Гостиница между мирами

Глава 1. Наследство

Последний долг я отдала во вторник, в одиннадцать сорок утра, в конторе ростовщика Жерома Лафита на Суконной улице.

Сорок две кроны и семь серебрушек. Я пересчитала их дважды дома, один раз — на лестнице перед дверью конторы и ещё раз, уже вслух, на столе перед господином Лафитом, который смотрел на меня поверх очков с таким выражением, будто я принесла ему не деньги, а дохлую мышь в коробке из-под конфет.

— Сорок две кроны, семь серебрушек. Основной долг и проценты за последний месяц. Расписку, будьте так добры.

Господин Лафит пересчитал. Медленно, послюнявив палец. Монеты он складывал столбиками по десять, и столбики выходили кривые, и меня это раздражало так, что пришлось сложить руки на сумочке, чтобы не поправить.

— Всё, госпожа Вейн, — сказал он наконец. И впервые за два года посмотрел на меня не как на должника, а как на человека. С некоторым удивлением. — Признаться, не думал, что вы управитесь. Покойный господин Вейн оставил… внушительную сумму.

— Шестьсот восемнадцать крон. Без процентов.

— С процентами — больше.

— С процентами — семьсот четыре кроны и три серебрушки. Я знаю. Я считала.

Он выписал расписку. Я прочитала её целиком, включая мелкий шрифт внизу о том, что «претензий стороны друг к другу не имеют», сложила вчетверо и убрала во внутренний карман пальто. К сердцу. Не из сентиментальности — там было надёжнее всего.

Потом вышла на Суконную, остановилась посреди тротуара и постояла.

Был конец капели. Мокрый, серый, ветреный день, какие бывают в Лавье, когда весна уже пришла, но ещё не решила, остаётся ли. С крыш капало. Мимо проехала телега с бочками, обдав мне подол брызгами. Мальчишка-газетчик кричал что-то про королевский указ о пошлинах. Пахло рекой, мокрой шерстью и свежим хлебом из булочной на углу.

Я стояла и ждала, что почувствую.

Облегчение. Радость. Гордость, в конце концов. Два года. Семьсот четыре кроны. Дом на Липовой аллее, проданный за полцены. Мебель, проданная за четверть. Мамины серьги. Наши с Жюльеном обручальные кольца — его и моё, вместе, одним лотом, ювелиру на Золотой улице, который долго вертел их в пальцах и сказал: «Гравировка снижает цену, госпожа. Её придётся стачивать». Я сказала: «Стачивайте».

Два года я вставала в пять, ложилась в час, работала в трёх местах сразу, ела то, что не требовало ни денег, ни времени, и ни разу — ни разу — не позволила себе сесть и подумать о том, что случилось. Потому что если сесть и подумать — встать будет уже невозможно.

Теперь всё. Долгов нет.

Я стояла на Суконной и ждала.

И не чувствовала ничего. Только усталость. Огромную, тяжёлую, серую, как этот весенний день. Как будто два года я несла на спине мешок с камнями, а теперь сняла его — и обнаружила, что спина так и не разогнулась.

Я поправила шляпку. Застегнула верхнюю пуговицу пальто. И пошла устраиваться на работу.

* * *

«Корона» стояла на Королевской набережной, сороковой номер, там, где набережная делает плавный изгиб и с террасы видно и реку, и Мостовую площадь, и шпиль ратуши. Пять этажей светлого камня. Сто двенадцать номеров. Ресторан на сорок столов. Бальный зал. Зимний сад с пальмами в кадках, которые мы с Жюльеном выписывали с юга, и которые каждую зиму пытались умереть, и я каждую зиму их спасала.

Восемь лет я управляла «Короной». Жюльен был владельцем — вернее, совладельцем, вместе с двумя компаньонами, — и лицом. Он встречал гостей, он улыбался, он помнил, кто из графов предпочитает номер с видом на реку, а кто — на площадь, он умел рассказать анекдот так, что смеялась даже вдовствующая герцогиня Монфор, которая не смеялась, по слухам, с коронации. А я делала всё остальное.

