Цветные стекляшки под призмой калейдоскопа. Очерки исхода

Вместо пролога.

В век цифровой пластмассы и конвейерного масс-маркета от автора требуется не кокетство и заискивание перед публикой, а хирургическая оперативная точность.

Эта серия лишена попытки понравиться и графоманских соплей в угоду стенаниям масс. Это жесткий, хладнокровный автофикшн и нео-имажинизм XXI века. Препарирование реальности под линзой калейдоскопа личных переживаний, где каждый цветной осколок чужого безумия, боли и своевременного побега своим острием нарочито попадает прямо в сердце, шрамируя его замысловатыми геометрическими узорами. Закон "выедания" предметного мира против суррогатной любви. Приземляющий натурализм против иллюзий. Здесь нет жертв. Здесь только леденящий протокол жизни, способный обогатить легкие кислородом свободы через принятие и честное признание самому себе: "Да, это я".

Мы начинаем исход.

Поэтическая преамбула.

Глава 1. Когда ищешь убежище

Иногда люди — это не люди, не человеки, не объекты, а особенный способ бегства. Иногда люди — это спасательный круг, канат, трос, анальгетик. И даже не сами люди, а их образ, их особенность проявления отношения, которая не делится на бесконечные дроби или на ноль.

К тебе повернулись лицом, а не задом, а ты уже успел подумать, что тебя уважают. Тебе улыбнулись — симпатизируют. Тебе доброе слово сказали — ценят. Приобняли — любят. И ты сбегаешь в это, прячешься как в убежище, думаешь, что ты «в домике», в панцире, в безопасности. Можно открыться, вывернуть душу наизнанку, обнажить себя от макушки до кончиков пальцев на ногах. Всё, теперь можно успокоиться, расслабиться, довериться.

И вдруг тебе сообщают: «Мне нужно подумать, какое для тебя место в моей жизни». И тут в глубине души диспетчерский синтетический голос: «Уступайте места пожилым людям, пассажирам с детьми и беременным женщинам. А лучше выйдите из вагона, делать вам тут нечего». Мест нет! Ни сидячих, ни стоячих, ни под сидениями. Спасательный круг сдулся со свистом, канат порвался, трос феерично лопнул.

Глава 2. Академизм наива

Мы шли по улице, едва опомнившейся от былых холодов, — вроде апрель, и я взахлёб рассказывала про живопись. Манифестически трактовала наив.

Непосредственная простота образов, по-детски въедливая детализация сюжета повседневности, яркие краски. В наиве отсутствует академичность. Никаких канонов — никаких границ, словно на листе из-под фломастера в руке ребёнка.

Наив и примитивизм — братья-близнецы или случайные двойники? Примитивизм в искусстве продиктован осознанным отречением от академических канонов, с полным пониманием оных. Это сознательная имитация простоты, прием или средство выражения глубинного замысла.

Наивность и примитив — две грани врожденной глупости или решение? Наивность — это непосредственное восприятие мира и себя через призму отсутствия опыта, ведущее к неспособности адекватно оценивать ситуацию. Она выражается в доверчивости, простодушии, открытости. Ну и что? Разве плохо быть простым и открытым человеком? Риторичность этого вопроса зашкаливает, как стрелка на максимальном значении манометра при резком скачке давления в трубопроводе.

Помните пословицу: «простота — хуже воровства»? Всё главное — всегда в намерении. Потому что намерение — это осознанное планирование действий. Примитив, несмотря на свою имитацию простоты, — это осознанное намерение. Простой элемент для создания сложных, многослойных структур. Его использование — это решение. Это не из серии «обманываться рад». Это свойство, извлеченное из мудрости, где основной нарратив простоты нежно укутан пеленой гениальности.

Я заключаю: наивность — это глупость. Наив — это глупо. Его пустота бессмысленна и беспощадна, как русский бунт.

Первые солнечные лучи, ничуть не наигранные, обдавали жаром, а ветер, посвистывая в раковинах ушей, смело трепал локоны. Мы шли. И я на полном серьезе вещала про наив.

Кто, если не я? Сама устойчиво пребывая в нем, слишком хорошо разбираюсь в предмете. Не претендуя на экспертность, но сознавая: мы знакомы близко, на «ты» долгие годы.

