- -
- 100%
- +
Все сноски сделаны автором книги
© Василий Лактионов, текст, 2024
© Анна Петрова, обложка, 2024
I. Семейно-философский вердикт
Печальные телеграммы приносят в наши дома всегда неожиданно-внезапно, и всегда они застигают человека врасплох, бьют обухом по голове безжалостно больно, наповал. В тяжкие, скорбные минуты остаться наедине с постигшим горем – невыносимое, мучительное испытание. Душевное спасение, утешительная поддержка приходят на выручку в таких случаях только от родных, верных друзей и любимых.
В тот мартовский будничный день, по полудни, почтальонша вручила Дмитрию Лобову под роспись, наряду с официальными журналистскими пакетами из Москвы и Якутска, небольшой, сложенный надвое листок-телеграмму, где с предельной словесной краткостью сообщалось: «Умер отец (тчк), телеграфируй своём приезде (тчк) Валя». Опечаленный известием сестры, он тут же набрал телефонный номер своей квартиры.
– Галка, что будем делать, отец помер… Телеграмма от Вали пришла. Лететь, не лететь – не знаю. – Явно расстроенный, Лобов в эти минуты искал у супруги и совета, и помощи.
– Когда похороны? – спросила Галина.
– Об этом не сообщает, всё как-то неопределённо.
– Обычно хоронят на третий день. Если вылетишь сегодня – успеешь, – сказала жена, всегда спокойно-рассудительная. – Что случилось, вроде четыре года назад, когда мы гостили, он крепким был, не болел.
– Может, болел, да не говорил.
С наступлением ранней зимней темноты, уладив наскоро свои неотложные редакционные дела, попрощавшись с детьми и Галиной, он сумел в конце короткого светового якутского дня вылететь из Сангар. А утром следующего дня – из Якутска в Восточный Казахстан, родной Усть-Каменск. Там когда-то прошли отроческие, потом юношеские годы, и теперь его ждали родные, а в гробу лежал отец.
Подумать только, как стремительно быстро, куда-то в прошлое, улетело то невозвратное время, когда он, девятилетний мальчишка, вместе с родителями, старшей сестрой Валей навсегда покинул насиженное отцовское родовое гнездо. В том краю, в далёкой дали, в трёхстах километрах от Усть-Каменска, и сегодня, наверное, стоит в Московке побелённый небольшой саманный дом – с сенцами, переходящими налево, сразу от входа, в хлев; стеснённой прихожей, русской печкой-лежанкой, расположенной почти у порога большой (по детским восприятиям) просторной комнаты. Когда-то по левой её стороне были притулены к стене железная скрипучая кровать, ближе, вплотную к печке, два из обструганных досок топчана. Едва ли не посередине жилища, недалеко от окон, стоял сбитый из толстых досок обеденный стол человек на десять-двенадцать, а по его бокам – две широченные, неподъёмные лавки. Справа от входа, между двумя большеобъёмными сундуками, обрамлёнными тонким, ажурным листовым железом, висел на стене синенький, стародавней работы двустворчатый посудный шкаф. Возле входной двери была прибита с самодельными крючьями большая, метра в полтора доска-вешалка, а над ней нависала полка для головных уборов.
В этом доме в крепкой, сытой крестьянской семье Афанасия и Марии (в девичестве Руденко) друг за дружкой, с разрывом в два-три года, родились шестеро детей. Последним, через три года вслед за Валей, в октябре сорок первого-военного, из материнского гнезда вылупился Дмитрий. Бывало, вспоминая деревенскую жизнь, он перво-наперво почему-то отмечал опрятную ухоженность внутри родной избушки-мазанки. И всякому, кто приходил к Лобовым позычить соли или спичек, в глаза бросалась не скромная, аскетичная обстановка, а в первую очередь чистенькие, вручную сшитые и вышитые цветочными нитками мулине, слегка подкрашенные синькой оконные и дверные, до полу, занавески. Своей всегдашней чистотой выделялись и выскобленные кухонным ножом стол, скамьи, никогда не знавшие клеёнок, скатертей или защитных накидок.