Всё остальное — это бельё, кухня, счета, персонал, жалобы, протечки, поставщики, налоги, крысы в подвале, пьяный барон в двадцать третьем, сбежавший повар, сгоревший пирог на свадьбе, королевская инспекция, разбитое зеркало в бальном зале и ещё примерно десять тысяч вещей, о которых гости никогда не узнавали. Потому что я делала так, чтобы они не узнавали.

После смерти Жюльена его долю забрали кредиторы. Компаньоны продали «Корону» за три месяца. Новый владелец — торговое товарищество с длинным непонятным названием — уволил половину персонала, включая меня. Вежливо. С выходным пособием, которое ушло на проценты Лафиту за один месяц.

Теперь я шла туда снова. Потому что в «Короне» открылась вакансия. Старшая горничная. Я прочитала объявление в газете три дня назад и три дня не могла решиться. Старшая горничная — в гостинице, которой я управляла. Отвечать перед людьми, которых я когда-то нанимала.

Но это работа. Нормальная работа. С жалованьем, с комнатой при гостинице, с выходным раз в неделю. Восемь часов сна. Может быть.

Я вошла через служебный вход. По привычке. Потом спохватилась — старшая горничная тоже входит через служебный, так что всё правильно.

Внизу, у кастелянской, пахло крахмалом и лавандовой водой. Так же, как при мне. Я закрыла глаза на секунду. Вдохнула.

— Вам кого? — спросил чей-то голос.

Я открыла глаза. Передо мной стоял молодой человек в тёмном сюртуке, с напомаженными волосами и папкой под мышкой. Лицо незнакомое.

— Я по объявлению. Старшая горничная. Александра Вейн.

Молодой человек открыл папку. Пролистал. Остановился. Поднял на меня глаза — и я увидела, как в них что-то изменилось. Он узнал фамилию.

— Вейн. Вы… бывшая управляющая?

— Да.

— Ах, — он закрыл папку. — Видите ли, госпожа Вейн… место уже занято.

— Объявление вышло три дня назад.

— Его заняли вчера.

— Объявление висит у входа до сих пор. Я видела, когда проходила.

Молодой человек покраснел. Чуть-чуть. Ушами.

— Видите ли, — сказал он снова, и я поняла, что это его любимое выражение, и что он сейчас будет врать, — новое руководство… предпочитает не брать на работу бывших сотрудников прежнего… руководства. Чтобы избежать… неловкости.

— Чьей неловкости?

— Общей, — сказал молодой человек. И, подумав, добавил: — Я лично очень сожалею.

Я посмотрела на него. Спокойно. Тем взглядом, который за восемь лет в «Короне» отработала до совершенства, — взглядом, после которого пьяные бароны вспоминали, что они в общественном месте, а повара переставали швыряться сковородками.

Молодой человек сглотнул.

— Будьте так добры, — сказала я очень вежливо. — Передайте новому руководству, что пальмы в зимнем саду нужно поливать отстоянной водой. Не из водопровода. В водопроводе известь. Если поливать из водопровода, через месяц у них пожелтеют листья, а через два они умрут. Это южные пальмы, они стоили триста крон за кадку, и заменить их до осени не получится.

Молодой человек открыл рот.

— И в двадцать третьем номере, — продолжила я. — Подтекает радиатор. Внизу, у самого пола, под подоконником. Это не видно, если не знать. Но если не подтянуть муфту до конца капели, вода уйдёт в перекрытие и испортит потолок в бальном зале. Лепнину. Ей девяносто лет, — я поправила перчатку. — Всего доброго.

И вышла. Через служебный вход.

На набережной я остановилась. Облокотилась на парапет. Посмотрела на реку — серую, вспухшую от весенней воды, несущую ветки и льдины.

