Счёт от Вселенной

Глава 1. Севр, ошибка в четырнадцатом знаке

Ирина Барышева не любила слово «точность». Она предпочитала слово «согласие».

Точность — это то, что обещают в рекламе часов: секунда за миллион лет, секунда за миллиард. Согласие — это когда четыреста тридцать два атомных стандарта, разбросанных по шестидесяти восьми лабораториям на всех обитаемых континентах, независимо друг от друга приходят к одному и тому же мнению о том, сколько сейчас времени. Точность измеряют. Согласие — выторговывают. Именно этим Ирина и занималась двенадцать лет в Международном бюро мер и весов, в низком здании павильона Бретёй на берегу Сены, где пахло старым паркетом, озоном и кофе из автомата, который не чинили с 2019 года.

Каждый месяц пятого числа она собирала показания всех стандартов и выводила то, чего не существует физически: Всемирное координированное время. Ни одни часы на Земле не показывают UTC. UTC — это среднее мнение, усреднённое суждение атомов цезия, рубидия, иттербия и стронция о длительности секунды. Красивая демократия, в которой голосуют только те, кто не умеет лгать.

Пятого марта 2034 года атомы солгали.

Сначала это выглядело как обычный шум. В файле сведения за февраль строчка NIST-F5 (Боулдер, Колорадо) выбивалась из общего ряда на 1,7 × 10⁻¹⁷. Ирина вздохнула, налила себе кофе из ненавистного автомата и написала письмо в Боулдер: «Проверьте температурную стабилизацию, у вас опять течёт по градиенту». Через час ей ответил Дэвид Марш, ведущий стандарта, — двумя словами и знаком вопроса:

«Уже проверили?»

К письму был приложен график, на котором стабилизация была идеальной.

Ирина открыла сводку целиком.

Из ряда выбивался не только Боулдер. Выбивались PTB-CSF3 в Брауншвейге, NPL-CsF2 в Теддингтоне, NIM-6 в Пекине, SU-CsFO2 в Менделеево. Выбивались все — на разные величины, но в одну сторону. Это и было странно. Когда врут все и одинаково, это калибровка. Когда врут все и по-разному, это шум. А когда врут все, по-разному, но строго в одну сторону, — это уже физика, и физика неприятная.

Она сделала то, что делает любой метролог на её месте: отсортировала стандарты не по странам, не по типу, а по одной-единственной величине — по тому, насколько холодно внутри.

И ряд выстроился.

Чем глубже стандарт охлаждал свои атомы, чем ближе подходил к абсолютному нулю, тем сильнее он «отставал». Не от других часов — от самого себя, от собственной вчерашней версии. Криогенные установки, работавшие при сотых долях кельвина, отклонялись почти на два порядка больше, чем те, что довольствовались жидким азотом.

Ирина сидела и смотрела на этот ряд, пока в окно не начало темнеть и кофе в чашке не покрылся плёнкой.

Отклонение зависело от температуры. Но не от температуры, как её понимает термометр. Оно зависело от того, сколько усилий прибор тратит, чтобы удерживать порядок.

Она вытерла ладони о джинсы — привычка, оставшаяся со студенческих лет, когда руки потели перед докладом, — и впервые за двенадцать лет работы в Бюро написала в графе «предполагаемая причина» не «инструментальная», не «методическая», а просто: неизвестна.

Потом стёрла и написала: инструментальная (предварительно).

Потому что человек, который в тридцать восемь лет получает должность в Севре, не пишет «неизвестна» в служебной сводке. Так делают либо гении, либо те, кого через полгода вежливо просят вернуться в родной университет.

Но файл с отсортированным рядом она сохранила отдельно, под именем cold.csv, и отправила себе на личную почту.

В тот же вечер в трёхстах километрах к северу, на молочном комбинате под Лиллем, сменный инженер Марко Деспот писал докладную записку, которую никто не собирался читать.

Комбинат охлаждал восемнадцать тысяч литров молока в час с плюс тридцати семи до плюс четырёх градусов. Компрессоры, теплообменники, аммиачный контур — техника, устроенная так же, как в семидесятые, только с сенсорами. Марко знал этот цех на слух: мог с закрытыми глазами сказать, какая из шести машин работает с перегрузкой, по одному подвыванию подшипника.

