В свете мерцающих молний

Я кивнула, с интересом листая воображаемую note book, и бормоча себе под нос:

– Записная книжка Джеральда… Так… Что тут у нас за тайны?.. Четырнадцатое мая – «Женитьба на Аликс. Церковь Св. Петра, 2.30».. Глупенький… так… Двадцатое – обед с Фостерами… Последняя запись… Среда, восемнадцатое июня… Да это же сегодня!.. Девять часов вечера… И ни слова больше… Что это он собирается делать в девять часов вечера?..

Я с любопытством медленно пролистала книжку.

– Странно… – Бормотала я. – С каких это пор у мужа появились секреты?

Я пожала плечами, положила записную в карман, и снова села за вышивание.

– Женя! – Закричала режиссер. – Почему сидим? Явление пятое.

Женька метеором взлетел не сцену. Мы произносили диалоги, и режиссер поправляла нас каждую секунду. И мы всеми силами пытались делать все так, как хочет она, так, как видится ей. Я рассказывала про визит садовника, и Женька пытался выкрутиться, скрыть свою ложь. И про Лондон, и про деньги, которые он заплатил за коттедж. Он уговаривал мою героиню не выходить из дома, сетовал на дождь, смеялся над тем, что, конечно, у него есть своя «комната Синей Бороды», уходил. А я оставалась в полном недоумении, уже уверенная в том, что найду сегодня следы настоящей тайны.

– Так. Обшарить все можно только под предлогом уборки. – Говорила Ирина. – Берешь тряпку, подходишь к комоду, стираешь с него пыль, и начинаешь вытряхивать его содержимое. Там будут письма, бумаги. Все просмотришь. Нижний ящик не открывается, будешь его дергать, но он так и не откроется. Потом обыскиваешь все карманы висящей на вешалке мужской одежды. Идешь к письменному столу, дергаешь ящики. Один из них не поддается. Давай, попробуй.

Я пробовала. Эти попытки тоже растянулись на несколько дней. В ту среду был ровно месяц с начала репетиций.

– Так, Лера, берешь ключи Джеральда, подбираешь к ящику стола. Одним из ключей отпираешь замок, выхватываешь из ящика стопку писем, нетерпеливо развязываешь ленточку, которой они будут перевязаны, начнешь читать. Текст.

– Милый Джеральд, я не могу дождаться встречи с тобой… Скучаю.. Жду встречи… Люблю тебя. Твоя Аликс…

– Тебе стыдно. – Рассказывала режиссер. – Это твои собственные письма. Ты спешно запихиваешь их обратно, быстро закрываешь ящик. Открываешь ящик комода. Вытаскиваешь оттуда сверток в котором только пожелтевшие газетные вырезки. Текст.

– Нью-Йорк Таймс… «Только что закончился скандальный процесс над мошенником и многоженцем Чарльзом Леметром, подозревавшимся в убийстве одинокой женщины, чье тело было обнаружено под полом арендованного им дома. О большинстве женщин, на которых был «женат» этот человек, больше никто никогда не слышал. Чарльз Леметр отрицает свою вину, и грамотно строит защиту. Обвинение в убийстве не было доказано ввиду отсутствия состава преступления, но мошенник все же был приговорен к пяти годам лишения свободы по обвинению в мошенничестве»… Что за ерунда?.. Дэйли Мирор… «Громким скандалом стал побег из тюрьмы арестованного три года назад Чарльза Леметра. Преступник пока не пойман, но на его розыск брошены все силы американской полиции»… Зачем это Джеральду?..

– Стоп! – Приказала Ирина. – Долго рассматриваешь фотографию, потом роняешь, и восклицаешь: «Да это Джеральд!». С интонацией поэкспериментируем. Дальше текст.

Я с готовностью повиновалась:

– Даты… Это даты из записной книжки… Даты убийств… Нью-Йорк Таймс… Кристин МакМиллан, свидетельница обвинения, опознала преступника по маленькой родинке на кисти его левой руки, немного ниже ладони.

