Мы все виноваты

– Ma va' fan culo! – немедленно отрезал тот. – Решено: остаюсь на суше на девять месяцев.

Гаэтано Дердерян повернулся к остальным, довольно улыбнулся, радуясь победе, и объявил:

– Остальные имеют неделю на принятие решения. Экономические условия остаются прежними, но те, кто отправится в плавание, получат бесплатное жильё, питание и «транспорт».

– На меня не рассчитывай! – поспешила заявить Мадлен Перро. – Как только ступаю на палубу, у меня сразу мутит и кружится голова. Я – асфальтовая крыса.

Бразилец только кивнул с понимающим выражением и поднялся, давая понять, что собрание окончено.

– Я тебя давно знаю и понимал это. Остальных жду здесь в понедельник с утра – готовыми искать корабль, где могли бы жить люди, способные вообразить, спроектировать и, возможно, построить лучший мир для шести миллиардов человек.

Большинство согласились.

Гаэтано это предвидел – затея была достаточно амбициозной, чтобы привлечь каждого, у кого была хоть капля авантюрного духа или любви к ближнему.

Он поручил части своей команды заняться поиском судна, соответствующего их нуждам, а другой – набором людей, способных предложить стоящие идеи.

Первая часть, разумеется, оказалась гораздо проще.

Кораблей – больших и малых, дорогих и дешевых, роскошных и неудобных – хватало.

Идей тоже было множество, но очень быстро стало очевидно, что почти невозможно отличить хорошие от плохих.

У каждого, казалось, была своя «волшебная формула» решения любых проблем. Увы, большинство проблем не желали решаться.

Причина была в том, что каждый подходил к ним со своей точки зрения, а основные вопросы, стоящие перед человечеством с начала времен, имели столько сторон – порой противоположных – что никто не мог охватить их в полной мере.

Основной принцип всегда был один: что полезно одним, вредно другим.

– Это и есть та самая гигантская змея, вечно кусающая себя за хвост, – подытожил бразилец на одном из многих совещаний со своей командой. – Каковы наши шансы совместить интересы шести миллиардов людей, говорящих на разных языках, верящих в разных богов, исповедующих разные идеологии и чувствующих по-разному?

– Один из шести миллиардов.

– Маловато.

– Слишком много, если придерживаться реальности, – вмешалась Эрика Фрейберг, несмотря на свою известную склонность видеть всё в позитивном свете. – Гордыня, эгоизм, жадность, глупость и злоба – вот факторы, которые всегда разрушат даже самый щедрый и благородный проект.

– Ты хочешь сказать, что мы обречены на провал?

– Вовсе нет! – тут же возразила привлекательная блондинка, кокетливо скривив губы. – Мир сейчас в таком состоянии, что любая мелкая победа уже будет большим достижением. Всё просто, если не строить слишком больших иллюзий. Сделать мир лучше – задача несложная. Сложнее – испортить его ещё сильнее, чем он уже испорчен.

– Это обнадёживает.

– Такова реальность. Выйди на улицу, дай кусок хлеба голодному или скажи тёплое слово больному – и ты уже сделал мир лучше.

– А мы стремимся к большему.

– Конечно! Мы хотим гораздо большего. Но мой покойный муж, как ты знаешь – профессор, дипломат и необыкновенно умный человек – говорил, что в день, когда Бог осознал, какое бедствие он натворил, создав человека, он сбежал в самую далекую галактику, поклявшись больше никогда не затевать столь рискованную и глупую авантюру.

– Мне не нравится твоя ересь.

– Это не ересь. И нам не за что его винить. Вероятно, он хотел как лучше, просто не получилось – и всё.

– Никогда бы не подумал взглянуть на сотворение мира так просто, – вмешался ошарашенный Индро Карневалли. – «Не получилось – и всё». Чёрт возьми, как просто!

– Если беспристрастно взглянуть на людей, – настаивала люксембуржка, – то становится ясно: мы настолько несовершенны, что хуже нас невозможно было бы «сделать» даже специально. А поскольку я не верю, что Творец был злым, просто признаю, что он ошибся.