В красном правом углу, как издревле заведено у православных христиан, висела любовно окаймлённая вышитым рушником икона с лампадой; оттуда благодатно и неусыпно смотрела на домочадцев и на каждого приходящего Святая Богородица. Вся семья Лобовых почитала Богородицу и этот передний угол. Ведь в недавнем прошлом, входя в комнату, христианин изначально обязательно крестился перед образами и кланялся Богу, только после этого здоровался с хозяевами. И благоверная Мария всегда старалась соблюдать молебные дни; особенно в лихолетние военные годы по вечерам она молила Бога уберечь от вражьей пули единоверного Афанасия.
Афанасий Григорьевич слыл в Московке далеко не последним хозяйственником, у него, коснись, всегда находилась горстка курительной махорки, которую он сам рубил-строгал острым ножом-секачом из выращенного на своём огороде листового душистого табака. В хлеве у Лобовых зимой и летом визжали свиньи, мычала корова, кудахтали куры, гоготали гуси. От самого дома, к рыбной реке, уходили длинные ухоженные овощные грядки, зелёной буйной ботвой росла картошка, в междурядье которой под два метра возвышались то там, то сям солнечные круги подсолнухов, да лохматые початки кукурузы.
Марию Степановну сельчане знали как чистюлю, искусную, хлебосольную стряпуху-домохозяйку. С утра и до вечерней зорьки колотилась она без устали по бесконечным домашним делам: то варила, то штопала своим сорванцам одежду, то месила опару на хлеб, то кормила животину, то выгоняла ранним утром корову на пастбище. Выкроив час-другой от неотложных хлопот, садилась за американскую, чудом сохранившуюся от бабушки швейную машинку «Зингер», чтобы пошить новое или перешить что-нибудь из поношенной одежонки младшим…
«Лобовы небось давно в сборе. Отец всех созвал напоследок», – подумал Дмитрий, предваряя скорбную встречу с родными. Эта встреча, понятное дело, не сулила никому никакой радости, она станет для них лишь встречей-свиданием по печальному поводу. «Они давно там, у изголовья», – подытожил он свои навязчивые похоронные мысли. Николаю, Петру и Валентине не надо, как ему, тащиться к гробу отца за тысячи километров на перекладных. Все они живут семьями в том же Усть-Каменске, только в разных его концах. Не из-за тридевяти земель, из-под Новосибирска, приедет его любимая сестра Тоня. А самый старший, сорокапятилетний брат Иван явится из казахстанского южного Талды-Кургана.
Сейчас беспокоило одно: успеет ли к погребению? По его прикиду выходило: времени на всё про всё в обрез, в притирку. Хорошо, что вчерашние вопросы по внутренним Якутским авиалиниям разрешились для него очень удачно, помогли налаженные годами дружеские связи с авиадиспетчерами: последним рейсом его всё-таки вывезли на Ан-2 из Сангара.
Для северян из отдалённых приполярных районов выбраться на «материк», в центр Союза, в то советское время было непросто. Часто подводила погода, особенно зимой, когда туманные морозы неделями зашкаливали за минус пятьдесят. В такие аномальные дни в аэропортах скапливалось большое количество пассажиров (многим приходилось коротать длинные ночи на подоконниках, цементном полу); маломестные Ан-2 не успевали за короткие зимние дни при хорошей лётной погоде вывезти всех желающих в пункты назначения, люди сутками ждали своего очередного рейса.
Мало кто знает, но в бескрайней Якутии, равной по площади огромной экваториальной Индии, другого пассажирского транспорта в 70-е годы прошлого века, кроме авиации, не было. В некоторые «глухие» районы можно было добраться только самолётом или вертолётом. Правда, по зимнику (замёрзшим ледовым рекам) и по заснеженной тайге в отдалённые селения караванами ходили гружёные «ЗиЛы», чешские «Татры», белорусские «Мазы»; водители доставляли туда продукты, горючее, строительные материалы, как говорили тогда – народно-хозяйственные грузы. Жителям Сангар с транспортом повезло больше других якутских поселений в силу географического расположения: первопоселенцы-геологи в 1928 году удачно разбили свои палатки на возвышенном правом берегу Лены, где нашли богатое месторождение угля. Сангарчане впоследствии с большим комфортом и беспрепятственно добирались в летние дни до Якутска и обратно на быстроходных «Ракетах». Эти стремительные пассажирские лайнеры на подводных крыльях, преодолевая 350 километров водного пути, каждый день курсировали до столицы автономной республики. Но таких районных центров, как Сангар, на берегах величавой Лены можно было по пальцам перечесть.
