его голову, обессилел и стих. Картины, бесцветные, точно в раскраске, проступали тонкими контурами, сменяя друг дружку, разбухая от полнивших их плоские и мёртвые тела красок. Он едва успевал признать ту или иную работу незримого мастера, чья кисть-невидимка окрашивала и одухотворяла полотна прошлого.

Одна – безусловно, прошедшая оргия в его спальне. Столько мрачных оттенков красного, столько грязных подтёков.

Но картина, словно альбомный лист оторвалась и рассыпалась прахом, высвобождая на свет новые образы, свежий эскиз. На нём в круглом зале днём заседал совет вурдалаков, где решались и вершились важнейшие вопросы. А в центре стоял он. Как ему надоел этот дом! Ещё немного он потерпит этот вертеп, но когда-нибудь он переедет далеко отсюда, обязательно на берег океана, как мечтала она, как мечтали вместе…

Тут же события в зале заседаний вспыхнули ярчайшим огнём, и распались пеплом. Ворох из карандашных набросков окружил его и завертелся. В голове озарилось: выбирай.

Он протянул руку и выхватил случайно подвернувшийся листок. Простота линий и сюжета заворожили его взор, оставалось ждать, как краски оживят застывшее действо. Мальчик и девочка в момент знакомства. Их первый встречный взгляд: её – открытый, тёплый, лучистый, его же – изумлённый и недоверчивый. До сих пор он не верил, что существует взгляд подобный этому. Им по четырнадцать лет и отныне начался общий отсчёт биения их сердец.

Картинка истончилась в его руках и искрошилась. Но ничего, ещё много других и он выудил следующую случайность.

Всё те же дети, но уже старше, упивались друг другом на расцветающем нежными красками полотне. Худощавый, высокий юноша с длинными волосами цвета воронова крыла и девушка с пшеничными локонами, достающая ему до плеча. Да, Мария была не из миниатюрных девиц, но стройностью могла поспорить со многими из них.

Мария! Имя ожгло пальцы и вмиг обратило в черноту милую картину. Но он не привык сдаваться, выпростав руку, он сцапал затрепетавший в пальцах рисунок.

Безусловно, то был один из самых светлых дней. Юноша и девушка в свадебных нарядах лучились радостью и давали вечные клятвы. Клятвы, от которых ему уже не откупиться, даже если бы сам того хотел. Если бы можно было воззвать к ним и призвать её к жизни! Он скомкал лист и отшвырнул. Но любопытство сказалось – рука сама собою врезалась в живой водоворот бумажных этюдов и вынула очередной улов.

Их юная семья стала больше. Теперь в его руках жила, дышала и, несомненно, любила его – крохотная дочурка, малышка вобравшая красоту матери и взявшая от отца цвет глаз. Подарок бога, не иначе. Так её и назвали – Дори́ка.

Пальцы задрожали и утратили власть над картиной, лист выпал из рук и канул во тьму, что кипела под его ногами.

Но нет! Ещё не всё! Он потянулся к бумажному вихрю и вырвал сразу несколько полотен, ворох запротестовал громким шуршанием, но подчинился его воле.

Он впился взглядом, выхватывая каждую деталь, не пропуская ни единой точки.

Они втроём у рождественской ёлки. Мария в восхитительном бирюзовом платье, оно так превосходно подчёркивало её светло-синие очи и благородно оттеняло пшеничные волосы, которые с годами сильно отросли. Он возмужал, но по-прежнему носил длинные волосы, правда, аккуратнее, чем, будучи подростком. На нём белый с огромным воротом свитер и синие, почти в бирюзу, брюки – прихоть супруги. А меж ними их малышка Дори́ка. Девочке исполнился третий год. Её нарядили в серебристое платьице, и до чего же она хороша! В отсветах разноцветных огоньков ёлочной гирлянды казалось, будто то не платье, а чешуя русалки, о чём радостно во весь свой звонкий голосок и возвестила свое откровение Дорика.

– Из неё выйдет буйная фантазёрка. Не находишь, Влад? – прошептала ему на ухо жена.

– Как минимум, достойная сказочница, – улыбнувшись, вторил он ей. – Как ты.

Как ты… Эхо в его ушах – стылый ветер. Его взгляд приклеился к иному сюжету.