Пернамбуканец протянул руку, словно желая тем самым положить конец этой ошеломляющей дискуссии.

– Прекрасно! – заметил он. – Шутки в сторону…

– Это вовсе не шутка, – перебила его Эрика Фрайберг. – Я говорю совершенно серьёзно.

– Как скажешь, – уступил тот, стараясь сохранять терпение. – Философские рассуждения оставим в стороне, сейчас главное – попытаться выяснить, где, чёрт побери, мы найдём людей, способных дать нам нужные идеи.

– Там, где меньше всего этого ожидаем, – уверенно произнесла Мадлен Перро. – На мой взгляд, идеи не принадлежат никому, как бы образован и подготовлен он ни был. Я знаю выдающихся интеллектуалов, которым никогда не приходит в голову ничего оригинального, и полуграмотных крестьян, способных увидеть удивительное там, где другие ничего не замечают. Я считаю, что нужно распахнуть все двери и окна, чтобы впустить как можно больше света.

– Избыток света может ослепить, – возразил пернамбуканец. – Хотя я и согласен с тем, что наша задача – этот свет отфильтровать и пропустить лишь тот, который укажет нам путь.

– И как мы этого добьёмся? – поинтересовался всегда сдержанный Джерри Келли. – Насколько мне известно, нет никаких прецедентов, указывающих, как действовать в подобной ситуации.

– А что ты хочешь, чтобы я тебе сказал? – с явным раздражением отозвался его начальник. – Обычно мы полагаемся на опыт. Идём по жизни, учимся, и когда сталкиваемся с чем-то уже знакомым, действуем соответствующим образом. Но тут нужно признать, что ситуация новая и необычная, и справиться с ней мы сможем только с помощью интуиции и, прежде всего, воображения.

– Скажи, где это продаётся – побегу и куплю пару килограммов. Но, боюсь, интуиция и воображение – не те вещи, что легко приобрести на рынке.

– Конечно, нет. Но не забывай, что мы на самом деле ищем талант. А значит, искать его нужно там, где ему положено быть: в университетах, лабораториях, академиях и исследовательских центрах, – уверенно возразил Гаэтано Дердериан. – Первая задача наших корреспондентов – составить список наиболее подготовленных и значимых людей в каждой стране.

– Их могут быть тысячи! – заметила Эрика Фрайберг.

– Я так и думаю, – признал бразилец. – И к ним надо будет добавить писателей, сценаристов, журналистов, рекламных креативщиков и даже авторов комиксов. Наша главная задача, без сомнения колоссальная, – изучить досье, которые нам пришлют, и отобрать тех, кто с первого взгляда покажется наиболее подходящим. Позже мы проведём с ними интервью и, в конце концов, оставим лучших.

– Вот дерьмо, – не выдержал и впервые открыл рот всегда молчаливый Ноэл Фокс, бывший полицейский, про которого можно было сказать, что, как в старых телеграммах, ему за каждое слово приходилось платить. – Это займёт месяцы. А может, и годы!

– Я знаю. Но не волнуйся – тебе не придётся ни с кем разговаривать. Но если уж мы взялись подправить промахи Творца, или, скорее, исправить то, что человечество напрочь испортило за свою историю, мы должны приложить все усилия, чтобы найти тех, кто умеет это делать.

– Всё равно считаю, что это безумие.

Гаэтано Дердериан Гимарайнш внезапно изменился: его обычно доброжелательное и улыбающееся лицо стало похоже на маску, голос охрип, а спокойный и убедительный тон сменился неожиданной агрессией.

Он оглядел своих коллег, сел верхом на стул, повернув спинку вперёд, и указал на них пальцем почти обвиняющим жестом.