И неудивительно было в те времена услышать от старожилов таёжного посёлка, если они с чувством гордости самовосхвали-тельно говорили: «Мы живём не у чёрта на куличках – у Христа за пазухой!..»
…И вот самый лучший, пожалуй, самый надёжный пассажирский лайнер советской эпохи Ил-18, ревя четырьмя турбовинтовыми двигателями, несётся по бескрайнему небу в сторону Новосибирска. Пройдёт немногим более трёх часов лётного времени, и винтокрылый приземлится в пригородном аэропорту Толмачево, а оттуда после пересадки на Як-40 уже рукой подать до родного Усть-Каменска.
В свои 32 года Дмитрий на зависть многим был атлетически сложенным, без лишней жиринки в животе, поджарым мужчиной, да к тому же выглядел, по свидетельству многих, значительно моложе своих лет. В его лице мало кто смог бы найти каких-нибудь раздражающих человеческое восприятие линий или черт: открытые настежь глаза, чуть улыбчивые губы, и греческого профиля нос, и густые, вихором чёрные волосы, зачёсанные на загривок, – всё это сочеталось в нём гармонично и доверительно притягивало к нему человека с первых минут знакомства. Его внешняя привлекательность заметно усиливалась во время разговора. И не случайно во многих людных местах, не скрывая вожделенно-томного взгляда и сексуально выраженного желания, то и дело соблазнительно поглядывали в его сторону прелестные женщины и молоденькие, но уже зрелые девушки.
Отличало его от других сверстников и то, что в обращении с окружающими, коллегами и малознакомыми людьми он всегда был в меру учтив, корректен, в споре никогда не впадал в крикливую аргументацию, и если что-то говорил утвердительное, получалось у него немногословно, доказательно, порой афористично. Такая поведенческая манера, несмотря на его генетически крестьянские корни, сложилась главным образом под воздействием прочитанных книг и самовоспитания. Как-то в душевном разговоре с женой у него само собой вырвалось: «Меня, Галина, по большому счёту воспитала жизнь…» В самом деле, до времени, когда пришёл на областное телевидение и его зачислили редактором в «Редакцию народного хозяйства», он прежде поработал каменщиком, отслужил три года в Белоруссии в ракетных войсках стратегического назначения, затем слесарил на Усть-Каменском свинцово-цинковом комбинате.
«Надо заглянуть на телестудию… после похорон», – сделал для себя отметину Дмитрий.
Возбуждённые предполётной суматохой пассажиры потихоньку угомонились, кое-кто, притушив панельные светильники, под мерный гул двигателей «ильющинца», набравшего для уверенного полёта по курсу высоту, дремал. Лобов сидел возле иллюминатора, через овальное стекло ему хорошо было видно левое, подрагивающее от ударов воздушных потоков крыло могучего лайнера и бешено вращающиеся лопасти двух двигателей. При входе в огромные хлопкоподобные кучевые облака самолёт судорожно вздрагивал всем своим металлическим телом, но это не мешало подрёмывать уставшим пассажирам. Рядом с ним, беспомощно склонив набок голову, спала моложавая якутка, пальцы рук у неё были обильно окольцованы замысловатыми серебряными и золотыми узорами, к чему, между прочим, от природы весьма неравнодушно пристрастны все азиатские женщины.
Полчаса тому назад, перед выездом крылатой машины на взлётную полосу, эта дама попросила у Дмитрия свежий номер «Литературной газеты», которую он купил накануне в аэровокзальном киоске. Нескрываемый интерес к этому профессиональному изданию женщина объяснила своей неожиданно удивившей его осведомлённостью.
– Редко кто читает у нас эту газету, – подметила она. – В наше Заполярье, когда регион накрывает непогода, прессу завозят самолётами с большим опозданием. Однако, насколько я наслышана, её хвалят те, кто читает… Вы литератор?
Попутчица интуитивно едва ли не угадала, кем по профессии является Лобов. «Гадалка, что ли?» – предположил он, и поспешно уточнил:
– Нет, всего лишь журналист в районной газете, заместитель редактора. А газета в самом деле хороша, публицистика – её сильная сторона, пишет бойко. «Литературка» по духу демократичнее других советских изданий, всё-таки писательская газета.