– Роняешь вырезки на пол, понимаешь, что за дом были заплачены только твои деньги. И ты – следующая жертва… Поднимаешься с пола, запихиваешь сверток обратно в ящик. Пытаешься закрыть его, но тот заедает и не поддается. Слышится скрип калитки. Ты понимаешь, что это Джеральд. В панике запираешь ящик. Это мы с тобой отработаем. Бежишь к входной двери, пытаясь убежать, но наталкиваешься на Джеральда, несущего лопату. Женя, готов?

– Привет! – Наскочил на меня Женька так резко, что я вздрогнула от неожиданности. – Куда это ты так спешишь? – Удивленно продолжал он.

Я старалась казаться спокойной не допустив фальши. Говорила про прогулку, выдавливала напряженную улыбку, самозабвенно врала про головную боль, пытаясь выскользнуть из дома, но он меня не пускал, уговаривал вечером спуститься в подвал, чтобы напечатать фотографии, я всеми силами пыталась отвертеться, и неуклюже изображала смертельный страх. Звонила якобы мяснику, а на самом деле своему старому приятелю Дику, просила привезти мясо как можно скорее, и в надежде, что он успеет, что все поймет, что приведет полицию, садилась за рукоделие. Женька доставал книгу. Он жаловался на горький кофе, я говорила, что это – просто новый сорт, который я купила на пробу. В половину девятого он начинал тащить меня вниз, я пыталась выторговать еще полчаса, чтобы мой спаситель успел вовремя.

– Стоп. – Останавливала режиссер. – Женя, тут начинается твоя работа. Ты должен сбросить маску примерного семьянина и любящего мужа. Теперь ты – опасный маньяк. Ты болен. Руки твои трясутся в нетерпении, глаза блестят, ты одержим убийством! Ты подходишь к Лере, хватаешь за плечи и рывком поднимаешь с кресла.

– Давай же, моя милая, иначе я тебя понесу!

– Стоп. Женя, эти слова ты будешь произносить в оживленном нетерпении, весело и в то же время пугающе. Будем работать. Лера, вырываешься, пятишься, не в силах бежать, не в силах сопротивляться, окованная страхом. Лера, не делай такое лицо. Я говорю: будем работать. Женя, текст.

– Ну, Аликс… – Заговорил Женя в предвкушении. – Пойдем!

– Нет-нет! – Закричала я. – Джерольд, постой… я должна тебе что-то сказать… признаться…

Женька замер в недоумении, и с любопытством спросил:

– Признаться?

– Да, признаться. – Выпалила я, прекрасно зная, что моя героиня сочиняет на ходу.

Женька скривил страшную гримасу и презрительно усмехнулся:

– Наверное, бывший любовник…

– Нет. Другое. Ты бы назвал это… да, ты бы назвал это преступлением. Мне было двадцать два года. Я встретила человека, пожилого, с небольшим капиталом. Он влюбился в меня и попросил выйти за него замуж. Я приняла его предложение. Мы поженились. – Я царственно помолчала. Эту паузу я выучила лучше всех остальных. – Я уговорила его застраховать на меня свою жизнь. Во время войны я некоторое время работала в аптеке при госпитале. Там я имела доступ к редким лекарствам и ядам. Существует такой яд, в виде мелкого белого порошка. Щепотка его означает смерть. Может быть, ты знаешь что-нибудь о ядах?

– Нет. Я о них очень мало знаю.

– Ты, конечно, слышал о гиосциамине?

Женька ошарашено мотал головой. Я продолжала говорить о страшных свойствах отравы, объяснять, что он не оставляет следов, и любой врач констатирует разрыв сердца. Я врала, что украла этот яд.