С января машины ели больше электричества. Немного. На четыре десятых процента.

Он проверил всё. Промыл конденсаторы. Заменил датчики давления. Вызвал сервис из Гента, и бельгийцы за две тысячи евро сообщили, что установка в идеальном состоянии и работает ровно на паспортных характеристиках.

Марко показал им график за три года.

— Вот паспортные, — сказал он. — А вот мы. Мы ниже паспортных.

— На четыре десятых процента, — сказал старший бельгиец. — Месье Деспот, четыре десятых процента — это погода.

— Погода была и в прошлом году.

Бельгиец пожал плечами и уехал.

Докладная записка Марко ушла в дирекцию и легла в папку «Эксплуатация». В ней была одна фраза, которую через два года процитируют в ста семидесяти научных работах и в приговоре одного международного трибунала:

«Машины не сломались. Стало дороже холодить».

Февраль Ирина списала на инструментальную причину. Март — тоже. В апреле она перестала спать.

Отклонение росло. Не линейно — почти незаметным ускорением, как растёт долг, по которому забыли платить. К маю криогенные стандарты отставали уже на 4 × 10⁻¹⁷, и в Бюро начались разговоры.

Разговоры в Бюро мер и весов — это не споры. Это нечто гораздо более осторожное. Люди, чья профессия — сомневаться в собственных приборах, не бросаются обвинениями. Они говорят: «а вы не рассматривали», «а нет ли здесь вклада», «а как у вас с чёрнотельным сдвигом». За шесть недель обсуждения гипотеза об инструментальной ошибке была разобрана, проверена и похоронена — тихо, без цветов.

Двадцать второго мая Ирина сделала доклад на внутреннем семинаре. В зале сидело девятнадцать человек. Она показала ряд, отсортированный по температуре, и сказала:

— Я предлагаю считать, что часы исправны.

Пауза была такой длинной, что стало слышно, как за окном по Сене идёт баржа.

— Тогда что неисправно? — спросил директор, Аджай Рао, худой человек с лицом уставшего шахматиста.

— Наше представление о том, что именно измеряют часы, — сказала Ирина.

Сзади кто-то невесело рассмеялся. Атомные часы измеряют частоту перехода между двумя уровнями электронной оболочки. Это не прибор. Это сама структура материи. Сказать, что часы врут, — значит сказать, что врёт атом.

— Ирина Тимофеевна, — мягко сказал Рао, — вы понимаете, что вы сейчас сказали?

— Я сказала, что мы измеряем не частоту, — ответила она. — Частота в порядке. Мы измеряем стоимость её удержания.

Объяснить это было трудно, потому что для этого пришлось бы объяснить, чем на самом деле занимаются атомные часы.

Атом не тикает сам по себе. Чтобы получить из атома секунду, его нужно поймать, охладить почти до абсолютного нуля, подвесить в вакууме, оградить от магнитных полей, от теплового излучения стенок, от собственных соседей. Часы — это не хронометр. Это маленькая крепость порядка, которую непрерывно, каждую наносекунду, отстаивают от хаоса. Стоит на секунду отключить лазеры охлаждения — и атомы превратятся в обычный горячий газ, и никакой секунды не будет.

Порядок — не состояние. Порядок — это расход.

И с января 2034 года расход вырос.

Холодильники Марко Деспота стали есть больше электричества. Криогенные стандарты стали тратить больше мощности на то, чтобы удерживать атомы в той же степени холода. Сверхпроводящие магниты в Церне начали чуть раньше выходить из режима. Морозильные камеры в Гренландском ледяном архиве потребовали пересчёта бюджета.

Всё это были разные приборы в разных странах, которыми занимались люди, никогда друг о друге не слышавшие. Их объединяло одно: все они боролись с энтропией. И все стали проигрывать — совсем немного, ровно одинаково немного.

В июне Ирина написала письмо, которое изменило её жизнь. Она отправила его шестерым: в Боулдер, в Брауншвейг, в Токио, в Пекин, в Кейптаун и в Менделеево. В письме было три абзаца и один вопрос:

«Если предположить, что коэффициент, связывающий теплоту и энтропию, не является константой — какие ещё наблюдаемые величины должны были измениться к настоящему моменту? Прошу не обсуждать это письмо публично».