– Не хочу больше слышать, что это безумие! – проворчал он. – Безумие – это когда сотни детей умирают от голода или жажды за то время, что мы здесь сидим. Безумие – это когда тысячи людей убивают друг друга из-за того, что считают своего бога лучше, чем у соседа, будто речь идёт не о божестве, а о футбольной команде. Безумие – это мир, в котором чуть больше трёх тысяч транснациональных компаний владеют семьюдесятью процентами ресурсов планеты, а в Африке торгуют детьми-рабами. Безумие – это позволять наркотикам уничтожать лучшее из нашей молодёжи или тратить на вооружение в сто раз больше, чем на образование. Вот это – подлинное безумие! А то, что собираемся делать мы, чтобы всё это исправить, – вовсе не безумие. Я бы сказал, это настоящее «анти-безумие».

Жесткое, почти неуместное выступление бразильца подействовало. С этого момента великолепная команда, которую он годами отбирал с величайшей тщательностью, прекратила возражать и с энтузиазмом приступила к делу, демонстрируя несомненную эффективность.

Такедо Сукуна предоставил в неограниченное пользование один из своих частных самолётов с экипажем, в качестве временной штаб-квартиры арендовали маленький отель на окраине Женевы, были открыты счета в семи разных банках, чтобы каждый партнёр мог внести свою щедрую долю, и начались почти лихорадочные поиски настоящих умов.

Это было непросто.

Соединить реальность и фантазию никогда не было легко.

Подобно тому как шахтёры в горах вынуждены промывать тонны земли, камней и щебня, чтобы найти крошечную крупицу чистого золота, люди Гаэтано Дердериана были вынуждены отвергать сотни кандидатов, которые поначалу казались подходящими, но слишком быстро обнаруживали свои серьёзные ограничения.

– Слишком большой корабль для такой малочисленной команды, – часто сокрушалась Мадлен Перро.

– Всё со временем, – обычно отвечал ей пернамбуканец. – Помни: Бог создал мир за шесть дней, а на седьмой отдохнул. Но, судя по всему, он отдохнул навсегда, потому что всё оставил в беспорядке. Мы будем дольше приводить его в порядок, но отдыхать не станем.

Когда наконец завершилась покупка Дамы Адриатики – события, несомненно ставшего первым важным вехом в жизни новорожденного предприятия – Эрика Фрайберг решила отметить это, пригласив бразильца на один из своих незабываемых «гастрономических уикендов» в роскошном особняке на окраине Лозанны, где она прежде жила с любимым, богатым, образованным и умным, но ныне покойным мужем.

Они оба прекрасно знали, что это значит, и отлично понимали, что лучшая местная кухня оказывалась далеко не самым сильным блюдом среди тех, которыми они наслаждались в такие выходные. Однако уже давно пришли к твёрдому убеждению, что быть отличными друзьями и коллегами вовсе не мешает иногда становиться любовниками.

Обычно они проводили те сорок восемь часов, наслаждаясь едой, любовью, прогулками или плаванием по спокойным водам Женевского озера, словно слегка инцестуозные брат с сестрой, ревностно охраняющие свою независимость, но готовые временно ею поделиться.

– Но на этот раз тебя ждёт большой сюрприз, – предупредила она.

Бразилец не смог удержаться, чтобы не взглянуть на неё искоса, и заметил:

– От тебя всегда можно ожидать сюрпризов, и я говорю не только о постели…

– Этот сюрприз другой. Совсем другой!

И действительно, он оказался другим.

В воскресенье с самого утра они выехали на дорогу в сторону Берна, долго ехали вдоль озера Невшатель и, наконец, остановились у красивого особняка на зелёном холме.

В просторной гостиной с огромным окном, выходящим на пасторальный пейзаж с пасущимися коровами, их ждала женщина лет сорока с глубоко измождённым лицом. Она сидела в простой инвалидной коляске.

Раньше она, должно быть, была довольно привлекательной, но теперь представляла собой почти живой скелет, который, по-видимому, мог шевелить только головой и правой рукой.

Эрика Фрайберг с явной нежностью поцеловала её, пригладила непослушную прядь волос и спросила:

– Как ты себя чувствуешь?