– Я очень хорошо относилась к своему пожилому мужу, была добра и заботлива. Он расхваливал меня всем нашим соседям. Все знали, какая я была преданная жена. По вечерам я всегда сама делала ему кофе. Однажды вечером, когда мы были одни, я положила в его чашку щепотку смертоносного порошка…

Поистине, МХАТовская пауза.

– Все обошлось очень спокойно. – Продолжала я. – Я сидела и наблюдала за ним. Он начал задыхаться, сказал, что ему не хватает воздуха. Я открыла окно. А потом он сказал, что никак не может встать со стула. Через никоторое время он был мертв.

– Стоп. Лера, плотоядная, немного животная улыбка. Женя.

– Сколько ты получила по страховому полису?

– Около двух тысяч фунтов. Я играла на бирже и потеряла все. Вернулась на свою работу. Но я не собиралась там долго задерживаться. Я встретила другого человека. Фамилия у меня была снова девичья, он не знал, что я уже была замужем. Он был моложе, выглядел довольно хорошо и был богат. Мы поженились в Сассексе. Он не хотел страховать на меня свою жизнь, зато составил завещание в мою пользу. Он, как и первый муж, любил, чтобы я сама готовила ему кофе… Я делаю очень хороший кофе… В деревне, где мы жили, у меня было несколько друзей. Они очень жалели меня, когда мой муж внезапно умер от разрыва сердца однажды после ужина… Не знаю даже, зачем я вернулась на свою прежнюю работу. Второй муж оставил мне около четырех тысяч фунтов. На этот раз я не играла на бирже, я выгодно поместила свой капитал. Потом, видишь ли…

– Стоп. Женя. После этих слов в твоем облике должна произойти еще одна страшная метаморфоза. Твое лицо должно быть налито кровью, руки трястись. Ты должен задыхаться от страха. Текст ты должен просто кричать. Давай.

– Кофе! – Заорал вдруг Женька так хрипло, что даже я испугалась. – Боже мой! Кофе!.. Теперь я понимаю, почему он был горьким! Ты дьявол! Снова взялась за свои фокусы! – Женька попытался подняться с кресла. – Ты меня отравила!

– Лера. Ты бежишь к камину. Во-о-он в тот угол. Резко останавливаешься и в запале с силой выкрикиваешь текст. Давай.

Я уже тоже вовсю читала по писаному. Текста концовки я абсолютно не помнила.

– Да! – С вызовом прошипела я. – Я отравила тебя. Яд уже действует. Сейчас ты уже не сможешь встать с кресла… Не сможешь двигаться… Ты не можешь двинуться с места…

– Стоп. Скрип калитки, шаги. Лера, бежишь к выходу. Женя, делаешь еще несколько попыток подняться, падаешь и обвисаешь в кресле. Лера, падаешь прямо на руки Дину Виндифорду. Кирилл, готов?

Кирилл выбежал из-за кулисы, и я с размаху в него влетела.

– Боже мой, Аликс! – Воскликнул Кира, оборачиваясь куда-то назад. Вслед за ним на сцену выходил Павлик в полицейской форме. – Пойдите и посмотрите, что там происходит!

– Маленькая моя! – Очень нежно проговорил Кира, бережно укладывая меня на край сцены. – Моя бедная маленькая девочка. Что с тобой здесь делали?

Павлик тем временем осмотрел Женьку, и, вернувшись, тронул Киру за плечо. Кира от неожиданности вздрогнул.

– Там ничего нет, сэр. Только в кресле сидит человек. Похоже, он очень испуган и…

– И что же? – Переспросил Кира.

– Он… мертв, сэр. – Ответил Павлик, и пошел к кулисам. – Похоже на сердечный приступ…

Я приподнялась на сцене и скорбно пропищала:

– И через некоторое время… он был мертв…

– Плохо, – заключила режиссер, – но будем работать. Послезавтра в два часа дня я жду вас на разводку мизансцен.