Я не плакала. Я не плачу. Я разучилась два года назад, на парадной лестнице «Короны», когда Жюльен вдруг остановился на середине пролёта, схватился за перила, сказал «Саша, мне что-то…» — и не договорил.

Я просто стояла и смотрела на реку.

Ладно. Есть ещё «Белый лебедь» на Торговой. Есть «Приют путника» у Северных ворот. Есть, в конце концов, меблированные комнаты вдовы Пуаре, где требуется экономка. Я буду ходить. Я найду. Я всегда нахожу.

Только сначала посплю. Немного. Хотя бы ночь. Восемь часов.

* * *

Письмо ждало меня дома.

«Дом» — это комната на четвёртом этаже доходного дома на Кривом переулке. Двенадцать квадратных шагов. Кровать, стол, стул, умывальник, сундук. Окно во двор-колодец, куда солнце заглядывает на сорок минут в день, с двух до двух сорока, если нет облаков. Я платила за неё две серебрушки в неделю и ни разу не опоздала.

Письмо лежало на полу под дверью. Его, видимо, просунули в щель.

Плотная бумага, кремовая, дорогая. Сургучная печать — тёмно-синяя, с оттиском, которого я не разобрала: что-то вроде двери или арки. Адрес написан мелким, ровным почерком с завитушками:

«Госпоже Александре Вейн, урождённой Сорель. Кривой переулок, 7, комната 14».

Урождённой Сорель.

Я не слышала этой фамилии лет пятнадцать. С тех пор как вышла замуж. Мама умерла, когда мне было двадцать; бабушка — ещё раньше. Сорели кончились на мне. Мне и в голову не приходило, что кто-то о них ещё помнит.

Обратный адрес: «Д. Вель, нотариус. Улица Трёх Лун, 2».

Улица Трёх Лун.

Я села на кровать. Не снимая пальто.

Я знала это название. Все в Лавье знали. Это была та улица, о которой рассказывают детям. Улица, которая появляется только перед теми, кому она нужна. Улица с лавкой, где продаются забытые вещи. Улица, которой, по мнению всех разумных людей, не существует.

Но месяц назад в газетах писали, что существует. Что её восстановили в земельном реестре. Что там поймали каких-то торговцев краденым лунным серебром. А потом, всю зиму, — что-то про пекарню, про пожар, про дракона, которого регистрировала Палата огненного надзора. Я читала эти заметки урывками, в перерывах между работой, и думала: какая чушь. Какая милая, бесполезная чушь. Драконы. Лавки забытых вещей.

А ещё — я помнила — бабушка рассказывала.

Бабушка Луиза Сорель. Маленькая, сухая, в чёрном кружевном чепце, с руками, которые никогда не лежали без дела. Она рассказывала мне на ночь, когда мне было лет шесть: «А наша прабабка, Жозефина, держала гостиницу. На улице Трёх Лун. Там двери открывались в разные места. Откроешь шкаф — а там море. Откроешь чулан — а там горы и снег. Гости приезжали из таких краёв, которых нет на картах. А Жозефина всех встречала, всех селила, всех кормила. И никто никогда не уходил недовольный».

«А почему мы там больше не живём?» — спрашивала я.

«Потому что двери закрылись, — говорила бабушка. — И гостиница уснула. А мы ушли. Спи, Сашенька».

Я считала это сказкой. Как и все в Лавье.

Я сломала печать.

«Уважаемая госпожа Вейн!

Сообщаю Вам, что в соответствии с завещанием Жозефины Сорель, составленным двести четырнадцать лет назад и хранящимся в особом фонде Земельной управы, Вы являетесь единственной ныне живущей наследницей по прямой линии и, следовательно, владелицей здания гостиницы «Три Луны» по адресу: улица Трёх Лун, дом 13, со всем имуществом, обязательствами и постояльцами.

Прошу Вас явиться для вступления в права наследства в любое удобное для Вас время. Улица Вас найдёт.

