В свете мерцающих молний

Моя голова разрывалась от количества информации. Вся она казалась мне невероятно важной, я пыталась постоянно держать в голове каждое слово, произнесенное режиссером, но многое все равно вылетало. Я забывала, как играть. От переизбытка данных иногда мне казалось, что я абсолютно пуста, и что я не знаю абсолютно ничего. А она злилась, нервничала. И я поняла, что она боится нашей премьеры еще больше, чем мы.

– Вы друг друга вообще видите? – Кричала на нас Ирина Беляева. – Вы абсолютно не взаимодействуете. Лера, ты перестанешь выкрикивать слова в воздух? У каждого твоего слова есть адресат. И в жизни и на сцене. Все, что мы делаем, мы способны сделать только через адресата. Пасуйте друг другу реплики, и отбивайте. Или вам как мышеловцам устроить игру в мяч? Они уже третий день теряют, мячиками перебрасываются. До вас тоже не доходит? Взаимодействуйте, играйте командой. Это баскетбол, Лера, пас!

После игры в мяч – нам на нее понадобилось вместо трех дней всего полчаса – мы почему-то расслабились окончательно. Мы, еще так хорошо помнящие свои детские игры, где каждый верит в реальность своего героя, в ситуацию, и играет только потому, что это весело, начали резвиться и смеяться. Мы играли по-детски. Мы перестали критически наблюдать друг за другом, мы не были зрителями для самих себя. Нам было достаточно того единственного зрителя, которому мы доверяли, и который знал, как сделать нашу игру лучше и объемнее. Зрителя, который всегда направлял каждого из нас, хоть иногда и на самый сложный путь. Мы с легкостью принимали любые обстоятельства, верили во все, что происходило с нашими героями, включали воображение, где это требовалось, веселились на сцене. На самом деле нам повезло, что мы были еще почти детьми.

Женька каждый день становился все более убедительным в своей роли, все более смелым. И я, ощущая, как далеко мне до его приобретенного за эти считанные недели мастерства, всеми силами пыталась за ним угнаться. Иногда он так яростно на меня смотрел, что я готова была бежать подальше. Я чувствовала себя жертвой, его – убийцей. Я начинала бояться его, я пятилась, я закрывала лицо, я вырывалась, делая это уже не потому, что так нужно. Я делала это по воле инстинкта. Самого основного из всех – инстинкта самосохранения. Именно тогда я поняла, что в игре актера важнее всего то, как играет его партнер. Мы – взаимозависимы. Мы – части одного целого. Он, играя, помогает играть мне. Я, становясь уже почти реальной жертвой, все сильнее разогреваю в нем его собственное ощущение силы и превосходства. Теперь он, подчиняясь инстинкту охотника, делает все, чтобы «догнать». И вот я, снова подчиняясь инстинкту, который стимулировал скорейшую выработку правильного решения, позволяющего сохранить жизнь, начинаю придумывать спасительный обман. Это тоже уже происходит почти что само собой, и выглядит органично. Это не может его не заинтересовать, и он снисходительно слушает вдохновенную речь, он уже готов поверить. Я ликую, чувствуя, что инициатива переходит в мои руки. И он это чувствует. Он понимает, что я больше не боюсь, что я становлюсь все сильнее и опаснее. А я продолжаю, упиваясь своей властью над его сознанием. Я почти переиграла убийцу. Я говорю, что он отравлен, и он, видя мое триумфальное выражение лица, не может уже усомниться в моих словах. Он мне подчинен. Он мне верит. Его истасканное, больное сердце дает сбой. «И через некоторое время он был уже мертв…»

Ирина, заставляя нас с самого начала прокручивать в голове все мысли героев, все их порывы, побуждения, какие-то попытки, сделала последнюю сцену совершенно логичной по своей динамике. Я так боялась ее, что не спала ночами, пытаясь вызубрить текст, который и так уже прекрасно помнила. В итоге он настолько плотно поселился в моем мозгу, что я даже не заметила, что в этот день мы пытаемся развести некое новое действо. Все как будто знакомо и давно осмыслено. Когда полицейский объявил, что муж скончался, мне вдруг стало до дрожи смешно и одновременно с этим до колик больно. Я вдруг осознала всю парадоксальность и глупость ситуации. Громко хохоча, я смотрела перед собой, но ничего не видела за завесой неожиданно выступивших слез. Я смеялась и плакала, а остановиться не могла. Смех душил и разрывал связки, упираясь в огромный комок в горле, растущий вместе с потоком слез. Горло болело, и слезы текли по лицу с новой силой. Я шумно втянула в себя воздух, и громко произнесла:

– И через некоторое время он был уже мертв…

И вдруг что-то взорвалось. Я вздрогнула, вытерла глаза, и только теперь скорее увидела, чем все-таки сообразила, что это никакие не взрывы. Это оглушительные хлопки всего двух ладоней. Нам аплодирует Ирина Александровна Беляева. В голове не было ни одной мысли, и сначала я даже не сообразила, почему она это делает. Хочет что-то сказать и привлекает наше внимание?..

