Мы все виноваты

Сэр Эдмунд Розенталь положил руки на стол, словно этим жестом требовал тишины и внимания – и все действительно тут же замолчали. Он расплылся в широкой улыбке.—Минутку! – сказал он. – Вы замечаете, как за несколько минут начали разбрасываться идеями, будто фейерверками? Это похоже на «Алису в стране чудес». Никто не гарантирует, что Египет согласится отдать часть своей территории, и что палестинцы захотят покинуть свои дома.—И правда, сэр Эдмунд, – признал Буба Оконо. – Никто ничего нам не гарантирует. Но если бы я искал гарантий, то вкладывал бы деньги в государственные облигации, а не в несбыточные мечты. Всё, чего я прошу, – раз уж я собираюсь потратить столько денег, пусть это будет на что-то действительно стоящее. А эта безумная затея мне кажется восхитительной.—Не могу не согласиться. Но мой вопрос в том, стоит ли именно нам решать заранее, какой будет эта страна, или лучше доверить это настоящим профессионалам.

Наима Фонсека с глубокой нежностью взяла старика за руку и ответила:—Не существует «настоящих профессионалов» в создании стран, ведь никто этого раньше не делал. А если уж говорить обо мне – моя удача унаследована, я не финансовый гений, как вы, – то все присутствующие за этим столом, без сомнения, одни из самых умных и подготовленных людей на планете. Я полностью уверена, что вы сможете наметить основные направления, которые затем архитекторы, градостроители и инженеры воплотят в жизнь, потому что за этим столом есть главное: добрая воля, вера и энтузиазм.—И куча сумасшедших.—Лучше мечта безумца, чем реальность здравомыслящего.—В этом случае – да, дорогая. Согласен. Но раз уж я самый старый в группе, вынужден взять на себя роль «адвоката дьявола» и немного остудить пыл.—Нет, только не это! – горячо воскликнул Билл Спэнглер. – Никогда не берите на себя роль «адвоката дьявола». Ненавижу этот термин. Их развелось, как грибов после дождя, и сколько себя помню, я сталкивался с бездарями, которые всё отвергают, прикрываясь этим расхожим выражением. Уверен, если бы мы слушали таких людей, нас бы здесь сейчас не было.—Вполне возможно, – согласился англичанин. – Прошу прощения, возможно, это было неудачное выражение. Если хотите, заменю его на «модератор».—Так гораздо лучше.—В таком случае, прошу признать, что Юпитер становится модератором чрезмерного энтузиазма. – Он качал головой, добавляя: – Мне нравится быть Юпитером!—А мне всё так же не нравится быть Плутоном, – посетовал либериец.—Ты всё ещё можешь выбрать другое имя. Как тебе Меркурий?—Подумаю.—Да уж, замечательно! – возмутился Ваффи Вад. – Если ты на каждый выбор имени тратишь два дня, мы состаримся, так ничего и не начав.—Не дави на него! – попросил Оман Тласс. – Он имеет право обдумывать всё столько, сколько нужно. Сейчас главное – понять, имеем ли мы хоть малейшее представление, сколько стоит построить страну.—В два раза меньше, чем разрушить, – немедленно ответила Наима Фонсека, словно заранее приготовилась.—Откуда ты знаешь?—Потому что когда разрушают страну, гибнут и человеческие жизни – а им цены нет.—Точно подмечено, жив Бог! – не сдержался Билл Спэнглер. – И верно, вместе со страной уничтожаются заводы, источники богатства – а это потери, которые трудно подсчитать. – Американец несколько раз ударил открытой ладонью по столу, будто подчёркивая важность следующей фразы: – Первое, что мы должны сделать, – это нанять команду пиарщиков, способных убедить бизнесменов, что инвестировать в зарождающуюся страну – это отличная возможность.—Если вы подадите пример, многие последуют за вами, – заметил Гаэтано Дердерян.—Знаю такую поговорку, – пробурчал банкир. – «Если видишь, что еврей выпрыгивает в окно – прыгай за ним: наверняка внизу деньги».—Я не имел в виду именно евреев, – уточнил пернамбуканец. – Если всемирно известный Билл Спэнглер построит завод по производству компьютеров, могущественный Такедо Сукуна откроет сеть отелей, ловкий Оман Тласс – верфи, а вы – филиал своего банка, инвесторы со всего мира сбегутся, как пчёлы на мёд.