С уважением,

Д. Вель, нотариус».

«Со всем имуществом, обязательствами и постояльцами».

Я перечитала письмо трижды. Потом положила его на колени. Посмотрела в окно-колодец, где солнце уже ушло.

Гостиница.

Мне досталась гостиница.

Я ушла из «Короны» сегодня утром, и мне не дали даже места горничной. А вечером мне достаётся гостиница.

«Со всем имуществом, обязательствами и постояльцами».

Обязательствами.

Я знала, что значит это слово. Два года я знала, что значит это слово. Это слово означало: долги, которых ты не делала. Счета, которых ты не видела. Проценты, которые растут, пока ты спишь.

Я сложила письмо обратно в конверт. Убрала в сундук. Закрыла крышку.

Нет.

Нет. Хватит. Я не хочу гостиницу. Я хочу комнату. Маленькую, свою. Работу — нормальную, с жалованьем. Выходной раз в неделю. Восемь часов сна. Я хочу проснуться утром и не думать о том, сколько стоит бельё, протекает ли крыша и не сбежал ли повар. Я восемь лет думала об этом. А последние два года — о том, как не умереть с голоду. Хватит.

Я легла. Не раздеваясь. Закрыла глаза.

Не спалось.

Я лежала и смотрела в потолок. На трещину, которая шла от угла к лампе. Я знала эту трещину наизусть. Я знала, сколько в ней изгибов. Семь.

Обязательствами.

Жозефина Сорель всех встречала, всех селила, всех кормила. И никто никогда не уходил недовольный.

Двести четырнадцать лет.

«Улица Вас найдёт».

Я встала. Открыла сундук. Достала письмо. Перечитала ещё раз.

Потом достала чемодан.

* * *

Чемодан у меня был один. Большой, кожаный, с медными уголками. Мы купили его с Жюльеном в наше первое лето — на свадебное путешествие к морю, на юг, в Сен-Мор. Жюльен выбирал его в магазине полчаса, придирчиво, щёлкая замками, проверяя швы. Сказал: «Он нас переживёт, Саша». Чемодан пережил его. Сейчас он был потёртый, исцарапанный, углы облезли, одна застёжка держалась на честном слове. Я его не продала. Единственное, что не продала. Не потому, что жалко. Потому что за него дали бы две кроны, а купить новый стоило бы пять.

Я сложила вещи. Их было немного. Три платья — серое, тёмно-синее и чёрное. Бельё. Две пары туфель. Шаль. Расчёски, шпильки, зубной порошок. Шкатулку для рукоделия. Расходную книгу — толстую, в коленкоровом переплёте, куда я два года записывала каждый медяк. Расписку Лафита. Письмо.

Чемодан закрылся с первого раза. Даже застёжка.

Я спустилась вниз. Отдала ключ хозяйке, госпоже Гюро. Заплатила за неделю вперёд — на всякий случай, если придётся вернуться.

— Уезжаете, госпожа Вейн? — спросила госпожа Гюро.

— Ненадолго. Посмотреть на наследство. Это временно.

И вышла на улицу.

* * *

Я не знала, куда идти.

Улица Трёх Лун. Дом четырнадцать. Где это?

В газетах писали: «за аркой, у Медного квартала». Но я знала Медный квартал. Я заказывала там медные кастрюли для кухни «Короны». Там не было никакой арки, кроме арки над въездом в Медную улицу — обычной, кирпичной, с облезлой афишей цирка братьев Луэн, которую никто не снимал, кажется, лет двадцать.

Я дошла до Медной. Пешком, с чемоданом — на извозчика жалко было денег. Через весь город. Это заняло час. Чемодан оттягивал руку. Застёжка таки сломалась на полпути, и пришлось перевязать его шалью.

Арка была на месте. Кирпичная. С афишей.

Я остановилась перед ней. Поставила чемодан.