– Мне кажется, настоящая журналистика близка к литературе.
– Согласен. Вы-то кто будете? – заинтересовался Дмитрий.
– Учительница, преподаю русский язык и литературу в эвенской школе за Полярным кругом. Там своих, местных педагогов не хватает…
– А я живу в шахтёрском Сангаре, слышали?
– Как же! Кобяйский район у нас, якутов, всегда на слуху. Карасями славитесь. Рыбный край у вас.
– Рыбный рай! – эмоционально уточнил Дмитрий, и начал увлечённо рассказывать спутнице про высококалорийный уголь, что добывают сангарские шахтёры, потом самоходными баржами «река-море» развозят его по Лене – вплоть до заполярных Тикси и Певека. Поведал ещё о том, как недавно геологи начали бурить разведочные скважины на наличие в Усть-Вилюйской низменности природного газа – прогнозы по запасам хорошие, обнадёживающие; не забыл сказать и про всем известные ниджилинские караси, несколько десятков тысяч мальков которых ихтиологи выловили и отправили специальным авиарейсом-аквариумом космонавтам в подмосковный Звёздный городок, где там, в прудах, экспериментально попробуют их акклиматизировать и размножить.
– Кое о чём я наслышана, и спасибо вам за неизвестные мне подробности, – поблагодарила она Дмитрия. Затем доверительно сказала, что едет в Новосибирск к дочери-студентке, которая на третьем курсе нежданно-негаданно забеременела; и всё это (то ли счастье, то ли печаль) ей предстоит теперь по-матерински определить, разрулить, направить в единственно разумное житейское русло. Только кто знает, где искать и в чём оно заключается это безошибочно-верное решение? Есть ли оно в природе? Что надо сделать, как поступить, чтобы не ошибиться, не наломать дров и, не дай Бог, погубить безвинную девичью душу? Бесконечные и безответные вопросы.
«Одни рождаются, другие женятся, третьи расходятся, а кто-то умирает. В нашем жизненном круговороте многое повторяется, да не всё возвращается. Se la vi!..» Убаюканный гулом моторов, Лобов незаметно для себя забылся и мгновенно провалился в сонную бездну…
На похороны, признаться, он летел вовсе не из чувств глубокой любви и скорби к покойнику. На это решился прежде всего руководствуясь чувствами сыновнего, кровного долга: всё-таки отец (в казачьих семьях – тятя), всё-таки породил. Не поехать нельзя было ещё потому, что, ежели этого не сделать, тут же пойдут кривотолки, суды-пересуды, мол, поскряжничал, пожалел на погребение денег, больно важный стал, чурается, вот и «отца свово родного» в последний путь «не спроводил». Да мало ли чего наговорят родственники, потом век не отмоешься, не отбрешешься.
Давно подмечена простая, непреложная житейская истина: сыновние, детские чувства любви, уважение к родителям зарождаются в душе ребёнка по крупинкам сызмальства, с молоком матери. Трепетное, идущее из сердечных глубин почитание и любовь Дмитрий питал с раннего детства и сохранил на всю жизнь только к одному-единственному человеку на земле – маме. А вот отношения между ним и прибывшим с фронта Афанасием Григорьевичем почему-то не заладились с первых дней. Димке, когда впервые он увидел тятю, исполнилось пять лет, и неудивительно, если слово «тятя» для него по смыслу созвучно было со словом «дядя». Если рассудить, иначе, наверное, не могло быть. В июле сорок первого, через месяц после начала войны, когда 33-летнего Афанасия мобилизовали бить немца, Димка кувыркался в утробе матери. Мария разродилась без мужа только в конце октября.
В годы его взросления перед ним не раз возникало вспышкой-озарением то осеннее утро, когда проснулся от необычно возбуждённого многоголосья старших братьев и сестёр. Он не мог понять, что за переполох случился в доме, отчего спозаранку такое шумное веселье, пока подбежавшая к тёплой печке Валя не сказала ему на ухо загадочно, с придыхом: «Тятька приехал, с войны…» Она мигом упорхнула к столу, где братья и Тоня разматывали и рассматривали какие-то разноцветные обёртки.