Домой шли, как по голове ударенные. Особенно мы с Женькой. Мы-то знали, что от нас на протяжении всех репетиций будут требовать невозможного. На следующую репетиция идти было страшно. Руки опустились сами собой: у меня никогда не получится.

– Ты испытываешь страх. – Объясняла Ирина на следующий день. – Представь себе, что ты боишься, вспомни самый большой свой страх. Что ты будешь делать, если с тобой в одной комнате окажется маньяк?

– Делать? – Переспросила я, и неуверенно пробормотала:

– Пятиться, наверное.

– Великолепно. – Оценивала режиссер. – Значит, пяться. Сейчас ты не должна думать о страхе как о чувстве. Ты должна воссоздать последовательность ДЕЙСТВИЙ! Или ты плохо усвоила урок? Мне нужно от тебя поведение при страхе, а не сам страх! Не смей думать сейчас о страхе или своей героине. Мне нужны ТВОИ МЕХАНИЧЕСКИЕ действия.

Я представляла свои действия, Ирина подгоняла их под текст. Так создавался первый в моей жизни настоящий спектакль.

– В жизни, если тебе нужно что-то сделать, ты делаешь. Берешь книгу с письменного стола, листаешь скучный журнал, вытираешь пыль с комода, чистишь картошку… Сцена – твой новый дом. Письменный стол в нем – твой, и книга, которая на нем лежит, тоже твоя. И если тебе хочется ее взять, ты берешь. На сцене ты совершаешь примерно такие же действия, как в жизни. Так вот, из этого предложения вы должны выкинуть слово примерно. Вы должны совершать на сцене ТАКИЕ ЖЕ действия, какие совершаете каждый день.

Я машинальным действием слегка подвернула рукав платья.

– Стоп! – Закричала Ирина. – Лера, что ты сейчас сделала?

– Не знаю… – Пожала я плечами, быстро разглаживая завернутую ткань.

– Зачем ты потянулась к рукаву? Запомни, пожалуйста, это жест. Будешь так делать. Я тебе скажу, когда.

– Но это ведь такая мелочь… – Неуверенно протянула я.

– Дом кладут по кирпичу, а роль складывают по маленькому действию. – Невозмутимо процитировала кого-то режиссер.

Репетиции были длинными – по нескольку часов – и сложными, но Ирина говорила, что это еще только разминка, и она дает нам возможность постепенно привыкать к ее ритму. На репетиции «Мышеловки» я не попадала, и я не знала, насколько сложно там, но мы с Женькой отхватывали по полной программе. Спектакль держался на двух человеках, поэтому от каждого из нас режиссер требовала колоссальной отдачи. На каждую новую репетицию она приходила, фонтанируя новыми идеями, новыми интонациями… «Давайте попробуем так…», «Вот так сделай…» – были самыми частыми ее фразами. Она постоянно что-то искала, а мы только удивлялись ее неуемному воображению и энергии. Иногда мы тоже вносили лепту в свои образы, но это происходило, скорее, случайно. Ирина подмечала каждый наш неосторожный жест, каждый взгляд, и просила: «Запомни, запомни…».

– Лера, ну что ты к нему лепишься? – Кричала режиссер, когда я оказывалась слишком близко к Женьке. – Места достаточно! Отойди на шаг назад. Это все-таки не жизнь, а театр. Здесь нужно занимать пространство. Я понимаю, очень непривычно. Нужно только приспособиться. Уверена, через пару месяцев вы начнете отвоевывать свои территории, когда почувствуете, как это укрепляет энергию! Расстояние зрительно делает каждое ваше действие значимее, масштабнее интереснее и красивее. Увидите сами.

И мы пытались не растворяться в пространстве, а использовать его в своих целях, заставлять преувеличивать каждый поступок и утяжелять каждое сказанное нами слово. Мы заново учились жить.