Ответы пришли за одиннадцать дней. Пять из шести были вежливым отказом обсуждать ненаучную постановку вопроса.

Шестой был из Кейптауна.

Глава 2. Человек, который считал тепло

Джером Каделл не верил в чудеса, зато верил в бухгалтерию.

Ему было шестьдесят два года, он заведовал лабораторией низкотемпературной физики в Кейптаунском университете и за тридцать лет работы приобрёл убеждение, которое коллеги считали слегка неприличным: он полагал, что термодинамика важнее всей остальной физики, вместе взятой. Квантовая механика описывает то, чего никто не видел. Космология описывает то, до чего никто не доедет. А термодинамика описывает, почему разбитая чашка не собирается обратно, почему нельзя построить вечный двигатель и почему все мы однажды умрём. Наука о том, что ничего не бывает бесплатно.

На письмо Барышевой он ответил через сорок минут после получения, ночью, из дома, одной строкой:

«Проверьте лёд».

Потом, через два часа, прислал ещё пять страниц.

Смысл был прост. Если бы менялся сам коэффициент Больцмана — тот самый мостик между микроскопическим хаосом и макроскопическим теплом, — это увидели бы все и сразу, потому что рассыпалась бы вся химия. Но если меняется не коэффициент, а нечто более тонкое — скажем, количество микроскопических состояний, доступных системе при данной энергии, — то эффект должен быть избирательным. Он должен быть тем заметнее, чем ближе система к порядку. Чем холоднее. Чем упорядоченнее. Чем более она похожа на кристалл, на молекулу, на живую клетку.

«Ищите там, где природа сама тратит силы на аккуратность, — писал Каделл. — Лёд. Кристаллизация. Сверхпроводники. Ферменты. И, простите за прямоту, коллега, — репликация ДНК».

Ирина прочитала последнюю фразу дважды и положила телефон экраном вниз.

К августу они собрали группу из девяти человек в четырёх странах и назвали её никак. Просто переписка. Просто ночной созвон по вторникам, в который со стороны Кейптауна всегда входил Каделл с чашкой ройбуша, а со стороны Менделеева — Сергей Одинцов, который включал камеру раз в три месяца и всегда выглядел так, будто только что проснулся, потому что так оно и было.

Сначала они искали лёд.

В Норвегии, в Тронхейме, есть установка, где выращивают монокристаллы льда для оптики. Процесс медленный и капризный: вода должна отдавать тепло ровно с той скоростью, с какой молекулы успевают находить своё место в решётке. Если торопиться, кристалл идёт с дефектами. Технолог по имени Астрид Ховден за девятнадцать лет довела процесс до совершенства и знала его лучше, чем собственный почерк.

С января у неё пошёл брак. Пять процентов. Потом семь.

Она меняла воду, меняла программу охлаждения, разбирала камеру. Как и Марко Деспот под Лиллем, как и Дэвид Марш в Боулдере, она сделала всё, что делает хороший специалист, и пришла к выводу, что прибор исправен.

Когда Каделл нашёл её через знакомых и спросил напрямую, Астрид ответила письмом на двенадцать строк, последняя из которых звучала так:

«Вода стала неохотнее становиться льдом».

Каделл распечатал эту фразу и повесил над столом. Она провисела там четыре года, до самого конца.

Осенью они перестали искать подтверждения и начали считать.

Каделл предложил величину, которую в группе назвали просто «дельта» — относительное изменение той самой избирательной поправки. Из данных по часам, по льду, по сверхпроводникам, по промышленным холодильным установкам в шести странах — из совершенно несопоставимых приборов, сделанных разными людьми с разными целями, — выводилось одно число.

В январе 2034-го дельта равнялась нулю.

В декабре 2034-го — 1,9 × 10⁻³.

Две тысячных. Мир стал на две тысячных дороже.

Если бы на этом всё остановилось, человечество, вероятно, никогда бы ничего не заметило. Две тысячных теряются в статистике, списываются на износ оборудования, на качество сырья, на кривые руки сменщика. Цивилизация толще, чем две тысячных.

Но дельта не остановилась.

Одинцов первым построил график не самой дельты, а скорости её роста. Он прислал его в общую переписку в четыре утра по московскому времени, без единого комментария. Картинка была простая: почти прямая линия, идущая вверх.

