Цветные стекляшки под призмой калейдоскопа. Очерки исхода
- -
- 100%
- +
— Не очень. Пару раз в год. Гуляю.
— Кого-то ждёте?
— Себя ищу.
— Грустно. Потерялись? — строго посмотрел он, сведя брови.
— Похоже на то. Между эпохами…
— Обычное дело. Тяжело привыкать к этой?
— Да, не в своей тарелке, знаете ли, — иронично ответила я.
— Ну-ну, я вас уверяю, этой эпохе тоже нужен голос, он должен продолжаться, — Владимир утешительно похлопал меня по плечу. — Смотрите, видите, кто-то поставил табличку со стихотворением Есенина?
У подножия памятника действительно стояла табличка с напечатанными строками.
— Да, вижу.
— Известнейшее. Не так ли? А как много его работ так и не стали известными. Не увидели свет. — Мужчина снова посмотрел в небо, задумавшись на мгновение. Я тоже перевела туда взгляд. А рукой полезла в карман за сигаретой.
— Вы не против… — не успела задать вопрос я.
— Курите! — утвердил он.
— Разрешите я вам почитаю?
— Читайте! — утвердила я.
Владимир с упоением, глядя мне прямо в лицо, начал читать стихи. Одно за другим. Делая между ними небольшие паузы, в которые вставлял пояснительные репризы: «Это тоже неизвестное, скорее всего, вы его нигде больше не услышите» или «А это нигде не печатали». Я слушала с должным упоением и, вероятно, с глупейшей улыбкой, едва сдерживая слёзы радости.
— А ваши стихи? Почитайте ваши, — решительно потребовала я.
— А как вы угадали? — спросил он.
— Так же, как и вы угадали, — рассмеявшись, ответила я.
— Ах да, это чёртов пиджак сдал меня с потрохами?
Мой новый знакомый читал мне уже свои стихи. Которые звучали очень знакомо, слегка щекоча что-то в глубине грудной клетки. Я никогда не слышала, чтобы так читали стихи. Грубые слоги и звуки так мягко обволакивал воздух его выдохов, что голос казался бесконечным, как морской горизонт. Он читал снова и снова, иногда переходя на шёпот, словно посвящая меня в какие-то тайны. Мои мысли путались с эмоциями, и я с трудом верила, что всё это происходит в реальной жизни.
— Я не буду настаивать, чтобы и вы мне почитали. Я уверен, вы ещё напишетесь и начитаетесь. Мне больше хочется с вами поговорить, если не возражаете? — смущённо произнёс Владимир.
— Да, конечно, мне очень интересно, — согласилась я.
— Тогда, может, вы будете не против пройтись? — Владимир деликатно взял меня под руку, а другой рукой указал вперёд, в сторону храма. — Знаете, у меня уже взрослый сын. Взрослые внуки. Но все они как-то не проявляют интереса к литературе. Моя молодость уже покинула меня, как и многие мои товарищи. Оттого, очевидно, и нехватка в общении. Я вас не задерживаю?
— Ну что вы? Я рада пообщаться с вами. Особенно о литературе. У меня тоже нехватка.
Так мы медленно шли к центральному выходу. Только в процессе нашего шествия я вдруг поняла, что мой спутник действительно очень стар, несмотря на выправку, голос и мимику. Его шаги были мелкими и наделены невероятной тяжестью и скрипом в коленях. Взять меня под руку — это не жест внимания, теперь я ощущала это как необходимость в опоре при ходьбе.
Владимир рассказал мне немного о своей семье, открыл тайну своего возраста (оказалось, ему восемьдесят семь лет), говорил о поэзии «своего века», что напрямую пересекалось с моим восприятием «моей эпохи».
Пока мы говорили, казалось, что петля времени, в которой я ощущала себя долгие годы, затянулась так плотно, что лопнула, не выдержав этого напряжения.
— Василиса, что вы увидели, когда вышли на аллею и обнаружили там меня? Что подумали? — хитро поинтересовался Владимир.
— Я увидела контраст. Отражение. Только не зеркальное, а от серой глыбы. Это был контраст живого монумента и каменного, где живое превалирует.
— Почему?
— Потому что у живого есть рука из кармана старого пальто, теплом которой можно поделиться. Потому что у живого есть голос, который читает стихи, а не табличка с распечатанными буквами, разбухшая от дождей.