– Женя, поворачивайся через зрителя. – Увещевала режиссер. – Только лицом к зрительному залу. Лера, ну ты меня с ума сводишь! Неужели не судьба сообразить, что ты себя закрываешь? Если хочешь на что-то показать, делай это дальней от зрителя рукой!

Женька как всегда был на высоте. Он играл великолепно, и иногда я даже начинала на самом деле его бояться. Это было очень кстати, потому что на протяжении, по меньшей мере, двадцати минут я должна была изображать страх. Очень много времени я потратила возле зеркала, делая страшные, полные ужаса глаза, и глядя в них, пока не начинала бояться по-настоящему. Мне удавалось заставлять себя почувствовать то, что чувствовать не хотелось. Мне начали даваться почти все действия, но концовка Ирине не нравилась. Ей хотелось изюминки.

– Значит так. – Говорила она. – Мне нужна яркая концовка. В конце ты будешь смеяться истерическим хохотом.

– Я не смогу. – Мотала я головой.

– Что значит, не смогу?! – Взрывалась она. – Так нужно. Мне не нужна прозрачность. Я хочу интриги. Когда полицейский объявит, что муженек скончался от сердечного приступа, ты засмеешься, произнесешь свою последнюю фразу, и выйдешь за кулисы.

– Но тогда будет казаться, что я на самом деле его отравила. – Несмело произносила я, боясь, что сейчас на меня посыплются гневные возгласы.

– И прекрасно! То, что надо!

– Но я же на самом деле не убивала… Все подумают, что я убийца…

– Зато никто не сможет выбросить увиденное из головы сразу же после просмотра!

– Еще эта фраза… Это будет не похоже на то, что я убила, это будет означать, что я это сделала…

– С чего ты это взяла?

– Только убийца может так сказать.

– Нет! – Вскрикивала она. – Нет! Подумай сама: ты рассказываешь историю серийному убийце о том, что сама хладнокровно лишала жизни других людей. Тобой якобы убиты двое мужей, оставивших тебе наследство. Ты нервничаешь, но всеми силами пытаешься делать вид, что спокойна. Ты боишься. Каждый раз, говоря о смерти одного из них, ты повторяешь: «И через некоторое время он был уже мертв». Ты тянешь время, блефуя, говоришь убийце, что в его кофе был подмешан яд, так? Выбегаешь из комнаты, сталкиваешься с полицейским, который делает заключение, что убийца скончался от сердечного приступа, поверив в твою ложь. Думаю, более чем логична такая реакция. Тебе вряд ли до смеха, но измученный страхом мозг считает эту абсурдную смерть настолько невероятной, даже смешной. И ты вспоминаешь фразу: «И через некоторое время он был уже мертв…»

– Она как будто рада удачно завершенному делу.

– Вот! – Поднимала вверх указательный палец режиссер. – Твоя обязанность как актрисы сделать так, чтобы это не казалось злорадной радостью преступницы, а было отчаянной истерией жертвы черного юмора судьбы, попавшей в ловушку собственного страха. Твой взгляд должен быть безумным, отрешенным и полным слепого отчаяния. Это должны быть глаза человека, который в попытке спасти свою жизнь, оборвал жизнь другого человека.

– Я не смогу это сыграть. – Вздрагивала я, уверенная в своем бессилии перед такой сложной задачей.

– Ты уже обрекла себя на проигрыш. – Уверенно заявила Ирина. – Не получится с первого, третьего и четырнадцатого раза, получится с пятнадцатого, с тридцатого. Неуверенность – твой враг. Она связывает тебя, тормозит твои способности, отключает воображение и убивает игру. Я здесь, чтобы помочь тебе. Уверена, что у меня получится объяснить тебе это настроение. Здесь я согласна даже на представление. Для начала просто попытаемся воссоздать эту ситуацию и запомним твое состояние и его внешнее проявление.