Димке слово «война» тоже было неведомо. С огромным любопытством, пересиливая нахлынувший страх, он отодвинул в сторону печную занавеску. В глаза ему бросился сидящий в торце стола, под образом Богородицы, статный, черноволосый, в красивой, никогда прежде не виданной военной гимнастёрке, увешанной медалями, чужой мужик. Рядом с ним стояла улыбающаяся Мария и незнакомец приобнимал её правой рукой за талию. Такую красивую, застенчиво-весёлую мать ребёнок никогда не видел.
Всё это поразило, ошеломило его сознание так, что он не сразу осмыслил Валькино сообщение: кто такой «тятя», откуда объявился и зачем в такую рань к ним приехал? Афанасий заметил возле колыхавшейся занавески детскую головёнку. В сержантских погонах, кожаной портупее и до блеска начищенных «хрумтящих» яловых сапогах (что положено было носить по рангу только офицерскому чину), позвякивая блестящими наградами, подошёл к сыну.
– Ну, здорово, сынок! Как звать-то тебя, конопатый?
Тятя обратился к Димке дружелюбно, с игривой веселинкой в голосе, что предполагало сердечное общение. На Димкины веснушки-конопушки в деревне мало кто обращал внимание (их было-то совсем немного), но пришелец заметил их сразу, а ребёнок в одно мгновенье почувствовал себя одновременно ущербным и ущемлённым. Он молча и быстро отполз назад, в дальний угол родной печки. Спрятался.
– Ладно, Афанасий, не пугай его, пускай немного пообвыкнет, потом наговоришься, – ласково сказала повеселевшая и помолодевшая у всех на глазах Мария.
Афанасию взять бы сына на руки, посадить на колени, угостить конфеткой, расспросить о забавах, увлечь незатейливой игрой, наконец, уложить спать под какую-нибудь загадочную фронтовую байку… О-о, тогда Димка имел бы самого лучшего, самого родного на свете человека, тятю, а в его внешне немного решительно-суровом лице верного защитника и друга. Нет, этого не произошло, потому, наверно, что за пять лет фронтовой службы тятя растерял навыки семейной жизни, отвык от общения с детьми, его врождённые чувства отцовства, видать, постепенно деградировали, в итоге солдафонство заполонило душу, взяло во всех её закоулках своё верховенство.
Нелюбовь, неприятие к себе ребёнок почувствовал с первых минут общения. Впоследствии он боялся встретиться даже с отцовским взглядом, а в предчувствии или при явной словесной угрозе, завидев издалека идущего с работы тятю, чтобы избежать встречи с ним, он в один прыжок, как дикая кошка, убегал прятаться в сенцах, в хлеве среди животных, а если было лето – в кустах высокой пахучей конопли, что росла подле дома. Зимой, чтобы не путаться между чужих ног, подолгу тихо лежал, не высовываясь, на печи, пока его, боязливого, оттуда не вытаскивали силком старшие братья, чтобы поел. Мария видела это и немного погодя изменила распорядок завтраков, обедов и ужинов: сперва накрывала стол для хозяина, кормила его, после усаживала по лавкам неугомонных детей.
Страдая, Мария сочувствовала младшему сыну, не раз упрекала, стыдила Григорьича, пыталась по-всякому сглаживать осточертевшие неприязненные отношения между ними, но у неё мало что получалось: в общении с Димкой Афанасий вёл себя по-прежнему безразлично-холодно, будто он ему не родной.
– Димка, куда подевал моток дратвы, лежал вот здесь, на дверной притолоке, – придирчиво-обвинительно допытывался тятя, ни с того ни с сего. Он собирался, по-видимому, подшивать прохудившие валенки. Валенки, как и сапоги – да любую обувку, – тятя, надо признать, чинил мастерски: подошвы валенок, например, по окружности обшивал кожаным рантом, красивой ровной строчкой, что придавало обуви внешне особый шик. А сапожным подошвам после его работы сносу не было, несмотря на берёзовые шпильки, которые он умело «клинышком» строгал, затем применял вместо отсутствующих, дефицитных и дорогих меднобронзовых гвоздей. Да их, этих гвоздей, днём с огнём не сыскать было, разве что в райцентре.