Я осознала всю грандиозность случившегося, когда Ирина начала громко поздравлять нас с успешным окончанием самой важной репетиции, но так и не поняла, что это было. Кураж? Вдохновение? Или грамотное построение всего действа режиссером, правильно прочувствованные перемены настроения, умение создать идеальную атмосферу?..

– Премьера через две недели. – Спокойно говорила она. – Чистым временем – 7 дней. Слышите, только семь дней на закрепление, но я уверена, мы справимся. – Она помолчала и добавила. – Вы сейчас играли не для меня, не для себя и не для зрителя.

Я мысленно сжалась в комок, ожидая очередного разноса. Но если уж это ей не понравилось, то я совсем не знаю, что такое настоящая игра!

– Вы играли друг для друга. Вы взаимодействовали. Вы помогали друг другу. Только что вы достигли самой главной цели творчества. Вдвоем вы победили любой обман. Играйте так и впредь.

Она помолчала, и сухо добавила то, чего я еще никогда от нее не слышала:

– Хорошо поработали. – И тут же перешла в более привычное ей русло:

– Не забудьте: за опоздание на генеральную репетицию отстраняю от роли.

Этим напоминанием, в котором никто не нуждался, она, видимо, хотела опустить нас на землю с высоты восторга, в который повергла нас ее похвала. Отчасти она в этом, конечно, преуспела, но, тем не менее, мы с Женькой еще раз радостно переглянулись, и бегом бросились в гардероб, громко прокричав режиссеру:

– Помним! До свидания, Ирина Александровна!

Это был триумф! Ни с чем не сравнимое чувство победы. Окрыляющее чувство. Тогда я впервые подумала, что смысл любого творчества именно в нем, в признании.

Мы сбежали на пролет вниз, и Женька схватил меня за рукав.

– Ну ты даешь! – Закричал он. – Я думал, ты реально свихнулась! Надо же так ржать!

– Женька, мы лучшие! – Закричала я во все горло, обнимая друга за шею, и эхо грохотом покатилось по ступенькам, все еще повторяя мои слова.

– Мы лучшие! – Прыгал Женька. – Слышишь?

Мы схватились за руки и бросились вниз. В гардеробе было пусто, а сбоку на больших крючьях сиротливо висели две дутые курточки – голубая и синяя. Дверца была закрыта. Мы озорно огляделись по сторонам, переглянулись, и лихо перемахнули через отделяющий гардероб от холла, парапет. И я почувствовала, что давно мне не было так хорошо. Я снова ощущала себя малолетней шкодницей, смелой, рисковой и беззаботной. Женька прижал палец к губам, и я замерла. По вестибюлю разносились гулкие шаги, доносившиеся из коридора. Мы, не сговариваясь, нырнули вниз, присев за деревянное ограждение, кажется, называемое гардеробщицами столом выдачи, и прислушались. Шаги приближались. Оценив ситуацию, я пришла к выводу, что, так как больше ничьи куртки на вешалках не висят, в эту сторону вряд ли даже посмотрят, зато у нас есть возможность удовлетворить свое любопытство. Я тихонько приподнялась, пытаясь выглянуть. Женька тоже жаждал узнать, кому принадлежит эта «легкая» поступь, поэтому тоже высунулся. Видимо, он сделала это на какие-то доли секунды раньше меня, потому что тут же снова нырнул вниз и рывком потянул меня за собой. Я вопросительно приподняла брови. Теперь шаги были слышны отчетливее. Кто-то пересекал вестибюль. Женька молча указал на пол. Долгих размышлений не понадобилось, чтобы сообразить: это возвращается гардеробщица тетя Маша. Очень весело будет, если она застукает нас вдвоем на полу в гардеробе. Я представила ее реакцию и усилием воли подавила смешок. Женька, похоже, думал о том же. В дверце гардероба гулко лязгнул ключ, и мы с Женькой еще сильнее вжались друг в друга и в стену. Не знаю, зачем. Все равно ведь раскрыты! Завтра наши имена обрастут новыми скандальными сплетнями. Это уже неизбежно. Но вдруг откуда-то издалека по вестибюлю разнеслось:

– Маш, дай ключ от гримерки!