Мы по очереди, медленно отрабатывали и наполняли деталями каждое явление, каждое действие. Чем ближе мы подходили к финальной сцене, тем больше меня начинала бить дрожь. Теперь я уже была уверена, что не смогу. Мне никогда не справиться с ролью, которую предстояло сыграть. Мне никогда не воссоздать настроения, которое от меня требовали. Хотя, страх по прошествии недель репетиций давался мне немного проще. Я потихоньку проникала в его тайну. Теперь я знала: если очень постараться, его можно подделать, или искусственно вызвать.

Глава 4.

Давай убежим!

– Так. – Говорила Ирина. – Внутренний монолог. До этого вряд ли кто-то упоминал о нем. Поэтому упоминаю я. Внутренний монолог – неотъемлемая часть вашей работы. Вы расслабляетесь во время монологов друг друга. Этого нельзя допускать. В жизни, даже если вы очень внимательно кого-то слушаете, вы все равно о чем-то думаете. Например: «Так, не забыть узнать подробности этого происшествия…» или «Ну врет, точно врет». Когда вам задают вопрос, вы на секунду задумываетесь, примерно выстраивая ответное предложение. В ответ на каждое слово мы произносим что-то мысленно, про себя. Сейчас вы будете тренироваться делать именно это.

И мы тренировались. Сначала внутренний монолог показался мне невозможно сложной штукой. В голову приходили только прописанные в сценарии ответные фразы и мысль о ненужности прокручивания в голове того, чего все равно никто не услышит. Мне эта отвлекающая работа казалась глупой и ненужной. Понадобилось несколько недель, чтобы ведение внутреннего монолога стало чем-то более-менее привычным, и то не всегда. Я постепенно стала понимать, что уже не заставляю свою голову наполняться мыслями. Они появлялись сами собой.

– Запомните раз и навсегда. – Говорила режиссер. – Основа актерской игры – логика и последовательность. Всего. Вы задаете вопрос. Не просто так. Вам стало интересно, и вы хотите подробностей. Вы чего-то просите. Значит, вам это необходимо. В каждом поступке есть логика. Абсолютно. Отсутствие логики – отсутствие характера. Задача актера – оправдание каждого действия своего героя. Все должно быть подчинено логике – каждый жест, каждое слово и даже молчание. Есть несколько исключений, но о них мы будем говорить позже.

Наполнить логикой каждое действие – совсем не так просто, как кажется на первый взгляд. Я старалась вспомнить, как это происходит в жизни, ловила себя на том, что во время разговоров с одноклассниками я начала цепляться за каждую собственную мысль, выделять внутренний монолог, на который раньше не обращала внимания. Я представляла, какой монолог может произносить в ту или иную минуту мой собеседник, и старалась запомнить эти предположения. Я старалась находить логику. Старалась переносить на сцену все. На репетициях постоянно двигаться, куда-то идти, зачем-то снова и снова подворачивать рукав, схватившись за эту маленькую возможность имитировать деятельность. Я боялась оставаться неподвижной, боялась хоть на мгновение замереть.

– Не суетись. – Строго говорила в таких случаях Беляева. – Основа актерства – активность, но активность, передающая внутреннее содержание роли. Не путай зрителя, я тебя прошу! Ты пока не соображаешь, что вписывается в образ, а что – нет! Не вставляй в характер не свойственных для него жестов! Не части! Я скажу тебе, что и когда нужно делать! По твоим поступкам зритель будет судить о твоем герое. Не давай ему ложную информацию, которая будет оценена подсознательно как неверная, отталкивающая, выбивающаяся из общего характера. Не подменяй внутреннюю жизнь внешней. Зрителю не нужна твоя суета, избыточность телодвижений. Каждое твое перемещение – это поступок. Не думаю, что в школе на переменке ты постоянно носишься от парты к парте просто чтобы себя занять. В жизни мы все намного сдержаннее, а все движения имеют смысл. Будь хоть немного психологом!