Дорике семь, а ему и Марии по двадцать шесть. Дочка всё больше напоминала ему Марию – хрупкая, с открытым, честным взглядом и светлыми льняными волосами. Они отдыхали на берегу Северного океана, на одном из Ибисовых островов. Маленький долгожданный отпуск. Позади них в нескольких сотнях метров стоял старинный каменный дом с высоченным забором и ухоженным садом внутри. В окружении пахучего багульника, на скалистом берегу Ярого моря этот особняк сразу приглянулся Марии. Где-то поблизости неистово грохотала неудержимыми водами местная река. Названия никак не запомнить.

– Влад, как бы было превосходно, – сказала Мария, особенно подчёркивая слово «превосходно», – когда-нибудь перебраться сюда, на край земли, и остаться здесь насовсем.

Она перевела мечтательный взгляд на даль солёных вод, и он впервые приметил затаенную грусть в уголках её небесных глаз. Что это было? Предчувствие? Он молчал, обдумывая, а тем временем Дорика подошла к краю берега, обрывистого и высокого не только для маленькой девочки, но и для взрослого.

– Мамочка, папочка, а в море водятся русалки? – спросила она, опасно наклоняясь над обрывом. Тема русалок её так и не оставила.

На него накатила необъяснимая волна ужаса. Он не желал рисковать, и в два счёта подхватив на руки дочурку, шутливым, беззаботным тоном произнес:

– Ты ж моя фантазёрка. Ну какие русалки? Это в книжках их целые моря и океаны, а там, – он небрежно указал в сторону воды, – только рыба, да и ту, чтоб поймать, придётся попотеть.

Дорика протестующее лопотала в защиту своей веры – веры ребёнка в чудеса, её слова обдавали его лицо теплом, но он того не замечал, погрузившись в раздумье. Он-то уже знал, как и Мария, что есть существа куда опаснее русалок. Но как всякий заботливый отец не желал, чтоб дорогое сердцу дитя рассталось с детством прежде времени. Если бы можно было оградить, защитить от всего на свете.

Вот и третий лист. Ворох вокруг отступил от него и вошёл в тень. Других попыток созерцать мгновенья прошлого не будет. Он со щемящей болью в сердце обратил взор к последнему шедевру своей памяти.

Утрата – вот и весь смысл. Сломленный мужчина с волосами цвета воронова крыла один, на коленях у двух свежих могил. Их не стало, Марии и Дорики, три месяца назад. Кто мог знать, что его работа, сомнительные деловые отношения, вмешаются в естественный порядок вещей. И он не знал. Нет, лгать себе можно сколь угодно, но правда о себе напомнит в любом случае. Он уже чувствовал, и впервые тогда – полгода назад на берегу океана с ворковавшей о русалках дочерью на руках. Не остановился вовремя и подвёл их обеих. В случайности он также не верил: не может вот так наехать на пешеходов средь бела дня исправный автомобиль, а после, бросив умирать раненых, умчаться прочь. Ему напомнили о его месте в этом мире самым гнусным образом. Вурдалаки помогли ему выявить след праведника, управлявшего тем авто, они же приняли его в свои ряды чуть позже, когда боль и угрызения совести довели его фактически до безумия. Он отомстил, жестоко, медленно, с лютым упоением. Но боль никуда не ушла. И тогда он понял, что пора сбрасывать шкуру прежней жизни – похоронить там же, где лежали его любимые.

Он взял себе новое имя, старое ничего не значило в новом мире. Вскоре он понял, что намного смышлёнее и сильнее простых вурдалаков – это стало отправной точкой вверх, куда он решил пробиться, во что бы то ни стало. Не ради себя, но ради них. Все цепочки исходили из одних рук, и те руки он собирался вырвать с мясом. Праведники всегда будут соперниками вурдалакам за власть: кто первый, тот и выиграл партию.

Дверь в спальню бесшумно приоткрылась, и в сторону кровати скользнула гигантская звериная тень. За нею в проёме двери образовался Марик, робко взирая в полумрак наглухо зашторенной комнаты.

– Господин, – смущённо обратился он туда, где лежал босс, – ваш прислужник настаивал, потому я его впустил.

– Правильно сделал, Марик, – раздалось из темноты.

Голос ровный, холодный, впрочем, как и всегда, хотя в интонации проскользнула – или причудилось охраннику? – дрожь.