Маша чертыхнулась, рывком выдернула из замочной скважины ключ от гардероба, и быстро удалилась по коридору, гремя связкой театральных отмычек разного размера и диаметра, как Кентервильское приведение.

А мы с Женькой так и остались сидеть, прижавшись друг к другу и пристально глядя друг другу в глаза. Я не успела ничего сообразить, когда его глаза вдруг исчезли, и я почувствовала на своих губах легкое прикосновение чужих губ, а внутри, то ли в груди, то ли в животе вдруг стало щекотно. Женька легко тронул меня за подбородок, и я, наконец, пришла в себя. Оттолкнулась, отползла назад и медленно поднялась на ноги. Женька, все еще не шевелясь, сидел под деревянным навесом. Я схватила куртки и перемахнула через перегородку. Как же вовремя! Из коридора беззвучно вывернула Ирина. И надо же было Женьке именно в этот момент высунуть из-за деревянной перегородки голову! Соображая на ходу, я отвернулась, облокотилась на «стол выдачи», нащупала рукой торчащую из рукава куртки вязаную шапочку, и она полетела Женьке под ноги.

– Ты что там делаешь? – Недоуменно уставилась на Женьку Ирина.

– Шапка упала. – Не моргнув глазом, соврала я, и извиняющимся тоном протянула. – Пришлось Женьку отправить.

Пронин уже перемахивал через парапет с полосатой шапочкой в руках. Режиссер только головой покачала:

– Ох и повезло же вам, что вас Маша не засекла! – Она поправила ворот своего пальто и деловым тоном произнесла. – Жду вас на генералке.

Повернулась и быстро пошла к выходу.

Мы с Женькой переглянулись, и залились хохотом. Вот так ситуация! По вестибюлю разнеслись отзвуки чьих-то тяжелых шагов. Мы снова переглянулись, и бросились к выходу, на бегу натягивая куртки.

Тяжелая дверь дворца культуры как всегда поддалась не сразу. Мы выскочили на морозный воздух, Женька вдруг резко остановился и трясущимися руками вытащил из потрепанной пачки сигарету.

– Лерка, я не знаю, что на меня там нашло…. Я…

– Да я сама хороша. – Опустила я голову.

– Мы же друзья? – Робко спросил Женька, и, наконец, прикурил.

– Конечно друзья. – Ободрила друга, немного подумала, и предупредила:

– Но я с тобой вдвоем больше не останусь!

На нашем пути возник ужасно нелюбимый нами неудобно расположенный фонтанчик. Небольшой, но глубокий искусственный водоемчик, который летом приходилось обходить. Я по привычке взяла левее, но Женька только рукой махнул:

– Да он замерз намертво. Давай срежем!

Мы перепрыгнули невысокий бортик, и оказались на припорошенной снегом ледяной поверхности. Женька поскользнулся, но мгновенно поймал баланс, выровнялся, и мы заскользили вперед наперегонки, толкаясь и смеясь.

– Ты лицо Ирины видел? – сквозь смех выдавила я.

– Угу. – Кивнул Женька и расхохотался. – Только я не этому удивился! Смотрю, шапка летит!

– А что было делать?!

– Нет, все правильно, ты гений!

– Знала бы тетя Маша, какая сплетня у нее сегодня сорвалась, все локти себе искусала бы! – Веселилась я.

– Это уж точно! – Со смехом поддакнул Женька.

Мы смеялись до самого моего дома. Потом попрощались. И разошлись. Готовиться к неделе контрольных.

Теперь жить стало намного сложнее. Я едва успевала все – учиться, репетировать, гулять с друзьями, готовиться к контрольным. Некоторые дни в театре были посвящены «Мышеловке», и я просиживала их за учебниками. По ночам я не могла заснуть, снова и снова пытаясь представить свою первую серьезную премьеру, по утрам, как следствие бессонной ночи, не могла проснуться. Контрольные пролетали в сложной борьбе со сном, репетиции в волнении и даже страхе. Я постоянно пребывала в какой-то слепой нервозности, меня раздражало абсолютно все. Больше всего доставалось маме. Каждый ее вопрос воспринимался мной в штыки, я грубила, кричала, пыталась освободиться от всех негативных эмоций, которые за несколько дней накопились во мне. Я не могла сидеть на месте, я не могла спать, не могла расслабиться. А числа на календаре тем временем с дикой скоростью сменяли друг друга. Семь дней до премьеры, шесть дней, пять… Восемнадцатое, девятнадцатое, двадцатое… Уже двадцатое! Двадцатое декабря!