Хозяйка дома лишь бросила на неё выразительный взгляд, явно давая понять, что вопрос был крайне неуместен. Эрика с досадой признала:

– Ладно! – прошептала она. – Я всегда совершаю одну и ту же ошибку, но ничего не могу с собой поделать. – Затем жестом указала на своего спутника, который выглядел абсолютно сбитым с толку, смущённым и в некоторой степени ошарашенным. – Это Гаэтано Дердериан, о котором я тебе так много рассказывала.

–Ты действительно много мне о нём рассказывала, – признала больная хриплым голосом, совершенно не соответствующим её хрупкому телу. – Садитесь, пожалуйста!

Пернамбуканец послушно устроился в кожаном кресле, пока та, кто его привела, добавила:

–А это моя большая подруга Патриция Бак. А теперь я вас оставлю наедине, потому что, мне кажется, вам есть о чём поговорить.

Она направилась к двери, с улыбкой наблюдая за выражением изумления на лице мужчины, который никак не мог понять, к чему всё это и почему его оставляют одного с незнакомкой, которая не может даже самостоятельно двигаться. Уже стоя в дверях, она обернулась, подмигнула и сказала:

–Кстати! Весь смысл сюрприза в том, что ты прекрасно знаешь Патрицию.

–Я? —удивился он. – С каких это пор и в каком качестве?

Женщина просто указала на больную пальцем:

–Она – Петроний.

С этими словами она исчезла, захлопнув за собой дверь. После нескольких мгновений сомнений и почти неверия, Гаэтано Дердерян повернулся к женщине в инвалидной коляске, лицо которой казалось маской.

–Петроний? —повторил он в оцепенении. – Это правда? Вы и есть Петроний?

–Боюсь, что да.

Он никогда бы не подумал, что Петроний – женщина.

–Почему?

–Не могу этого объяснить, – искренне ответил он. – Я читаю ваши статьи уже много лет, глубоко вами восхищаюсь, но даже ни разу не пришло в голову, что Петроний может быть не мужчиной.

–И я, по-вашему, должна чувствовать себя польщённой? – Голос звучал явно язвительно.

–Ни в коем случае! – поспешил заверить он. – Я не хотел вас обидеть. Просто, возможно, подсознательно псевдоним Петроний ассоциируется с мужской личностью – и это кажется логичным.

–Понимаю. И прощаю вас. Когда я выбрала это имя, была очень молода, чувствовала себя неуверенно и, наверное, решила – пусть и не слишком мудро – что читатели не будут серьёзно воспринимать мнение девчонки, осмелившейся рассуждать о сложных и щекотливых темах, которые, по идее, были ей не по зубам.

–Вы никогда не пытались кого-то поучать, – возразил собеседник. – Именно в этом и заключается огромная ценность ваших статей и анализов социальных, политических и экономических проблем: в ясности, аргументированности, привязке к реальности и полном отсутствии самолюбования или желания привлечь к себе внимание.

–Мне это далось нелегко – усмирить неуправляемое эго, которое сидит в каждом из нас.

–Что ж, вы в этом преуспели, раз даже меня, считающего себя умным и не способным справиться со своим эго, вы сумели ввести в заблуждение. – Гаэтано Дердерян едва заметно улыбнулся, как бы посмеиваясь над собой. – Если хотите знать правду, я представлял Петрония как пожилого профессора, разочаровавшегося во всём и избегающего славы, как чумы.

–Слава действительно как чума, особенно если подумать, что тебе приходится сталкиваться с ней, прикованной к инвалидному креслу и неспособной себя обслуживать. – Она усмехнулась, скорее скривилась, и спросила: – Как вы думаете, что бы сказали мои читатели, если бы увидели меня такой, какой видите меня вы?

–Понятия не имею.

–А я знаю. Вероятно, они бы сказали: «И вот этот мешок кожи и костей, который даже не может выйти посмотреть, что происходит за порогом, пытается нас учить, как справляться с нашими бесконечными проблемами?»

–Я всё равно считаю, что у вас можно многому научиться, даже если вы никогда не пытались учить кого-либо.

–А чему я могу научить, прикованная к этой коляске, кроме как – смотреть?

