Парк «Олимпия»

— Витя пришёл! — обрадовался кто-то, и комната повернулась к нам.

Следующий час я провёл, как в странном театре, где я был одновременно зрителем и реквизитом. Меня передавали из разговора в разговор, как трофей: настоящий иностранец, фотограф, из самой Финляндии. Девушка с янтарными бусами расспрашивала меня про Хельсинки с такой жадностью, будто я рассказывал про другую планету. Парень в водолазке, сын, как мне шепнули, большого дипломата, со знанием дела рассуждал о разнице между «Пинк Флойдом» и «Дип Пёрплом» и милостиво соглашался, что в музыке я, как житель Запада, понимаю.

Разговоры здесь были дерзкие — ровно настолько, насколько положено быть дерзкими разговорам «золотой» молодёжи. Рассказывали анекдоты, от которых у простого советского человека, наверное, остановилось бы сердце. Ругали очереди, в которых никто из присутствующих не стоял ни разу в жизни. Спорили о том, где лучше — «там» или «здесь», и сходились на том, что здесь, конечно, болото, но зато у нас душа, а там бездуховность, хотя джинсы у бездуховности отличные.

Я слушал, поддакивал, смеялся, где положено, — и не мог отделаться от ощущения, что присутствую на спектакле, отрепетированном до последнего вздоха. Их свобода была свободой вещей: пластинка, сигарета, виски, слово «чувак». Их бунт умещался в фарцованные джинсы и заканчивался на пороге папиной квартиры. Самое страшное, что и это было правдой эпохи — парк ничего не выдумал, он только воспроизвёл. С той лишь разницей, что эти бунтари были ещё и буквально запрограммированы. Хотя — я обвёл глазами комнату — кто из них хост, а кто, может быть, такой же гость, как я, доплативший за «повышенное погружение»? Отличить было невозможно. От этой мысли стало зябко.

* * *

— Тихо, тихо! — Виктор поднял руку с бокалом, и комната послушно стихла. — Маркус, ты человек свежий, ты этого не слышал. Расскажу, как я в прошлом месяце двадцать дисков через Шереметьево провёл. Под носом у конторы.

Он выдержал паузу — мастерскую, на три счёта, — и начал.

История была хороша. Про то, как он летел из Будапешта с двойным дном в чемодане, и как на таможне его выдернул из очереди майор с глазами «как у щуки в проруби», и как Виктор, чувствуя, что горит, сам, первый, раскрыл чемодан и сказал: «Товарищ майор, помогите советом — какую из этих пластинок не стыдно подарить дочери первого секретаря?» Он показал, как у майора вытянулось лицо; он сыграл голосом и за себя, и за майора; он держал паузы там, где комната должна была засмеяться, и комната смеялась точно в этих местах. На словах «вот тебе крест, я уже мысленно вещи в лагерь собирал» он коротко, дважды, стукнул себя кулаком в грудь — и под общий хохот закончил: — А майор мне говорит: «Дзе Жэ Жэ» — это что, фамилия?

Комната взорвалась. Виктор раскланялся, сияя, и в эту самую минуту в дверях появилась она.

Я понял, что это Алёна, раньше, чем нас познакомили, — по тому, как изменился воздух в комнате. Разговоры не стихли, но сместились, как смещается железная стружка, когда под лист бумаги подносят магнит.

Она была не такая, как остальные девушки здесь. Те были в фирме, в янтаре, в заграничной косметике — а эта пришла будто прямо с комсомольского собрания: тёмная юбка ниже колена, светлая блузка, гладко зачёсанные русые волосы, и на блузке — маленький значок, такой же, как у Виктора на лацкане, профиль Ленина на красном. Ни косметики, ни украшений. И при этом она была красивее всех в этой комнате — настолько, что строгая её одежда казалась не скромностью, а изощрённой формой превосходства. Так одевается красота, которой нечего доказывать.

— Алёнка! Наша гордость, — Виктор приобнял её за плечи и развернул ко мне. — Знакомься: Маркус, фотограф, Финляндия. Маркус — это Алёна. Отличница, ленинская стипендиатка, будущий экономист. Единственный человек в этой комнате, который прочитал все книги, которые остальные только цитируют.

— Виктор преувеличивает, — сказала она спокойно и протянула мне руку. — Не все.