На первом же уроке выяснилось, что послезавтра день рождения Иришки, моей одноклассницы, и я среди приглашенных. Думать долго я была не намерена, и почти сразу согласилась. Мне как глоток воздуха необходима была разрядка. Несколько дней в колоссальном напряжении почти полностью меня вымотали. День рождения – отличный повод просто ненадолго отрешиться от всего, что не давало покоя эти страшные несколько дней. Сразу после школы пришлось бежать на поиски подарка, потом к нашей старосте Наташке на сборище девчонок обсуждать, кто в чем будет, кто с кем придет, кто что подарит, и кого до скольки отпустят. Все бы ничего, вот только снова самым популярным в школе и вне ее стал вопрос: «Что у вас с Женей?». Каждая более-менее знающая меня девчонка считала своим долгом обсудить со мной эту животрепещущую тему.

– А что у вас с Женей? – В девятнадцатый раз за день услышала я от Галки, моей одноклассницы и некогда лучшей подруги, когда оказалась с ней вдвоем на лестничной клетке.

– А что? – С раздражением ответила я вопросом на вопрос.

– Да так… – Растерялась она. – Просто вас каждый день вдвоем видят…

Я топнула ногой, проклиная чертов лифт за то, что он едет так долго.

– Нас с двух лет вдвоем видят. – Сделала паузу. – Мы с Женькой давно друг друга знаем? – Зло уставилась я на нее.

Она испуганно кивнула.

– Что-нибудь когда-нибудь было?

Помотала головой.

– Ничего не изменилось. – Рявкнула я.

Дверцы лифта с шумом поехали в стороны, и одноклассница от неожиданности вздрогнула. Дверцы замерли, а она все стояла на месте. Мне сало смешно: люди уже боятся оставаться со мной наедине.

Я вошла в лифт, она медленно последовала за мной.

– Извини. – Тихо проговорила я. – Просто мне этот вопрос сегодня задали ровно девятнадцать раз. Мы просто вместе на репетиции ходим.

– Куда? – Переспросила Галка. – На репетиции?

Я пожалела, что бездумно ляпнула этой болтушке свою тайну. Но назад пути уже не было.

– Мы в театре играем. Только не говори никому!

– Конечно не буду! – С готовностью уверила Галка, а я горестно вздохнула. Очень уж в этом сомневалась. Хотя на следующий день вопросов о театре ни от кого не последовало. День пролетел быстро, репетиция еще быстрей. Диктант по русскому в среду я написала на 5. Вовчик справился на четверку. Зато Женьке из-за неправильно расставленных запятых выше тройки ничего поставить не смогли. В тот день репетировали «мышеловцы», и я спокойно отправилась домой готовиться ко дню рождения. Особенно наряжаться к этому празднеству мне не хотелось. Любимые джинсы, ботиночки и черная праздничная кофточка со слегка большеватым вырезом, но зато визуально делающая мою фигуру почти идеальной. Немного макияжа (совсем чуть-чуть, чай не на Оскар!), последний критический взгляд в отражение. Все, можно идти. Главное, не оставить подарок на тумбочке!

Я понимала, что опаздываю и мысленно подгоняла медлительный троллейбус, про себя осыпая проклятиями общественный транспорт, российские дороги, страшный гололед. Конечно, опоздала, конечно, все ждали только меня, конечно, меня немного поругали. И праздник начался. Мы сидели в небольшом, но уютном кафе, пили коктейли, смеялись, но я все равно чувствовала себя не так, как обычно. Успокоиться все равно не могла. Снова замыкалась на внутренних переживаниях и страхах. Главное не забыть в первом действии, что тумбочка плохо закрывается. Не забыть, что в третьем явлении на главном монологе я перекладываю книги… Не забыть, что… не забыть… Голова шла кругом, а я снова и снова прокручивала в голове свои действия, о которых во время репетиций забывала, я не могла допустить малейшей неточности, ведь каждая деталь подчеркивает и обрисовывает характер моей героини. Не забыть что-то важное! Не забыть!

– Эй, Калинина, ты что, заснула? – Донеслось до меня. – Я спрашиваю, ты че молчала, что в театре играешь?