– Но мы ведь договорились, что ввязываемся в это не ради денег, – запротестовал японец.– В данном случае речь не пойдёт о деньгах, а о том, чтобы сделать что-то хорошее, пусть и косвенно. А если это ещё и принесёт прибыль – тем лучше.– Если смотреть с этой стороны…– Меркурий.Все обернулись к африканцу.– Что ты сказал?– Я сказал – Меркурий. Он мне больше нравится, чем Плутон.– Плутон тебе больше подойдёт, – заметил Ваффи Вад. – Но, как говорится, на вкус и цвет… Что касается меня, я согласен: если нам удастся создать это новое государство, вложения в него станут хорошим доказательством того, что мы верим в то, что делаем.– Разумеется, верим.– В таком случае, я готов построить электростанцию и сеть опреснительных установок.– Отлично! – резко воскликнул англичанин, вскакивая на ноги. – Раз уж мы, похоже, пришли к согласию, предлагаю пойти поужинать, потому что умираю с голоду. Я попрошу секретаря собрать всю возможную информацию об этом почти неизвестном Синайском полуострове, и завтра мы продолжим. Есть возражения?– Юпитер приказывает!– Юпитер не приказывает, – уточнил он. – Юпитер лишь предлагает. Хотя я и предполагаю, что Олимп был чем-то вроде диктатуры, у нас тут демократия. А в восемь часов у меня начинает урчать в животе, а в девять – закрываются глаза. Возраст, что поделать!

После изысканного ужина, совершенно не свойственного английскому хозяину, гости стали расходиться один за другим. И вот на широкой террасе, откуда открывался вид на бассейн и на игривую луну над спокойным морем, остались лишь Наима Фонсека, Ваффи Вад и пернамбуканец.

После долгого молчания, в котором каждый, казалось, погрузился в свои мысли, последний из них произнёс:– Не знаю, как вас благодарить за то, что подумали обо мне для этой работы. Я действительно в восторге.– Благодарить тебе не за что, – тут же возразил дубаец. – Не думаю, что нашёлся бы кто-то, более подходящий, чем ты, чтобы воплотить этот замысел. И доказательство тому – уже предложенная тобой действительно выдающаяся идея. Один только факт, что мы пытаемся решить проблему между евреями и палестинцами, оправдывает любые усилия и любые расходы.– Мне вот интересно, как раньше это никому не пришло в голову, – заметила венесуэлка. – Это ведь так просто!– Слишком часто самые простые решения – наименее очевидные, – подытожил Ваффи Вад. – И также слишком часто те, кто их видит, не решаются их озвучить из-за их кажущейся наивности. Мы живём в чрезмерно сложном мире, где нас с детства приучают, что белое – это не совсем белое, а чёрное – не совсем чёрное. Часто мы тратим полжизни, пытаясь найти серый цвет там, где его нет, только потому, что кто-то, считающий себя умником, убедил нас, что серый должен быть всегда.– С этим у меня горький опыт, – признался Гаэтано Дердериан. – Я проиграл самую важную партию в своей жизни, ту, что могла бы дать мне шанс побороться за мировое первенство, потому что упрямо пытался поставить изощрённый мат с помощью коней, хотя достаточно было просто продвинуть пешку. Даже самый глупый это видел. Все – кроме меня.– Так вот я благодарю Бога, что ты этого не увидел, – уверенно сказала Наима Фонсека. – Если бы ты тогда добрался до титула, то сейчас не сидел бы здесь. А я искренне считаю, что ты приносишь гораздо больше пользы, предлагая идеи и решая проблемы, чем играя в шахматы.– Но, возможно, я бы вошёл в историю как первый бразилец, получивший мировую шахматную корону.– И ты думаешь, это сделало бы тебя счастливее?– В тот момент – да.– Понимаю. Но имей в виду: достигнув вершины, тебе пришлось бы её удерживать, а значит, ты бы посвятил всё своё время шахматам, оставив в стороне одну из важнейших сторон своего таланта – воображение.– Может быть, ты права. И совершенно ясно, что избыток воображения – злейший враг профессионального игрока. Проигранная партия – лучшее тому доказательство.– Так давай же порадуемся, что всё так и вышло! – заключила венесуэлка. – А теперь скажи мне, что меня сильно беспокоит: а вдруг Синай действительно необитаем, потому что абсолютно непригоден для жизни?