Рукопожатие у неё было прохладное и твёрдое. Глаза — серые, внимательные, и смотрели они не так, как смотрели на меня весь вечер остальные. Остальные смотрели на иностранца. Она смотрела на человека — изучающе, чуть насмешливо, как смотрят на задачу, которую предстоит решить.

— И как вам наш зоопарк? — спросила она, когда Виктор отошёл к магнитофону менять бобину.

— Простите?

— Ну вот это всё. — Она повела подбородком, не глядя, в сторону комнаты. — Витин салон. Виски, «Мальборо», смелые разговоры. Вам как человеку с Запада, наверное, смешно. Они тут играют в заграницу, как дети играют в индейцев.

— А вы не играете?

— Я играю в другое, — сказала она без улыбки.

Мы проговорили, наверное, полчаса — и это был лучший разговор за весь вечер. Она спрашивала не про джинсы и не про магазины — она спрашивала, правда ли, что в Хельсинки можно купить любую книгу, и что пишут западные газеты про Афганистан, и читал ли я Сэлинджера в оригинале и точен ли перевод Райт-Ковалёвой. Она слушала так, как умеют слушать очень немногие — наклонив голову, не перебивая, и по движению её глаз было видно, что ответы не складываются в ней мёртвым грузом, а тут же с чем-то сцепляются, что-то достраивают.

Я поймал себя на том, что мне хочется произвести на неё впечатление. Старое, человеческое, тщеславное желание — и оно было до того живым, что я почти забыл, где нахожусь. Почти.

* * *

Виктор возник рядом мягко, по-кошачьи, с двумя стаканами виски, и протянул один мне.

— Вижу, познакомились, — сказал он одобрительно. — Алён, тебя Гарик звал, он там в лицах рассказывает, как на дачу к Самому ездил.

Алёна посмотрела на него долгим взглядом — на секунду дольше, чем требовала простая досада, — потом коротко кивнула мне: «Ещё поговорим», — и отошла. Виктор проводил её глазами и повернулся ко мне. Лицо у него стало деловое и доверительное разом — лицо человека, переходящего от искусства к коммерции.

— Ну что, землячок. Нравится?

— Хорошая компания, — сказал я нейтрально.

— Я не про компанию. — Он усмехнулся и качнул стаканом в ту сторону, куда ушла Алёна. — Я про неё. У тебя глаз фотографа: ты на неё смотришь, как на кадр, который боишься упустить.

Я промолчал. Он наклонился чуть ближе. От него пахло виски и хорошим одеколоном.

— Слушай сюда. Я людям вроде тебя — правильным людям — устраиваю не только пластинки. — Голос его стал тише и глаже. — Алёнка может провести с тобой ночь. Всё красиво, всё тихо, никто никогда не узнает. Она девочка умная, чистая, не подзаборная какая-нибудь — сам видел. Комсомолка, отличница. Таких на всю Москву — единицы. — Он отпил из стакана и закончил буднично, как о такси: — Триста финских марок. Для тебя, считай, даром.

Вот теперь — стало холодно по-настоящему.

Не от самого предложения. Я взрослый человек и журналист, я слышал вещи и циничнее. Холодно стало от арифметики, которая мгновенно и помимо воли сложилась у меня в голове. Парк брал с меня двести сорок евро в сутки за «повышенное погружение». Виктор просил триста марок за Алёну. Виктор не знал, что он хост. Знала ли Алёна? Существовала ли вообще где-то граница, за которой в этом городе кончался прейскурант, — или прейскурантом было всё: ночной поезд, ландыш, веснушка на переносице, заминка в голосе, серые внимательные глаза?

«Она девочка умная, чистая». Он продавал её, как продавал пластинки, — с гордостью за качество товара. И самое жуткое, что в его мире — в мире, который он считал настоящим, — это, наверное, и была свобода: всё можно достать, всё имеет цену, и он, Виктор, хозяин этого всего.

— Ну? — Виктор смотрел на меня весело и выжидающе. — Только не говори, что у вас в Финляндии все святые.

Я мог отказаться. Наверное, должен был. Но журналист во мне — а может, не только журналист, и врать себе я не хотел даже здесь, — уже знал, что я скажу. Святым я никогда не был.

— Договорились, — сказал я.

— Вот это разговор! — Виктор хлопнул меня по плечу. — После двенадцати она освободится. Адрес твоей гостиницы я знаю. И вот что, Маркус. — Он вдруг придержал меня за локоть, и в глазах его, весёлых и пьяных, на мгновение проступило что-то трезвое и жёсткое. — Ты с ней по-человечески. Она мне не чужая. Обидишь — из-под земли достану, понял? Финляндия твоя не поможет.