Я тряхнула головой и вернулась в реальность. Пять человек, сидевшие за столом, смотрели на меня, а на лице Галки отчетливо читалась обеспокоенная настороженность. Наших мальчиков не было, и я предположила, что пока я была погружена в свои мысли, они вышли на улицу покурить.

– У нас тут своя актриса, а мы и не знаем! – Воскликнула Наташка, наша староста, отличница и подхалимка. Я обычно старалась держаться от нее подальше. Она ко мне – поближе. Но я-то знала, что поближе она мечтает подобраться вовсе не ко мне, а к Женьке. Иногда я нагло использовала ее, упрашивая прикрыть, если вдруг не появлялась в школе. Она с радостью соглашалась, и проявляла всю свою недюжинную изобретательность, придумывая все новые и новые причины моего отсутствия.

– Я стеснялась. – Бросила я.

– Ты так же стеснительна на сцене? – Ехидно поинтересовалась Наташка, и я не выдержала. Моя злорадность, наконец, получила повод себя проявить. Я улыбнулась и низким бархатным голосом проговорила:

– Отнюдь. Приходи двадцать пятого на премьеру, и увидишь как «стеснительно» мы с Женечкой изображаем страсть.

Наташка изменилась в лице, и мне стало смешно.

– Что у вас с Женей? – Просто нависла она над столом.

– Тебе же сказали, что нас часто видят вместе. Вот и пораскинь извилинами.

Наташка хотела ответить что-то колкое, но я схватила сумочку, и бросила услышанное в каком-то голливудском фильме:

– Припудрю носик.

Стремительно поднялась и быстро пошла прочь, оставляя первых сплетниц моей школы обсуждать свои догадки относительно нашей с Женькой жизни. Я понимала, что поступила опрометчиво, знала, что завтра же сплетня разнесется по всей школе. Я надеялась только на то, что она утонет в море всех предыдущих сплетен обо мне и моем бывшем однокласснике, которые никогда не подтверждались. Лавируя между столиками, я завернула за перегородку, но в дамскую комнату не вошла, а прямиком направилась к выходу. На крыльце одиноко стоял Димка Фролов. Наверное, в нашем классе это был самый лучший человек. До болезненного справедливый, и уже одно это заставляло его уважать. Темно-русые коротко стриженые волосы, карие пытливые глаза, густые брови, немного вздернутый кверху нос, немного грубоватые черты лица и упрямый подбородок. Ему хотелось верить. Да и вообще, кому тогда в этом мире верить, если не ему?

– Ты что тут один стоишь? – Спросила я.

Он пожал плечами.

– Просто. Степку жду. Они за сигаретами пошли. Что-то долго нет.

Он покосился на глубокий вырез.

– Замерзнешь! Зачем раздетая вышла?

Я тоже подняла и опустила плечи.

– Сбежать хотела.

Димка усмехнулся:

– Без куртки?

Я улыбнулась и развела руками:

– Забыла.

– Забыла она! – Проворчал Димка. – Простудишься! Где твоя куртка?

– На вешалке.

– Голубая?

Я кивнула, а Димка не сказал больше ни слова. Рывком дернул дверь.

– Только постарайся, чтоб никто не видел, ладно? Не говори, что я убегаю!

– Постараюсь! – Отозвался Димка, и дверь захлопнулась.

Я кивнула, уже чувствуя, что на улице, и в самом деле мороз. Шея начала замерзать. Я крест-накрест обхватила ее руками. Было совсем темно, и все горело светом неоновых реклам и странных, придающих полупустынной улице какую-то таиственность, темно оранжевых фонарей. Дверь открылась, но вышел не Димка. Какие-то парни со смехом вывалили на крыльцо и остановились рядом со мной. Я сделала несколько шагов в сторону. Где-то далеко что-то горело разноцветными огнями, мигало и переливалось. Да это же елка! Скоро новый год, и на главной площади, видневшейся отсюда, нарядили колючий символ праздника!

Кто-то набросил мне на плечи что-то холодное. Я обернулась. За моей спиной стоял Димка.

– Что так долго? – Спросила я.

Димка улыбнулся:

– Усыплял бдительность.

– Они не догадались? – Улыбнувшись в ответ, я продолжала допрос.

Димка изобразил на своем лице сложную мыслительную деятельность, чем вызвал у меня взрыв смеха, и наигранно серьезно отрекомендовал:

– Никак нет.

Я застегнула куртку.

– Спасибо.

– Куда побежишь?

Я пожала плечами:

– Хочу на елку! – И воодушевленно добавила:

– Пошли со мной! – Осеклась и спросила тише. – Или хочешь остаться?