Не дельта росла линейно. Линейно росла скорость её роста.

Ирина смотрела на этот график, сидя на кухне своей съёмной квартиры в Булонь-Бийанкуре, и впервые в жизни поняла, что такое страх в чистом виде — без объекта, без образа, без зубов и когтей. Просто отчётливое понимание, что парабола, в отличие от прямой, не оставляет времени на раздумья.

Она посчитала на салфетке.

Если тенденция сохранится, к 2040 году дельта достигнет одного процента. Один процент — это выносимо. Это удорожание энергии, снижение урожайности, перенастройка всей холодильной техники планеты. Дорого, болезненно, но выносимо.

К 2047-му — десять процентов.

К 2055-му — около сорока.

Что означает сорок процентов, она не знала. Никто не знал. Никакой теории для этого не существовало, потому что никогда прежде вопрос не ставился: а что, собственно, случится с живой клеткой, если поддержание порядка внутри неё станет в полтора раза дороже?

Каделл на следующем созвоне ответил на этот вопрос так, как мог ответить только он: спокойно, с чашкой ройбуша, глядя куда-то мимо камеры.

— Коллеги, — сказал он, — давайте не будем делать вид, что мы не понимаем. Жизнь — это машина, которая непрерывно вычерпывает из себя беспорядок. Мы все — насосы. Если поднять цену на топливо для насоса, насос не станет работать хуже. Он просто в какой-то момент перестанет окупаться.

В окне Кейптауна за его спиной было светло и синело море.

— Вопрос не в том, выживет ли цивилизация, — сказал Каделл. — Вопрос в том, выживет ли биохимия.

Двадцатого февраля 2035 года группа, у которой так и не появилось названия, отправила препринт на сервер arXiv. Он назывался скучно, как и положено: «О систематическом расхождении показаний криогенных частотных стандартов и связанных наблюдений (2034)». Двадцать две страницы, сорок один источник, ни одного восклицательного знака.

В нём не было слов «катастрофа», «угроза» или «инопланетяне». В нём вообще не было гипотез о причине — Ирина вычеркнула все до единой, и Каделл её поддержал.

Была только таблица.

2034 год — δ ≈ 1,9 × 10⁻³. Незаметно; списывается на износ оборудования.

2036 год — δ ≈ 6 × 10⁻³. Рост энергозатрат на охлаждение около 0,6 процента.

2040 год — δ ≈ 1 × 10⁻². Пересмотр промышленных стандартов холода.

2047 год — δ ≈ 1 × 10⁻¹. Кризис пищевых цепочек, энергетики, медицины.

2055 год — δ ≈ 4 × 10⁻¹. Область, для которой отсутствует теоретическое описание.

Последняя строчка таблицы — «область, для которой отсутствует теоретическое описание» — была самой честной фразой, когда-либо напечатанной в научной статье. И самой страшной.

Препринт провисел в разделе физики конденсированного состояния одиннадцать дней и собрал четыре комментария, три из которых указывали на опечатки.

На двенадцатый день его прочитал человек по имени Эрнст Рой.

Глава 3. Актуарий

Эрнст Рой был не физиком, а страховщиком, и именно поэтому понял всё раньше правительств.

Ему было пятьдесят четыре года, он занимал должность главного актуария перестраховочного концерна «Хельвеция Ре» в Цюрихе и отвечал за то, чего не существует: за будущее. Страховая компания продаёт полисы. Перестраховочная компания продаёт страховым компаниям уверенность в том, что те не разорятся, когда случится нечто большое. Это значит, что где-то в здании на Миталлерштрассе сидели люди, которые профессионально знали, сколько стоит наводнение в дельте Меконга, землетрясение в Осаке магнитудой семь с половиной и одновременный отказ трёх спутников связи на геостационарной орбите.

Эрнст Рой был старшим из этих людей. Он не любил слово «катастрофа». Он говорил «событие».

В отличие от учёных, у страховщиков есть преимущество, о котором наука обычно не подозревает: они видят мир не через приборы, а через убытки. Прибор нужно построить, настроить, откалибровать, и он измеряет ровно одну величину в одной точке. Убытки не нужно строить. Они приходят сами, со всей планеты, каждый день, в виде заявлений на возмещение — и в каждом из них содержится честное, оплаченное деньгами свидетельство о том, что в реальности что-то пошло не так.