Гаэтано Дердериан помолчал, обдумывая ответ. Медленно отпил из стоявшего перед ним бокала, поочерёдно посмотрел на обоих собеседников и наконец сказал:– Эскимосы живут на полюсе при минус сорока и ниже, а туареги – в сердце Сахары при плюс сорока и выше. Ни на полюсах, ни в Сахаре нет юнцов, подрывающих себя с поясом шахида, уничтожая всех вокруг. И ни на полюсах, ни в Сахаре нет Ариэля Шарона, способного отдать приказ бомбить город, полный мирных жителей. Нет в мире такого места, даже сурового Синая, которое за год вызвало бы столько смертей, сколько вызывают люди за один день в Израиле или на Западном берегу. Я уверен: любой, даже самый негостеприимный, пустынный край можно сделать обитаемым, вложив достаточно денег. А вот ни одни деньги не способны погасить расовую ненависть и религиозную вражду.– Я бы всё отдала, лишь бы ты оказался прав.– Думаю, я и есть прав. – Пернамбуканец повернулся к Ваффи Ваду: – Помнишь ту огромную опреснительную установку, что вы строите в Иордании? – Когда тот молча кивнул, он продолжил: – Сколько бы стоило построить такую же на Синае?– Без понятия, ведь условия совсем другие. В Иордании есть Иорданская впадина, благодаря которой снижаются производственные затраты, хотя инвестиции выше из-за необходимости транспортировки воды – сначала солёной, потом пресной – на почти триста километров.– Одно из преимуществ Синайского полуострова в том, что он со всех сторон окружён морем, и лишь его географический центр, где расположен настоящий безжизненный пустынный массив, находится в ста километрах от ближайшего побережья. Если забыть об этой центральной части, я считаю, можно спокойно орошать полосу земли шириной километров в пятьдесят вдоль каждого берега. – Он кивнул. – А это, на мой взгляд, немаленькая территория.– Слишком большая, пожалуй, – признал дубаец. – Ты прикидывал, сколько будет стоить снабдить такую территорию питьевой водой?– Будет стоить. Как всегда и навсегда – денег. Но имей в виду одну вещь: по ту сторону залива Акаба, менее чем в двадцати километрах, находится Саудовская Аравия – мусульманская страна, богатая нефтью и газом, для которой этот вооружённый конфликт представляет собой постоянную угрозу. Если нам удастся убедить их власти проложить под заливом – он ведь очень мелкий – газопровод к опреснительным станциям, то стоимость питьевой воды будет ниже, чем в Европе.– Вижу, ты всё хорошо продумал.– Я принялся за эту работу потому, что верю: способен справиться. К тому же это ты объяснил мне, как работает опреснительная установка и каковы её потребности. Именно тогда я начал обдумывать всё это – ведь моя память служит не только для хранения тысяч шахматных партий. Если я что-то слышу, вижу или читаю – я запоминаю это навсегда.– А я вот не могу вспомнить даже собственный номер телефона, – с досадой сказал Ваффи Вад. – И чтобы не расстраиваться от того, что ты – ходячая энциклопедия, я иду спать. И вообще, чтоб тебя!Он скрылся в доме так, будто ему подложили перец под зад, и Наима Фонсека не удержалась от комментария:– Он тебя любит и восхищается тобой, но, честно говоря, ты его иногда бесишь. – Она улыбнулась так, как умела только она. – И если честно, со мной бывает то же самое. Ты такой умный, что аж тошно.– Не хочу казаться всезнайкой, – вздохнул бразилец. – На самом деле я многого не знаю. Просто стараюсь хорошо знать то, что знаю.– Вот уж клянусь, жду не дождусь, когда всплывёт тема, в которой ты ни черта не понимаешь, – искренне призналась она. – Я никогда не считала себя дурой, но сегодня чувствую себя как "глупая Белоснежка и семь гениев".– Ты и на грош не глупа.