Прислужник, громадный пёс, принюхавшись к застоялому в помещении воздуху, что-то недовольно прорычал и улёгся тут же на полу, подле господского ложа.

– Волкодлака всегда следует пускать, как он того возжелает, – добавил хозяин пса.

Дверь закрылась, восстановив тьму.

Он открыл глаза, не желая долее мучить себя кошмарами. Сну всё же удалось раскошелить его на несколько слёз.

С этой минуты он отрёкся от беготни по замкнутой петле, приняв новую цель и заключая себя в оковы свежей клятвы. Зачем довольствоваться ролью местного князька, когда в твоих руках сила, способная возвеличить тебя до пределов короля? Давно у вурдалаков Терриуса не имелось крепкого верховного вождя, которому бы подчинялись все. Что ж, не год, не пять, пусть даже не десять лет уйдёт на то, но он достанет до высшего пьедестала и тогда бросит вызов тому, в чьих руках цепочки праведников. И тогда он с мясом вырвет эти руки, руки Флегонта Саркара, бросив их к могилам любимых.

Как ни борись с природой души.

Но в нём столько мощи, что он поборется и как! А теперь пора встать, распахнуть окно, надеть безмятежность на лицо и подняться на новую ступень, и пусть кровь с неё польётся ручьями. Неспроста же он взял себе другое имя, безжалостное, лютое – революционное дитя. Раз бог забрал у него свои дары, он на крови создаст новые.

Револьд Астрогор улыбнулся светлевшему в окне небу. Отразившийся в стекле двойник ответил ему ледяной, хищной ухмылкой.

Отсчёт начался.

1. Кредит доверия

Сколько «если бы» должно было сложиться, дабы они могли вернуться назад.

И если бы Матфей не отыскал и вовремя не влил озёрную воду в уста Луции.

Если бы вода не подействовала.

Если бы, промешкав в сомнении ещё несколько секунд, Матфей не согласился на более чем сомнительный договор с людином, что, безусловно, спасло ему жизнь – ведь на обратную переправу сил уже не оставалось.

Если бы не Маргел, кинжал Астрогора в бесновавшейся круговерти ветряного потока настиг бы бывшую фаворитку. Да, попугаю не повезло. Просто чудо, что в его маленьком преданном сердечке хватило жизни доставить назад раненую госпожу, прежде чем тьма втянула последний вдох храброго какаду.

Лишь спустя сутки Матфей прокручивал все эти маленькие «если бы», вероятности, которые могли и имели право повернуть историю в иное русло и уж он, Матфей, точно не сидел бы теперь среди друзей – ошеломлённых, полных негодования и досады.

Его хватились через час, после его необдуманного и бесшабашного скачка в логово главаря вурдалаков. Обдумав всё самое плохое и разбредясь по округе в поисках беспечного друга, ребята всё-таки вызнали всю подноготную: доброе сердце Ми́ры дрогнуло, не устояло перед данным обещанием молчать, и женщина-добродей, что способствовала Матфею в его переправе, открылась его друзьям.

Через четыре с небольшим часа Матфей Катунь и Луция Бавервильд вернулись в отправную точку своего безумного броска, в Щедрый Дом. Один – тяжело хрипя, другая – едва дыша и без сознания. Наверное, благодаря силам людина Матфей отделался лёгким головокружением и парочкой болезненных спазмов в области желудка, которые, впрочем, быстро прошли. Только позже он полностью осознал, что его авантюра была обречена с самого начала, как только он прошёл за ворота Револьдового убежища. Той силы, которой наделила его Мира, хватило в одну сторону, но обратно – что толку увиливать – Матфей бы ни за что на свете не вытянул переправу, будь он хоть трижды всеслух. Да и Луция чудом уцелела, опять же, благодаря чудесным свойствам воды Озера Истины. И ведь, как ни размышлял Матфей, как ни раскладывал свои действия на обдуманные и неосознанные, исход выходил как есть: он не мог оставить девушку там, в красной комнате. Что-то внутри него воспротивилось бросить на волю Астрогора его же шпионку. Незаметно и скоро, за несколько дней Луция стала частью их команды – дружеского круга родственных душ, как бы громко то ни звучало. Как бы чудовищно не было её предательство.