Афиша цирка братьев Луэн. «Только одну неделю! Летающие акробаты! Дрессированные медведи! Человек-змея!» Поверх кто-то наклеил полоску бумаги, от руки: «Не последняя неделя».

Я смотрела на эту афишу. На облупившуюся краску. На кирпичи.

Это стена. Просто стена. Никакой улицы.

Я так и знала.

Я так и знала, и мне было стыдно, что я поверила. Что я, взрослая женщина, тридцати шести лет, вдова, бывшая управляющая лучшей гостиницей Лавье, — поверила в сказку, которую бабушка рассказывала мне на ночь. Пошла через весь город с чемоданом, перевязанным шалью. К стене с цирковой афишей.

Я наклонилась за чемоданом.

И услышала, как где-то за стеной — далеко, тихо — хрипло кричит сорока.

Я выпрямилась.

Афиша была на месте. Кирпичи были на месте. Но в стене, ровно посередине, там, где у арки должен был быть проход, — был проход.

Я не видела, как он появился. Я просто посмотрела — а он есть. Как будто был всегда, а я не замечала. Узкий, сводчатый, тёмный. И в его конце — свет. Утренний. Серый, мягкий, весенний. И запах.

Хлеб. Свежий хлеб. И кофе. И что-то ещё — мокрая черепица, талая вода, дым из трубы.

Я взяла чемодан. И вошла.

* * *

Улица оказалась узкой, мощёной, кривой. Двенадцать домов по одной стороне — или около того, я не считала. Старые, разные, разноцветные: один — с синими ставнями, другой — с геранью в окнах, третий — с вывеской «Чайная», четвёртый — с огромной позолоченной вывеской «ПЕКАРНЯ ФЕРН» и очередью у крыльца. Очередь стояла вдоль белой линии, нарисованной на брусчатке. По одному. Аккуратно. Как будто кто-то её размечал.

На коньке крыши пекарни лежал дракон.

Я остановилась.

Это был настоящий дракон. Не барельеф, не флюгер, не вывеска. Живой, золотой, сияющий в утреннем свете так, что больно было смотреть. Величиной с хорошую карету. Свернувшийся вокруг трубы, как кот вокруг печки. Одно крыло свешивалось над вывеской, прикрывая её от капели. На голове у дракона сидела сорока.

Сорока посмотрела на меня. Чёрным круглым глазом. Оценивающе.

Дракон приоткрыл один глаз — огромный, рыжий, горящий — и тоже посмотрел на меня.

Я сказала себе: Александра. Ты не спала двое суток. Ты отдала последний долг. Тебе отказали в месте горничной. Ты прошла через весь город с чемоданом. У тебя галлюцинация. Это нормально. Это бывает от переутомления.

Дракон закрыл глаз. Сорока сказала хрипло, на всю улицу:

— Новенькая!

И улетела.

Я пошла дальше. Мимо очереди — люди в ней оборачивались на меня, но ничего не говорили. Мимо лавки с синей дверью и табличкой «Лавка забытых вещей. Оценка, покупка, продажа. Лорис». Мимо чайной, откуда выглянула полная пожилая женщина в чепце и уставилась на меня с откровенным, неприкрытым, жадным интересом. Мимо дома с медной табличкой «Мастер-артефактор. Лицензия Гильдии 1».

В конце улицы стояла гостиница.

Я узнала её сразу. Не потому, что видела раньше. Потому что больше ей здесь быть было негде.

Три этажа. Тёмный камень, почти чёрный от времени. Острая крыша с флюгером — три диска на шпиле, один над другим. Узкие высокие окна, заколоченные досками крест-накрест. Широкое крыльцо в пять ступеней. Дверь.

Зелёная.

Облупившаяся, выцветшая, цвета старого мха. С ручкой в виде лапы — звериной, когтистой, медной, позеленевшей. Лапа сжимала шар.

А над дверью, на старых ржавых крюках, висела вывеска.