В «Хельвеция Ре» таких свидетельств было около одиннадцати миллионов в год.

В сентябре 2034 года младший аналитик по имени Лина Хофштеттер положила ему на стол короткую записку. В сегменте «холодовая цепь» — перевозка и хранение замороженных продуктов, вакцин, биоматериалов — частота страховых случаев выросла на 3,1 процента по сравнению со скользящим средним за пять лет.

Три процента — это много. Но само по себе это ничего не значило: сегмент рос, в него приходили новые игроки, новые игроки всегда работают хуже старых.

Рой попросил разбить данные иначе. Не по компаниям, не по странам, а по возрасту оборудования.

Ответ пришёл через неделю, и ответ был неправильным. Старое оборудование ломалось не чаще, чем обычно. Новое — тоже. Но и у нового, и у старого выросло число случаев, в которых оборудование не ломалось вовсе, а просто не выходило на заданный режим. В отчётах это проходило по графе «нарушение температурного режима без технической неисправности». Такие случаи страховщики не любят: непонятно, кто виноват, и обычно оказывается, что виноват человек.

Здесь человека не было. Были склады с автоматикой, где за девять часов температура в камере поднималась с минус двадцати трёх до минус двадцати одного — при исправной установке, работающей на полную мощность.

Рой поднял данные по авиации: расход топлива на тонно-километр. Плюс ноль целых три десятых процента, в среднем по отрасли, при неизменном парке.

Поднял данные по морозильным складам в Роттердаме и Шанхае. То же самое.

Поднял электрогенерацию: КПД тепловых станций. Это была уже совсем другая отрасль, другие клиенты, другие договоры. Падение — две десятых процента.

Двадцать шестого февраля 2035 года, на одиннадцатый день после появления препринта на arXiv, помощник прислал ему ссылку с пометкой «кажется, это про наш сегмент».

Рой прочитал двадцать две страницы за сорок минут. Он не понял примерно половины — про чёрнотельный сдвиг и микроскопические состояния он не знал ничего. Но он с одного взгляда понял таблицу.

В таблице была строка «2047 — кризис пищевых цепочек, энергетики, медицины».

Эрнст Рой закрыл ноутбук, вышел из кабинета и пошёл пешком вдоль Лиммата до самого озера, хотя шёл мокрый снег и он был без шапки.

Он думал не о человечестве. Он думал о сорока семи миллиардах франков.

Именно столько составлял совокупный объём обязательств концерна по договорам, действующим после 2040 года. Договоры были заключены, премии рассчитаны, резервы сформированы — и всё это было сделано на основании допущения, которое в актуарной математике даже не проговаривают вслух, настолько оно очевидно: что законы физики в течение срока действия полиса останутся прежними.

Это допущение только что перестало быть верным.

Рой не пошёл в правление. Он сделал нечто гораздо более скучное и гораздо более разрушительное.

Он написал Ирине Барышевой.

Письмо было на полторы страницы, без приветственных оборотов, и заканчивалось тремя вопросами:

«1. С какой вероятностью Вы ошибаетесь? 2. Если Вы правы, в каком году относительное изменение δ впервые превысит 0,01? 3. Что Вам мешает ответить на первые два вопроса — недостаток данных или нежелание отвечать?»

Ирина прочитала письмо трижды. Она получала в те недели десятки писем: от двух нобелевских лауреатов, от семнадцати сумасшедших, от журналиста немецкого научного журнала и от женщины из Канады, которая просила подтвердить, что её покойный муж предсказал всё это в 1998 году.

Письмо из Цюриха было единственным, в котором человек спрашивал не «что это значит», а «когда и насколько».

Она ответила:

«1. Около пятнадцати процентов, и эта цифра падает на четыре процента в месяц. 2. Между 2039 и 2041 годом. 3. Нежелание. Я метролог, а не пророк, и мне ещё работать».

Через два дня Рой прилетел в Париж.

Они встретились в кафе напротив вокзала Монпарнас, потому что Ирина не хотела вести постороннего в Бюро. Рой оказался высоким, тяжёлым человеком с аккуратным серым лицом и манерой класть руки на стол ладонями вниз, будто удерживая скатерть.