Глава 3. По ушедшему

Шторм ночной густоты накрыл улицы и распахнул форточки моих мыслей. Вся лирика и философия бойкой волной захлестнули сознание. На часах 2:34. Сон выжжен. Я застыла в монументальной прозе, прислушиваясь к звукам внутреннего голоса. Они вопят: «Иди спать! Тебя ждет новый день, и сам по себе он дурным не станет!».

Машинальный, но уже традиционный вход в соцсети возвращает меня на Землю. Машинальное пролистывание ленты отвлекает от бесперебойного производственного конвейера мыслей и поиска смыслов.

Люблю я эти ностальгические посты об ушедшей лучшей жизни. Их содержание так манёвренно закольцовывает самую обыкновенную человеческую боль. И тяжелым катком кроваво проезжается по незажившим ранам человеческих душ. Лейтмотив прост и построен на антитезах: «Скоро начнутся мультики по телеку! — А я их больше не смотрю», или «А ты выйдешь погулять? — Уже не выйду», или «Можно мне жвачку по рублю? — А их перестали продавать», или «Наконец-то домой поеду — Мой дом остался лишь в памяти» и тому подобные сопли.

Шквал слезливых комментариев напрочь смыл ночную апатию, вызванную полетом фантазии сквозь штормовое ночное небо. Ну вот, прилетели. Хоть платочки всем раздавай, гладь по головке и нежно уговаривай: «Всё у тебя будет хорошо, но не сразу» или «Не плачь. Возьми себя в руки, тряпка!». Я так и сделала, написав в комментариях, мол, — ну ребят, ваш невротический прием засчитан. Но зачем плодить боль в мир, где её и так с лихвой? Здесь вообще-то есть люди, которые разбирают её по косточкам, а вы своей мишуры накидываете. Не новый год, знаете ли.

А между прочим, я тоже иногда буквально ноздрями чувствую запах глазуньи, разжаренной на раскаленном сливочном масле. Так готовила моя бабушка Валентина Егоровна. Из задворок памяти всплыли ощущения ускользнувшего вечера. Пламенное зарево закатного светила яркой акварелью заливало влажное полотно холодного полупрозрачного небосклона, словно расползающееся пятно от пролитого ягодного морса на несвежей тканевой скатерти. Мой взор устремлен прямо туда, словно внутрь этой природной текстуры. На фоне этой грандиозной инсталляции естества высотные дома кажутся мелкими и хрупкими, а все воспоминания — мелочными и растворенными в небытии.

На местах боли люди привыкли ставить флажки, как отметки на карте боевых действий: захвачено, побеждено, взято в плен. И горделиво нести потом кипу этих стягов через весь горизонт событий, как доказательство своей непобедимости или как оправдание своей сломленности. А зачем воевать? Невозможно выиграть битву с прошлым. Найти повод поныться и пожалеть себя можно и в настоящем. И незачем далеко ходить, блуждая по задворкам памяти, отыскивая ощущения ускользнувших дней и вечеров.

Тьфу ты! Я навела горячий кофе и выглянула в окно с желанием окунуться в густоту тьмы. В небесной глубине со звоном хрустальных колокольчиков перемигивались мириады звёзд. А густота тьмы таяла под медленным напором восходившего свечения с Востока. Мерцание блекло. Напиток в моей чашке остывал и заканчивался. Как остывают воспоминания, обращаясь в теплую ностальгию.

Бодрящий кофе с утра способствовал крепкому сну.

Глава 4. Стервятники (как плотоядная мошкара)

Любая призма, через которую мы зреем на мир, — заблуждение.

Что важнее: знать наверняка то, в чем мы заблуждаемся, или осознавать природу собственного взгляда на это?

Я вспоминаю эпизоды из детства. Мой отчий дом располагался на берегу речушки, поэтому мухи и мошки были частыми, но незваными гостями. А порой даже ненавистными. У моей маменьки был целый арсенал средств для борьбы с ними: липкие ленты, мухобойки всех мастей и последних слов техники, фумигаторы и кот, неплохо охотившийся на насекомых. Но этого всегда было недостаточно. Посему для меня часто находилось дельце — оплачиваемое и с полным соцпакетом. Дело было нехитрое — лупить мух хлопушкой и собирать их тушки в баночку для отчётности. Одна штука — строго один рубль. Работенка была увлекательная и азартная. Она объединяла в себе приятное с полезным. Мухи часто доставали меня, особенно по ночам и утром. Сварливое, въедливое жужжание резало слух и раздражало. Но еще больше раздражали их щекотливые настойчивые променады по моему телу. Каждая нервная клетка моего детского организма вопила и тряслась в истерике, что нередко вызывало судороги. Но эти назойливые двукрылые не сдавались и начинали издевательски подкрадываться к носу, глазам, губам Иной раз в порыве бешенства и желании прихлопнуть их, я так сильно шлепала себя по лицу, что на лице оставался след моей же пятерни оттенка спелого персика.