–И вам этого кажется недостаточно? – возмутился собеседник. – Главная беда нашего времени в том, что у всех слишком много дел и слишком мало времени, чтобы остановиться и внимательно взглянуть на то, что происходит вокруг. А вы обладаете редким даром видеть то, чего не видят другие, и делать выводы, которые большинству просто не приходят в голову.

–Что ж, – согласилась Патриция Бак, нетерпеливо пошевелив единственной подвижной рукой. – Мне неинтересно обсуждать ни себя, ни своё жалкое существование. Вы здесь потому, что Эрика считает, будто я могу быть полезной в этом грандиозном проекте, за который вы собираетесь взяться. Вот это – действительно важно.

–Я с ней полностью согласен: Петроний будет для нас бесценной поддержкой.

–Я не разделяю этого мнения, но спорить не собираюсь. – Она выразительно указала на пачку сигарет на соседнем столике. – Закурите мне, пожалуйста, – попросила она.

Бразилец послушно закурил, и, глубоко втянув дым, словно это было величайшее удовольствие в её жизни – а, вероятно, так оно и было, – несчастная женщина сказала:

–Есть кое-что, в чём я действительно могу дать вам совет.

–И это?

–Ни в коем случае не стройте ваш первый проект на идее создания новой Палестины.

–Почему?

–Потому что уже существует «старая Палестина». Хорошая или плохая, большая или маленькая, реальная или иллюзорная – это зародившееся государство, за которое мужчины, женщины и почти дети борются и умирают уже много лет, особенно в последние месяцы. Вы совершите ужасную ошибку, если вдруг заявите им, что вся их пролитая кровь была напрасной. Они просто отвергнут ваш проект нового государства на Синае и продолжат убивать и умирать.

–Не исключено, что вы правы.

–Будьте в этом уверены, – твёрдо ответила она. – Они никогда так просто не предадут свои мечты и мечты своих родителей и дедов. Если однажды они соберут всё, что у них есть, и покинут свою землю, свои дома, своих мёртвых, оставив всё это ненавистным израильтянам, то не смогут больше смотреть друг другу в глаза.

–И как же тогда решить проблему?

–Убедить их, с капелькой хитрости, что речь идёт о «расширении палестинского государства».

Собеседник задумался над услышанным, с новым интересом посмотрел на лицо, скрытое теперь за густым облаком дыма, и наконец спросил, не скрывая замешательства:

–Что вы хотите сказать этим «расширением палестинского государства»?

–Ровно то, что сказала, – спокойно ответила она. – Если палестинцы придут к выводу, что они сами, при поддержке международного сообщества, могут убедить своих египетских братьев уступить им часть территории, почти примыкающей к их границам, исключительно ради обретения жизненного пространства и лучшего уровня жизни – они воспримут это как разумный шаг, не предающий духа их борьбы. А потом, постепенно, большинство перейдёт к более рациональному, мирному и человечному образу жизни – не испытывая при этом чувства вины.

–Звучит разумно.

–Так и есть, если помнить, что у народов, как и у людей, можно отнять землю, но не достоинство. Если удастся сохранить за нынешним Западным берегом статус истинной и единственной палестинской родины – пусть в будущем там останется лишь символическое меньшинство – это будет справедливое, достойное и абсолютно не травматичное решение.

–Несомненно, вы были, есть и останетесь моим восхищаемым Петронием.

–Наверное, потому, что всё, что мне остаётся, сидя в этой коляске – это думать. Иногда мне кажется, что я – просто морковь, которая думает.