Дубовая. Тёмная. С резным бордюром — переплетающиеся дороги, расходящиеся во все стороны, как лучи. В середине — позолоченные буквы:

«ГОСТИНИЦА ТРИ ЛУНЫ».

И под ними — три круга. Серебряный. Золотой. Чёрный.

Я поставила чемодан на брусчатку. Он накренился — сломанная застёжка — и я машинально поправила его ногой.

Долго стояла. Смотрела.

Окна заколочены. Крыльцо — в трещинах, на второй ступеньке нет куска камня. Водосток оторван и висит, раскачиваясь на ветру. На крыше не хватает черепицы — я насчитала одиннадцать дыр только с этой стороны. Флюгер покосился. Ставни на втором этаже — одна висит на одной петле.

Тридцать две комнаты, говорила бабушка. Или тридцать три. Она путалась.

Я посмотрела на письмо, которое держала в руке. «Со всем имуществом, обязательствами и постояльцами».

Посмотрела на дверь.

В голове само собой, помимо моей воли, начало складываться. Крыша — сорок крон минимум, если черепица местная. Водосток — пять. Крыльцо — восемь, если найти каменщика. Окна — снять доски, проверить рамы, наверняка сгнили, значит, по три кроны за окно, а окон тут… я посчитала… двадцать четыре на фасаде. Семьдесят две кроны. Только окна. Только фасад. Не заглядывая внутрь.

У меня было четыре кроны и шесть серебрушек. Всё. После Лафита.

Я услышала шаги за спиной. Двое. Лёгкие, быстрые — и ещё одни, ровные, чуть тяжелее. Остановились рядом.

Я обернулась.

Две женщины. Одна — молодая, рыжая, круглолицая, в веснушках, в белом фартуке, перепачканном мукой и с ней же на руках и даже на носу. Глаза — карие, тёплые, любопытные, сочувствующие. Другая — постарше, чуть моложе меня, может, лет тридцать. Тёмные волосы, строго убранные. Тёмное платье — простое, хорошо сшитое. Карандаш за ухом. Лицо — спокойное, внимательное. Глаза — серые, оценивающие. Так смотрят на вещь, прежде чем назвать цену.

Обе смотрели на меня. Потом — на гостиницу. Потом — снова на меня.

Я посмотрела на конверт в своей руке. «От нотариуса Д. Вель».

Потом подняла глаза на вывеску. На три луны. На зелёную дверь с медной лапой.

Потом — на них.

И сказала — очень спокойно, очень вежливо, тем голосом, которым говорят люди, исчерпавшие весь запас удивления на ближайшие десять лет:

— Только не говорите мне, что это опять наследство.

Женщины переглянулись.

Темноволосая посмотрела на меня. Долго. Профессионально.

— Хуже, — сказала она.

Я перевела взгляд на рыжую.

Рыжая смотрела на меня с каким-то странным выражением. Сочувствие. Веселье. И ещё что-то — как будто она видела во мне себя, полгода назад.

— Гораздо хуже, — сказала рыжая.

Я закрыла глаза.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Так меня учила мама. Когда хочется кричать — посчитай до пяти. Когда хочется плакать — посчитай до пяти. Когда хочется убить пьяного барона из двадцать третьего — посчитай до пяти, а потом вежливо попроси его покинуть гостиницу.

На «пяти» из-за зелёной двери раздался грохот.

Страшный. Оглушительный. Будто внутри, на всех трёх этажах разом, рухнуло всё, что могло рухнуть: шкафы, кровати, лестницы, люстры. И что-то ещё — что-то, чего я не могла опознать. Низкий, протяжный, рокочущий звук. Как прибой. Как шторм. Как ветер, который дует не отсюда.

Медная лапа на двери дрогнула. Шар в её когтях сам собой повернулся — на четверть оборота.

С вывески посыпалась пыль. Прямо мне на шляпку.

Где-то за спиной, в другом конце улицы, пронзительно закричала сорока. Что-то большое и золотое на крыше пекарни подняло голову.