К следующей репетиции декорации для нашего маленького спектакля были почти окончательно расставлены по своим местам. Нам с Женькой предстояло привыкнуть к окружающей нас атмосфере. Это теперь был наш дом, в котором мы прожили целый месяц супружеской парой.

За полгода я успела привыкнуть к подмосткам, не таким подмосткам, которые были в кружке, к другим. Я, как мне казалось, умела расслабляться, преодолевать скованность и нерешительность, умела не обращать внимания на зрительный зал, я уже перешагнула боязнь сцены. А вот Женька, который впервые осознал, что ему придется на просто веселить друзей-актеров, а еще и выступать перед публикой, слегка терялся. Он боялся, что зрители заскучают, и он торопился, говорил иногда почти скороговоркой. Он боялся запинок и монотонных интонаций, он не чувствовал, что сможет держать внимание зала. Он боялся, что будет неинтересен. Как ни странно, Ирине Александровне понадобилось всего два дня, чтобы полностью испепелить в нем неуверенность. Что уж она ему говорила, навсегда осталось для меня загадкой, но прогресс был на лицо.

– С действием более-менее понятно. – Сказала наконец однажды режиссер. – Теперь довожу до вашего сведения: у вас большие проблемы с текстом. Вы произносите слова только потому, что кому-то пришло в голову их записать. Вы должны говорить друг другу текст, веря, что он – ваш собственный, и слышать не текст сценария, а партнера, человека. Мысль всегда первична. Сначала вы должны подумать, обдумать текст, и только потом его произнести. Вы же ни о чем не думаете. Сначала вы думали о действии, и тогда это было вашим оправданием. Теперь вы знаете каждое свое движение. Не давайте тексту опередить мысль. Внутренний диалог, внутренний диалог. Вот вы приходите в школу. Каждый сам по себе. И взаимодействие между вами происходит, когда это действительно необходимо. Вы не разговариваете ни о чем просто так. Вы спрашиваете, кто сделал упражнение по русскому, кто решил пятый пример по математике, просите списать английский… Слово должно быть необходимым. Не спрашивайте ничего просто потому, что так написано в сценарии. Задавайте интересующие вас вопросы. Говорите только тогда, когда не можете молчать. Пример по математике решили несколько человек. И у всех получились разные ответы. Что мы делаем? Каждый пытается убедить остальных, что решил правильно именно он. Что мы делаем в театре? Постоянно убеждаем партнера, а вместе с ним и зрителей, в своей правоте, мы даем возможность им посмотреть на жизнь нашими глазами. Не произносите текст монотонно или с наигранными акцентами, не завывайте, не форсируйте голосом. Пытайтесь убедить, открыть свою точку зрения другим.

– Так просто? – Не выдержал Женька.

Ирина пожала плечами, лукаво улыбнулась, но так и не ответила. Вместо этого она повернулась к Кире.

– Кирилл, ты что, на стройке?

Кирилл недоуменно посмотрел на Женьку, после чего уставился на режиссера:

– В смысле?

– После каждого предложения ты ставишь жирную точку. И я каждый раз подпрыгиваю, как будто мне в голову забили ржавый гвоздь. Я не слышу слов, не понимаю сути произносимого тобой монолога. Я только напрягаюсь каждой клеточкой тела, съеживаюсь в ожидании нового «тунц». Я теряю твою мысль, я ее не слышу. Я тебя не слышу. Попробуй-ка говорить, ставя ударение на каждой гласной. Ты сам не поймешь, что хочешь сказать. Окружающие тем более. Ударение только одно. В слове, предложении, фразе, диалоге. Умей находить главное слово, ради которого сказана та или иная фраза. Поверь мне, оно только одно. Остальные слова – его расширения, украшения, уточнения. И в монологе только одна главная мысль. Будем с тобой учиться ее выделять и ударять. И твоя самая продолжительная речь никогда ни на кого не напустит сонливость. В ней появится и направленность и перспектива, и, что самое главное, смысл.