— Не потеряйте эту способность, Василиса. Фиксировать образ. Это редкость. Уж я-то знаю, — с этими словами Владимир остановил меня у ворот и грустно посмотрел мне в глаза, взявшись обеими руками за мои плечи. — Многие полагают, что литература — это способ зафиксировать и передать информацию. Это не так, моя дорогая. Это орган. Функционирующий орган. Живой, пульсирующий. Его задача — улавливать образ и фиксировать его. А образ уже передаёт информацию. Я спросил у вас, что вы увидели, понимаете? Я — старик, но вы не увидели дряхлого деда, вы уловили суть. Берегите это. И никому не отдавайте. Обещаете?
Я почувствовала, как этот монолог что-то перевернул во мне. Или, точнее сказать, вычеркнул. Я посмотрела на собеседника, но слов не нашла. И в этот раз я молча кивнула.
— Я был рад встрече с вами. Извините за моё занудство, это годы сделали меня таким, — он улыбнулся дрожащими губами. Я заметила, как он старательно напрягал челюсть, чтобы скрыть это. — Вы мне напоминаете одного человека. И рад был повидаться с ним в вашем лице. До свидания.
На этот раз он протянул мне свою тёплую руку. Я пожала её. И медленно направилась к выходу, перебирая всё произошедшее. Выйдя за кованые ворота Ваганьковского кладбища, я вдруг почувствовала одиночество и желание поблагодарить Владимира. Я обернулась. Но Владимира уже не было.
Я выдохнула. Почувствовав дуновение осеннего влажного ветра, я подняла ворот своего полупальто. И задумалась, глядя ввысь, где уходящий день оставил розовые мазки заходящего солнца, отдаваясь во власть сгущающихся сумерек. Я смотрела куда-то далеко, приподняв лицо к небу и опустив руки в карманы. Думаю, я простояла так не менее пятнадцати минут, поймав себя на мысли, что полностью повторяю монументальность позы Владимира, с которой и началось наше знакомство.
Приехала я в общежитие уже затемно. Мои соседки с любопытством начали расспрашивать:
— Ну что на этот раз? Встретила кого?
— Да. Владимира.
— Какого ещё Владимира?
— Восьмидесятисемилетнего.
Глава 7. Странные
Часть 1
«Привет, меня зовут Василиса, и я недолюбливаю собак», — такими словами я начну новую главу моего цикла, а вы сядете на стульчик, образуя окружность, и будете внимательно слушать и иногда неодобрительно кивать. Но помните — в этом «анонимном клубе» очередь дойдёт и до вас.
Итак, я недолюбливаю собак… Когда я говорю это кому-либо, то происходит подобный диалог:
— Как так? Как можно не любить собак? — широко раскрыв веки и слегка выпучив глазные яблоки из орбит, спрашивают меня.
— Так сложилось исторически, — стойко держу удар я.
— Нет, ну почему? Должна же быть причина! — не унимаются эти некто.
— Например? — требую конкретики я.
— Ну, когда мне что-то не нравится, то не нравится почему-то. Например, форма, цвет, запах, вкус…
— Хорошо. Я не люблю собак, потому что мне не нравится их форма, цвет, запах и вкус.
Конечно, объективно говоря, всё не совсем так. Я хорошо отношусь к братьям нашим меньшим. Мне нравятся собаки. Я никогда их не обижу и всегда постараюсь помочь, если животное оказалось в беде. Всегда готова разделить свой скромный перекус с любым бродячим псом, приласкать или найти дружелюбные слова. Просто я их не завожу. Тут уж извините, я — глубоко травмированный человек, неоднократно пострадавший от действий этих животных.
В раннем детстве, в мой день рождения меня чуть не разорвал соседский огромный пёс, внезапно сорвавшийся с цепи. Чуть позже на улице, по пути в школу на меня агрессивно накинулась чья-то собака. Спустя какое-то время, когда, по воле судьбы, я с мамой жила в Рязани у своей тётки, меня терроризировал взрослый доберман, доводя моё детское существо до крайнего исступления. Да что там — несколько лет назад на моей ягодице сомкнула пасть уличная собака, оставив на поверхности кожи необычайный космический узор. Конечно, это не посеяло во мне ненависти к животным, но определенную настороженность оставило. И я не вижу в этом ничего ненормального, а тем более того, за что следует оправдываться. Если поддаться процессу саморефлексии, то с уверенностью могу сказать, что нечто подобное выработалось и в отношении многих людей.
Сейчас мне кажется, что я была довольно нелюдимым и интровертным ребёнком с ярко выраженной стеснительностью. В детский садик я любила ходить, но мало с кем там общалась или дружила. Или со мной мало кто общался и дружил? Риторический вопрос для нового витка рефлексии. По существу, теперь это не имеет никакого значения, но я вспомнила забавный случай, способный откупорить заслон ответа на мой риторический вопрос.