– Вы не морковка, которая умеет думать; вы невероятно умный человек, который проделал бы великолепную работу на борту нашего корабля. Разве вас не привлекает идея внести вклад в создание лучшего мира?– Лучшего? – с явной иронией переспросила Патрисия Бак. – Вы думаете, может быть что-то более привлекательное, чем сидеть здесь день и ночь, год за годом, наблюдая, как приходит зима, лето или весна в эту чертову долину? Не пытайтесь меня рассмешить! Для меня никогда не будет лучшего мира – и вы это знаете.Гаэтано Дердерян встал, подошёл к окну, посмотрел на луг, спускающийся к озеру, словно пытаясь представить, как меняются краски с приходом разных времён года, и, наконец, не оборачиваясь, прокомментировал:– Я прочитал так много из того, что вы написали, что твёрдо верю: ваше трудное существование стало бы гораздо более сносным, если бы вы были уверены, что помогаете создать лучшее будущее для миллионов несчастных, у которых нет возможности жить в таком месте, как это, или даже просто есть каждый день. – Теперь он действительно взглянул ей прямо в глаза и проговорил уже совсем другим тоном: – Я признаю, что не способен понять, насколько вы страдаете в вашей нынешней ситуации, но я понимаю, что слишком многие тоже страдают, пусть и по-другому. Помогите им!– Помочь им? – с горечью произнесла она. – А кто поможет мне? Я годами умоляю позволить мне покинуть этот ад, но никто не проявил сострадания, даже зная, что я скорее предпочла бы умереть, чем продолжать терпеть столько боли и мучений.Он смотрел на неё с растерянностью.– Вы действительно хотите умереть? – тихо спросил он.– Как вы можете задавать такой вопрос? – отрезала она. – Это единственное, чего я по-настоящему прошу от жизни: уйти из неё. Но я даже не в состоянии покончить с собой.– Никогда бы не подумал этого о Петронии!– Петрония – это всего лишь маленькая часть меня, – пояснила Патрисия Бак. – Всё остальное – страх, одиночество и страдание. Проклятая смерть любит гоняться за теми, кто её избегает, но убегает от тех, кто её ищет. Врачи говорят, что если бы я пробыла под той машиной ещё пять минут, всё бы закончилось, но хотя я ждала смерти с переломанной спиной больше четырёх часов, она опоздала ровно настолько, чтобы оставить меня вот такой – сидящей на краю могилы, как живой труп, которому никто не решается дать последний толчок.– Мне больно слышать, как вы так говорите.– Не смейте произносить слово "боль" в моём присутствии, – резко ответила она. – Я вам запрещаю это, потому что после четырнадцати лет на этом чёртовом троне я считаю себя королевой боли и не потерплю, чтобы кто-то вторгался в моё царство. Говорить о боли, не имея понятия, через что я прохожу каждую минуту, – всё равно что произносить имя Бога всуе: это богохульство.– Мне жаль.Хозяйка дома подняла руку настолько, насколько могла, показывая ладонь, словно этим хотела положить конец разговору, и при этом её голос резко изменился.– Не извиняйтесь! – попросила она. – Это я часто перегибаю, и понимаю, что вы не виноваты в том, что я оказалась прикованной здесь.– А кто виноват?– Только я. И это самое страшное во всей истории. Любому человеку становится легче, когда можно обвинить кого-то в своих несчастьях, но когда приходит осознание, что винить некого, беды множатся до бесконечности… – Она несколько раз качнула указательным пальцем, словно прося его не отвечать, потому что, казалось, сосредоточилась на внезапно пришедшей мысли. Наконец, резко спросила: – Вы правда думаете, что я была бы полезна на этом корабле?– Я в этом убеждён.– Как он выглядит?– Огромный. И прекрасный. Настоящее чудо.– Так и думала. Вы будете плавать по всему миру?– Где бы ни было море – мы там.– А если я приму ваше предложение, у меня будет каюта на палубе?– Разумеется! Самая роскошная, с просторной частной террасой, с которой вы сможете увидеть всё то, чего не видели за эти годы.– Это хорошо! – Патрисия Бак вновь улыбнулась, и на этот раз её улыбка была действительно приятной. – Я сделаю вам предложение… – прошептала она. – Я поднимаюсь на этот корабль и помогаю вам во всём, на что способна, выкладываясь по максимуму, в течение целого года. А потом вы устроите всё так, чтобы в ту самую ночь, когда мне захочется, я смогла спокойно броситься в море, без чьей-либо помощи.