– И не про Белоснежку, вот уж досада! Но как ты думаешь, что может чувствовать кто-то вроде меня, когда слышит, как говорит такой тип, как Билл Спэнглер, способный создать все эти компьютерные программы и ещё тысячу вещей, о которых я не имею ни малейшего понятия – и, скорее всего, никогда не пойму, как они работают?

– Полагаю, он почувствовал бы то же самое, если бы ему пришлось управлять твоими детскими домами и пытаться сделать счастливыми кучу детей.

– Это несравнимо.

– Ошибаешься! – настаивал её собеседник. – Сколько у тебя сейчас детей?

– Две тысячи триста.

– И ты правда думаешь, что кто-нибудь из таких мужчин смог бы сделать счастливыми две тысячи триста детей?

– Как ты обычно говоришь, всё дело в деньгах.

– Ошибаешься! В этом конкретном случае денег недостаточно. Тут нужно очень много любви, много понимания и бесконечное терпение – всего того, чего у нас нет. Мужчина, каким бы умным он ни был, редко может хорошо сыграть роль матери, а уж тем более – матери для двух тысяч трёхсот детей.

– Признаю, порой даже мне это даётся с огромным трудом.

– Так вот я тебе гарантирую: на третий день я бы уже гонялся за ними по полям с ружьём.

– Сомневаюсь. Когда ты приезжаешь в гости, ты ведёшь себя просто очаровательно.

– В гости, дорогая! В гости. И, полагаю, во многом потому, что ты рядом. Такой рациональный человек, как я, никогда не сможет понять существ, которые кажутся мне абсолютно иррациональными.

– А если бы речь шла о твоём собственном ребёнке?

– Мой ребёнок должен быть рационален – иначе он не мой ребёнок.

– А мать может быть иррациональной?

– Я бы никогда не женился на иррациональной женщине.

Теперь Наима Фонсека не смогла удержаться – у неё вырвался весёлый смех.

– Вот как! – насмешливо воскликнула она. – Это меня успокаивает – значит, мне не грозит, что ты сделаешь мне предложение.

– А тебя беспокоила такая возможность? – слегка обиделся он.

Она посмотрела ему прямо в глаза – и было очевидно, что, когда Наима Фонсека смотрит в упор, ей невозможно солгать.

– А ты никогда об этом не думал? – мягко спросила она.

– По тысяче раз в день! – признался он.

– И ты думаешь, я этого не знаю?

– Полагаю, что знаешь.

– И тебя удивляет, что мне тревожно не быть уверенной, что я ответила бы, если бы ты вдруг решился? Ты мой лучший друг, я восхищаюсь тобой больше, чем кем-либо на этом свете, и как мужчина ты всё ещё вполне «ничего себе», как сказали бы мои девчонки. Гарантирую, ты поставил бы меня в сложное положение, ведь, как я слышала, стоящих мужчин нынче днём с огнём не сыщешь.

Гаэтано Дердериан поднялся, подошёл к перилам, долго смотрел на море и огни, тянувшиеся вдоль берега бесконечной гирляндой, а затем повернулся с лёгкой досадой в голосе:

– Не понимаю, как, чёрт побери, тебе всегда удаётся ускользнуть, когда я пытаюсь поговорить с тобой серьёзно. Ты как угорь, почувствовавший опасность: рвёшься вперёд прежде, чем кто-то успеет прижать, и исчезаешь так, что не успеваешь даже среагировать.

– Опыт, мой дорогой! Опыт. Учитывай, что мужчины начинают преследовать меня почти с тех пор, как я себя помню.

– Но, надеюсь, я для тебя не просто один из них?

– Нет, дорогой. Не просто. И именно в этом и заключается проблема.