Все мы точно знаем, на что слетаются мухи! Правильно. В случае с человеком мух привлекает углекислый газ, тепло, пот и ороговевшие кожные частицы. Поэтому шутки про фекалии не будет, хоть и не человеком единым сыта муха.

Знаете такое выражение: «Не можешь изменить ситуацию – измени отношение к ней»? Тогда я этого не знала, но о чем-то таком догадывалась, чай не дура. Настолько меня морально истощила эта вражда с мухами. И я твердо решила — пора забить большой и толстый топор этой войны. Пусть ползают, если им надо. И через определенное время стоических тренировок терпения и принятия я привыкла и приняла, как бы тавтологически это ни звучало. А еще спустя какое-то время мне даже стало нравиться.

Но угол воззрения на этих существ разительно меняется, когда сталкиваешься и с иными представителями вида.

Каждый в жизни каким-нибудь приятным, нежарким вечером встречал рой надоедливой кровососущей мошкары. Эта жужжащая, суетливая толпа моментально распознает феромоны живого и теплого существа и заполняет все пространство. Конечно, с целью поживиться свежей гемолимфой.

А ещё есть плотоядные мошки. Вдоволь нажравшись падальной плоти, они переходят на нектары. Словно надевают монокли, воскресные сюртуки и идут в игральный дом испить игристого. А у самих в брюхах еще трупное мясо не переварилось.

Зреют мухи на мир сквозь тысячи крошечных микролинз, которые образуют мозаичную картину мира. У этих мелких насекомых невероятно большой обзор, они видят все буквально вокруг себя, все замечают. Но разглядеть объект в упор не способны - теряют фокус. Мозг мухи направлен на пространственное представление о мире, поэтому им абсолютно до всего есть дело. Особенно когда оно их не касается.

В естественной среде обитания прошел сквозь рой, руками отмахался, из ноздрей вычихнул, изо рта сплюнул и пошел себе дальше — пока теплится организм. От людского мошковидного роя отбиться сложнее. Без вазелина во все щели норовят затулиться. Все раны обследуют – где бы личинки свои плотоядные припрятать, где бы присосаться, где бы гнильцу разнюхать, да насладиться свежатиной.

А встречаются еще среди любопытной сетевой массовки мелкие падальщики — стервятники.

Как и в природе, они не способны на честную борьбу или охоту. Всё, что им остаётся — ждать, когда они смогут доклевать и додрать обездвиженную, бездыханную «добычу», которая уже не может оказывать сопротивление. Но на всякий случай они сбиваются в стайки для поиска пищи. А что? Вместе веселее. И безопаснее.

Иногда «добыча» — пока в ней ещё теплится жизнь, а процесс разложения только запущен — успевает понаблюдать за пиршеством, где главный десерт — она сама.

И всё же мир идеально сбалансирован. Стервятники выполняют важную функцию, можно сказать — санитарную. Они обладают невероятным количеством едкой кислоты и желчи, поэтому никакая токсичность их не проймет. Как говорится, зараза к заразе не пристанет. Стервятники являются хранителями токсичности. А раз у них она прибывает — значит, где-то убывает.

Но это всё — лирика.

Правда в том, что сравнивать людскую сущность с природой животных, птиц или насекомых — несправедливо, признаю и каюсь. Человек с его современными взглядами на мир — едва ли венец природы! Впрочем, возможно, это моё заблуждение.

Тяжело жить и вдыхать чарующие ароматы жизни, всё время ожидая удара под дых, подвоха, предательства. Тяжело жить, неустанно жалея себя. Невозможно полноценно сосуществовать с собственной озлобленностью, которая тихонько стоит за спиной, то и дело закрывает человеку глаза ладошками и ехидно вопрошает: «Угадай, кто?»

Глава 5. Место уместности

Глава 5. Место уместности