Другие деревенские мужики тоже умели ремонтировать обувь, но лучше Афанасия это никто не делал. Другой раз к нему несли рваную сандалию с дальнего конца Московки, и он никогда не отказывал, знал: все деревенские после войны не живут – выживают. Впрочем, уже не голодают и пшеничные колоски по заснеженным полям не собирают… В такие моменты, лёжа на печке, Димка любил сверху наблюдать за отцовой работой, он смотрел на ловкие, быстрые движения рук его, на то, как бесформенный, драный валенок на глазах превращался почти в первозданный, фабричный. При этом наслаждался редкостным запахом смолёной дратвы и лоскутами кожи, пропитанной дёгтем.
– Димка, где Петька?.. Найди его, я ему задам, чертеняке. Опять конюшню не вычистил, комар его забодай! – неожиданно и строго приказывал отец.
Димка мигом, быстрее пули, бежал к невысокой, но крутой придорожной двугорбой горке. Веселясь, детвора скатывалась с неё на укатанную полозьями саней деревенскую улицу, кто на чём, редко кто на самодельных деревянных санках, в основном, как его старший брат, дети летели вниз на обледенелых катяхах – больших замороженных коровьих «лепёшках».
Во всю глотку, захлёбываясь морозным вечерним воздухом, он пискляво, не переставая, кричал в сторону ребячьей горки:
– Петька-а, тятя зовёт, пороть будет!
Пока шли, Петька с тревогой выпытывал:
– Он как, не пьяный?
– Не-е, – однозначно и успокоительно отвечал брат.
Русоволосого Петьку-«альбиноса» хозяин дома почему-то заметно любил больше других. Может, потому, что рос он шустрым, смекалистым, пронырливым пареньком. Но вот в школе учился так себе, с «двойки» на «тройку». Два года отсидел во втором и два года «задержался» в третьем классе. В третьем классе учительница Вера Сергеевна в тот год одновременно учила уму-разуму второгодников Петра, Валентину и догнавшего их Димку, однако сидели они за партами порознь – каждый в своём классном ряду. Между братьев и сестёр «альбинос» тоже заметно выделялся – все были кожей смугло-загорелыми, черноволосые, с карими глазами; он же – кучеряво-белокурый, с сине-голубыми глазами-бегунками. Стало быть, в лобовской родословной были предки и такой редкостной масти.
Отряхнув в сенцах карагачным веником комья налипшей на Петькины штаны и стёганую ватную фуфайку снег, они, распахнув утеплённую войлоком входную дверь, вдвоём ввалились в тёплую избу и там, у порога, замерли.
– Чё, тять, Вы звали? – как ни в чём не бывало спросил отца разгорячённый беготнёй Петька.
– Я те счас покажу «чё». Конюшню за тебя кто убирать будет?! Я горбачусь, мантулю, а им, видите ли, некогда… А ну, на колени, оболтусы! Комар вас забодай…
Димка замешкался: его-то за что?
– Тебе што, особое приглашение?! – гаркнул на младшего отец, и давай хлестать армейским портупейным ремнём вдоль спины попеременно – то Петьку, то Димку; то Димку, то Петьку. Хорошо, верхнюю одежонку впопыхах не сняли, не сильно-то больно было.
За провинность Петьку тятя временами стегал не шибко, больше для острастки, в порядке назидания и профилактики. В тот вечер Димке повезло.
Петька на самом деле рос отчаянным, хитрым, изворотливым сорванцом. Несмотря на гадливые проделки, ребячьи шалости, ему многое прощалось. Бывало, в трёхлетием возрасте залезет под родительскую кровать и начинает постукивать деревяшкой: «тук-тук», «тук-тук», да всё в такт, чтобы никто не слышал его пердячих звуков – «пук-пук», «пук-пук». Мария тогда сбилась с ног: откуда в хате появилась вонь, обшарила все подозрительные углы-закоулки в поисках причины и, не найдя, призвала на помощь Тоню. Дочка быстро сообразила, где надо искать: приподняла свисавшее донизу кроватное покрывало и указала матери на Петькино отхожее место.
– Ах ты, басурман чёртов, что творишь-то?! – незлобиво накинулась она на синеокого лупоглазого сына больше от безысходности.
Сошла ему с рук и другая памятная всем выходка, когда морозным днём принёс с улицы Димке подарок.
– На, лизни. – Он улыбчиво протянул брату на мохнатой рукавице какую-то загадочно заиндевевшую, морозом кристаллизованную штуковину.