– Нет, не хочу.

– Тогда убегаем? – Окончательно воодушевилась я.

– Убегаем!

И мы убежали. Шли по пустынной улице и болтали. Об общих знакомых, о школе, об одноклассниках, об учителях, о предметах, о справедливости, о дружбе, о театре…

– Ты играешь в театре?! – У Димки просто глаза вылезли на лоб. – Никогда бы не подумал!

– Что, не похожа на актрису?

– Не знаю. – Честно ответил он. – Просто сложно представить. И кого ты играешь?

Я выпучила глаза и зловещим тоном выпалила:

– Хладнокровную убийцу!

– Шутишь? – Заулыбался Димка.

Я помотала головой, и ответила уже своим голосом:

– Серьезно.

– Когда можно будет это увидеть? – Тут же спросил Димка.

– Двадцать пятого декабря.

– А где можно достать билеты?

А в самом деле?

– Если честно, я и сама не знаю, но уж для тебя пару билетиков раздобуду!

Мы ступили на безлюдную площадь, и я увидела нашу огромную сверкающую хвойную красавицу. Украшенная сотнями огней, величественная и прекрасная, она, как в детстве возвышалась к самому небу, и огромной красной звездой упиралась прямо в его свод. Циник Вовчик, на мои каждогодние восхищения новогодним деревом, всегда равнодушно доводит до моего сведения, что елки каждый год совершенно одинаковые, и интересуется, как можно с таким постоянством радоваться, как впервые, одному и тому же предмету. А для меня елочка всегда была символом детства и непоколебимой веры в чудеса. Настроение стало совсем новогодним.

Только сейчас я обратила внимание на то, что с неба крупными хлопьями сыпется белый пушистый снег.

– Снег! – Завопила я во все горло.

– Тише! – Поднес палец к губам Димка. – Не ори так! Он давно уже идет.

Мы бегали по снегу, оставляя в нем глубокие следы, потом прошли чуть дальше, и наткнулись на большой, залитый специально для детворы, ледяной каток. Мы катались, держась за руки, толкались, падали, поднимались, снова падали. Страшно подумать, но я не каталась на льду уже, наверное, последние года три. Оказывается, это так классно!

– Никогда не думал, что это так классно – просто сбежать со дня рождения, прогуляться по городу и покататься на детском катке! – Воскликнул Димка, словно прочитав мои мысли, в который раз уже привычно падая на лед.

– Именно это – самое классное, что есть в жизни! – Со знанием дела сообщила я, тоже мягко приземляясь на задницу.

– Интересно, нас не ищут? – Поинтересовался Димка, помогая мне подняться.

– Завтра узнаем. – Пообещала я.

Димка посмотрел на часы.

– Сегодня.

Значит, уже за полночь?!

– Мне надо домой! – Застонала я. – Срочно!

Мы, насколько это возможно, тщательно, отряхнулись и двинулись к дому. В тот день я в очередной раз поняла, как здорово жить в самом центре города. До родного подъезда было, в общем-то, минут пятнадцать ходьбы, которые мы, правда, – из-за ставших уже огромными снежных наносов – преодолевали полчаса. Димка тоже жил рядом, буквально через несколько многоэтажек от меня. Перед тем, как я скрылась в своем подъезде, он напомнил мне:

– Не забудь про билеты! Мне и Степке!

– Не забуду! – Пообещала я, и вошла в подъезд.

Мысленно я уже подготовила себя к большой разборке, но мама спала. Я прошмыгнула в свою комнату, и забралась под одеяло. Генеральная репетиция уже сегодня. Главное, не опоздать. Об остальном, чего мне забыть никак нельзя, я так и не успела подумать. Впервые за несколько бессонных ночей я провалилась в объятия Морфея, как только голова коснулась подушки…

Глава 5

Премьера.

День генералки настал. Волнение пеленой окутало все сферы моей деятельности и каждое проявление моего характера. Сначала я огрызнулась на Иринку, которая попыталась выяснить, куда мы с Димкой пропали накануне, потом нагрубила учительнице математики, которая попыталась вызвать меня к доске, потом накричала на старосту Наташку по поводу моего нежелания дежурить в классе. На перемене я осталась за партой, открыла учебник, и сделала вид, что повторяю новую тему к уроку истории, в надежде, что никто не подойдет. Уставившись в книгу, я не видела даже букв, не говоря уже о предложениях и их смысле. Я прокручивала в голове очередное «не забыть».