В моей группе детского сада была девочка. Назовём её Уля. Маленькая, с каштановыми вьющимися волосами, локоны которых обрамляли круглое фарфоровое личико. У неё были крупные голубые глаза, а веки щедро усыпаны длинными тёмными ресницами, рисовавшие на её лице томный, но выразительный взгляд. Она была похожа на хорошенькую куколку. Всегда очень красиво одета. И мне очень хотелось с ней дружить. В детстве жизнь ещё не внедряет условности по отношению к людям по их социальному статусу, в данном случае – по положению в обществе родителей. Тогда о классовой разобщённости я ничего не знала.
Однажды воспитательница предупредила, что у Ули скоро день рождения. Я решила, что это идеальный способ завести с ней дружбу, вручив какой-нибудь милый подарок. Этим я озадачила свою маму. В результате поисков мы битый час ходили по местному рынку, подбирая «милый презент». Вдруг мне на глаза попадается нечто. Нечто симпатичное и необыкновенное — мягкий, словно кашемир, кипенно-белый носовой платочек с изображёнными на нём крупными, ярко-жёлтыми розами. Прелесть же!
Это сокровище я приношу в детский сад и с торжественным видом, практически при всех вручаю имениннице. Я ждала если не восторга, то хотя бы тёплой улыбки, с кротким дружелюбным «спасибо». Однако вместо этого получила ядовитое: «Фу, что это?» — и жёлтые розы полетели мне в лицо.
Помню, что только дома я позволила себе расплакаться. Я испытывала некое чувство вины за свою недальновидность в выборе подарка, раз он её оскорбил. Сейчас я понимаю, что это действительно был странный подарок и дарить его не следовало — по крайней мере, предварительно хорошенечко не высморкавшись в него.
Но на деле я уговорила маму купить что-то на замену, чтобы реабилитироваться. Мама купила набор цветных ручек. Когда я пришла с ними в сад, я поняла, что сомневаюсь, стоит ли вручать их этой капризной девчонке. Решение моей дилеммы пришло само собой: я посмотрела на Улю, которую окружали девочки, отвешивающие завистливые дифирамбы её нежному платьицу и сияющей короне-тиаре на её голове. Тогда я и сказала себе: «Какого чёрта? Дарёному коню в зубы не смотрят!», и оставила ручки себе. Я весь день рисовала.
Более у меня не возникало желания подружиться с этой девочкой, её натура уже тогда стала для меня очевидной и предельно понятной. И здесь, конечно, нет очернительного пафоса о том, что она — плохой человек. Она — другой человек, из другой среды.
Финальным подтверждением этого стало событие, когда в детский сад пригласили фотографа для портретной съёмки каждого воспитанника. Уля была в симпатичном золотом платье и с пышным бантом размером с её маленькую хрупкую головку. А я была в платье болотистого цвета, с изображением ежей, усердно тянущих на своих шипованных спинках яблоки. Кармашек моего платья был неизлечимо надорван: накануне я, с тем же усердием, что и ежи, запихивала в него большое садовое яблоко. Для фото меня переодели в одежду Ули. Было противно. Ненавижу эту фотографию.
Двумя годами позже в нашу детсадовскую группу перевели новенькую. Рослую девочку с хитрым прищуром. Её кучерявые волосы всегда были туго сплетены в две озорные косички, торчащие в разные стороны. Она обычно находилась в двух состояниях: либо бурчала себе что-то под нос, либо задорно смеялась так, что на игровой площадке оборачивались все. Её не одевали в платья принцессы, чаще всего это были трикотажные или вязаные сарафаны, иногда костюмчики с растянутыми карманами, в которых, держу пари, всегда находилось что-нибудь интересное: косточки от абрикосов, пара погнутых скрепок или кусочки липкой ленты, а может быть даже сухая собачья какашка.
Но и с этой девочкой дружбы не задалось. В один из осенних дней при прогулке на территории учреждения я сидела на бортике песочницы и самозабвенно плела одеяло из опавших осенних листьев. Я не помню, насколько хорошо шла моя работа, но помню, что девчонка с двумя косичками налетела как ураган на моё изобретение и вихрем изорвала его в хлам. Недолго думая, я побежала за ней. Нарезав несколько кругов друг за другом, я настигла её и быстрым взмахом ноги отвесила ей пинок. Она упала. А я была отомщена. Через пару дней воспитательница сообщила, что у неё перелом ноги. Не было никаких разборок и скандалов между родителями, не было жалоб. Девочку звали Лиля.
Впоследствии мы крепко дружили с Лилей более двадцати пяти лет.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.