Я открыла глаза. Очень медленно.

Посмотрела на дверь.

Потом на рыжую.

Рыжая кивнула на гостиницу. С таким видом, будто это всё объясняло.

— Видишь? — спросила она.

Я стряхнула пыль со шляпки. Аккуратно, двумя пальцами.

— Вижу. Ключ у вас есть?

Глава 2. Тридцать две комнаты

Ключ был у нотариуса. Нотариус жила в доме номер два. Нотариус уже шла к нам по улице.

Я ожидала увидеть кого-то вроде мэтра Бонифаса, который оформлял мне продажу дома на Липовой аллее: толстого, лысого, в бархатном жилете с цепочкой от часов, пахнущего табаком и сургучом. Или, раз уж «Д.», — какую-нибудь строгую даму средних лет в пенсне, с папкой и поджатыми губами.

Ко мне шла маленькая женщина с белыми волосами.

Совершенно белыми, гладко зачёсанными назад и собранными в тугой узел. Не седыми — именно белыми, как снег или как бумага. Тёмно-синее платье, строгое, старомодное, с высоким воротом. Шаль на плечах. Лицо — без возраста. Я не могла сказать, сколько ей. Пятьдесят? Семьдесят? Сто? Морщин почти не было, но глаза — светлые, прозрачные, как вода в колодце, — были очень старыми.

На груди у неё висел медальон. Серебряный, с крошечной дверью на крышке.

Она остановилась у крыльца. Посмотрела на меня. На чемодан, перевязанный шалью. На шляпку в пыли.

— Александра Сорель, — сказала она. Не спросила.

— Вейн, — поправила я. — По мужу. Сорель — по рождению.

— Сорель, — повторила она, будто не слышала поправки. — Вы похожи на Жозефину. Подбородок. И то, как вы стоите. Она тоже так стояла, когда считала в уме.

— Я не считаю в уме.

— Считаете. Крышу. Окна. Крыльцо. Я вижу.

Я промолчала. Потому что она была права. Я дошла до водостоков.

— Дария Вель, — представилась она. — Нотариус. Я вам писала.

— Я получила письмо.

— Вы пришли быстро, — она чуть заметно улыбнулась. — Обычно приходят через неделю. Или через месяц. Вера пришла через день. Лидия — через ночь, но она не по письму пришла, а выносила мусор. А вы — через три часа.

— У меня было свободное утро.

Рыжая за моей спиной издала странный звук — что-то среднее между смешком и всхлипом. Темноволосая промолчала, но я почувствовала, как она на меня смотрит. Внимательно. С интересом.

Дария Вель достала из кармана ключ.

Большой. Старый. Бронзовый, позеленевший, с бородкой сложной формы и кольцом, в которое было вплетено что-то вроде трёх кружков. Она держала его на раскрытой ладони, не протягивая.

— Прежде чем возьмёте, — сказала она, — должна предупредить. Как нотариус. Наследство можно принять. Можно отказаться. Если откажетесь — гостиница останется пустой. Как была. Ещё лет двадцать. Или сто. Пока не найдётся кто-то ещё. Если примете…

— Обязательства, — догадалась я. — Постояльцы.

— Да.

— Какие обязательства?

Дария Вель посмотрела на меня.

— Налог на землю — Улица не платит, по хартии. Долгов у гостиницы нет. Всё оплачено. Жозефина оставила её чистой, — пауза. — Обязательство одно. Принимать тех, кто приходит с дороги. Всех. Не выбирая.

— С какой дороги?

— С любой.

Я ждала продолжения. Продолжения не было.

— А постояльцы?

— Один. Он сам представится.

— Он живёт там? Сейчас? — я посмотрела на заколоченные окна. — Как?

— Хорошо живёт. Тихо. Платит исправно. Вы с ним поладите. Или нет, — она протянула мне ключ. — Берёте?

Я смотрела на ключ.