— Я хочу, чтобы вы понимали, кто я, — сказал он. — Я не государство, не наука и не пресса. Я деньги. Меня интересует один вопрос: с какого момента обязательства становятся неисполнимыми.

— И зачем вам я? — спросила Ирина.

— Затем, что вы единственная на планете, кто может назвать дату. А я единственный, кто может заставить мир в неё поверить.

Она усмехнулась.

— Вы себя переоцениваете.

— Нет, — сказал Рой без всякой обиды. — Это вы недооцениваете, как устроен мир. Госпожа Барышева, вы опубликовали статью. Её прочитали четыре человека, и трое нашли опечатки. Если завтра вы выступите по телевидению и скажете, что через двенадцать лет начнутся перебои с продовольствием, вам не поверят. Вам не поверят даже в 2045 году, когда это станет очевидно. Люди устроены так, что не верят голосу. Они верят цене.

Он достал телефон и показал ей график, который она не поняла.

— Это ставка по десятилетним контрактам на складское хранение замороженных грузов в Роттердаме. Вот здесь, — он ткнул в почти незаметный уступ, — я в прошлый вторник вышел из сегмента. Не весь концерн, одно подразделение. Восемь процентов портфеля.

— И что?

— За этим уступом через месяц пойдут другие. Они не знают почему. Они знают, что «Хельвеция Ре» не уходит из сегмента без причины. К осени страхование холодовой цепи подорожает процентов на двадцать. К 2037 году оно станет запретительно дорогим. И вот тогда, — он аккуратно положил телефон экраном вниз, — тогда мир начнёт задавать вопросы. Не вам. Своему бухгалтеру.

Ирина смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается холодная, брезгливая злость.

— Вы собираетесь спасти человечество, разорив его.

— Я собираюсь заставить его считать, — сказал Рой. — Госпожа Барышева, у вас есть дети?

— Нет.

— У меня трое. Младшей одиннадцать. По вашей таблице, когда ей будет тридцать один год, наступит состояние, для которого, я цитирую, «отсутствует теоретическое описание». — Он впервые за разговор посмотрел ей прямо в глаза. — Я не верю в спасение человечества. Я верю в то, что подготовленный убыток меньше внезапного. Всё, что я умею, — это переносить катастрофу из будущего в настоящее, по частям, пока она ещё по карману.

Он положил на стол визитку и пятидесятиевровую купюру за два кофе, которых никто не выпил.

— Мне не нужно, чтобы вы были со мной согласны. Мне нужно, чтобы вы присылали мне дельту раньше, чем публикуете. Две недели форы. Больше ничего.

Ирина не взяла визитку.

Через три недели она прислала ему дельту за март. За две недели до публикации.

Она так и не смогла толком себе объяснить, почему это сделала. Позже, на слушаниях в 2048 году, её спросят об этом прямо, и она скажет фразу, которая войдёт во все учебники по этике науки:

«Он был первым, кто отнёсся к моим данным серьёзно. Я двенадцать лет ждала, что это сделает государство. Это сделала страховая компания».

Глава 4. Женева, зал без окон

Совещание, которое позже назовут первым Женевским, состоялось 4 сентября 2035 года и официально не состоялось вовсе.

Формально это было расширенное заседание Консультативного комитета по времени и частотам при Международном бюро мер и весов — структуры настолько технической и настолько скучной, что ни один журналист в мире не следил за её повесткой. Именно поэтому Аджай Рао и выбрал её. Собери тех же людей под вывеской ООН — и через час новость будет на всех экранах планеты. Собери их под вывеской комитета по частотам — и не заметит никто.

В зале на минус первом этаже здания на набережной Вильсона сидели сорок три человека из девятнадцати стран.

Среди них было одиннадцать физиков, четверо химиков, два биолога, шесть инженеров и двадцать человек, которые не были ни тем, ни другим, ни третьим. Последних привезли с собой правительства. Ирина смотрела на них и училась различать: у американцев были вежливые молодые люди с одинаковыми стрижками, у китайцев — немолодые серьёзные мужчины, задававшие поразительно грамотные вопросы, у русских — один-единственный человек лет сорока пяти, который за весь день не произнёс ни слова и всё записывал от руки.