И вот это было самое странное: он не играл. Под всей коммерцией, под всем цинизмом в нём сидела настоящая, непрописанная — или, наоборот, слишком хорошо прописанная — забота. Он продавал её и был готов за неё убить. Я кивнул, и он снова просиял, превращаясь обратно в короля салона.

* * *

«Шов» я увидел через час, около полуночи, когда уже собирался уходить.

В квартиру ввалилась новая компания — трое, шумные, со своим шампанским. Объятия, представления, гвалт. И кто-то из новеньких, разливая, крикнул через комнату:

— Витя! А расскажи, как ты диски через Шереметьево тащил! Люди не слышали!

— Да ладно, я уже сегодня… — Виктор картинно отмахнулся, но его уже упрашивали, и он, посмеиваясь, сдался — как сдаётся артист, который только этого и ждал. Он поднял руку со стаканом. Комната стихла.

Он выдержал паузу — на три счёта.

И начал.

Я слушал, и по спине у меня медленно полз холод. Это была не та же история. Это была та же запись. Слово в слово: «глаза как у щуки в проруби». Слово в слово: «какую из этих пластинок не стыдно подарить дочери первого секретаря». Он сыграл за майора тем же голосом, с той же интонацией на той же фразе. Он держал паузы в тех же местах — и комната смеялась в тех же местах, что и три часа назад. На словах «вот тебе крест, я уже мысленно вещи в лагерь собирал» он коротко, дважды, стукнул себя кулаком в грудь.

Дважды. Коротко. Тем же кулаком в то же место.

Даже заминка — крошечная, живая заминка перед финальной репликой, та самая, что в первый раз показалась мне очаровательной импровизацией, — повторилась секунда в секунду. Это был не рассказ. Это было воспроизведение. Файл, запущенный по запросу слушателя, безупречный до последнего вздоха — настолько безупречный, что живым он не был.

Я стоял со стаканом в руке и смотрел, как он раскланивается под хохот, сияющий, молодой, уверенный, что весь этот город лежит у его ног. «А майор мне говорит: Дзе Жэ Жэ — это что, фамилия?» Король подпольной Москвы. Самый свободный человек в самой несвободной стране. Лучшая декорация парка, не знающая, что она декорация.

Мне вдруг отчаянно, до тошноты, захотелось на воздух.

В прихожей, надевая пиджак, я в последний раз оглянулся на комнату — на янтарные бусы, на чешский хрусталь, на счастливые молодые лица в сигаретном дыму. Сколько раз в неделю он рассказывает эту историю? Сколько гостей, вроде меня, смеялись над майором с глазами щуки? И есть ли в этой комнате хоть один человек, который слышит её впервые, — или все они, вся эта «золотая», навеки молодая Москва, слушают её каждый вечер заново, начисто, как в первый раз?

Я не знал, что страшнее.

* * *

Она постучала в дверь номера 1612 в половине первого.

Я открыл — и не сразу узнал её. Строгая комсомолка исчезла. Волосы были распущены и лежали по плечам тяжёлой русой волной; вместо блузки со значком — простое тёмное платье, которое не выглядело заграничным, но сидело так, как не сидит случайная вещь. И только глаза остались те же — серые, внимательные, чуть насмешливые.

— Вы всегда так смотрите? — спросила она вместо приветствия.

— Как?

— Как будто запоминаете. — Она прошла мимо меня в номер, села в кресло у окна, закинув ногу на ногу, и обвела взглядом комнату. — Хороший номер. Вид на парадную Москву. Вам нравится парадная Москва, Маркус?

— Мне нравится настоящая.

— Настоящая. — Она повторила это слово медленно, словно пробуя его на вес, и посмотрела на меня снизу вверх. — А вы уверены, что отличите?

Мы говорили ещё долго — дольше, чем я ожидал, и совсем не так, как я ожидал. Она не играла ни соблазнительницу, ни смущённую отличницу — она разговаривала, и в её вопросах был тот же цепкий ум, что и на квартирнике, только теперь, без зрителей, он стал тише и точнее. Она спросила, зачем я на самом деле приехал. Я ответил легендой — фотоальбом, олимпийская Москва. Она кивнула так, как кивают вранью из вежливости, и не стала переспрашивать, и за одно это я был ей благодарен.

В какой-то момент она поднялась, подошла к окну и долго смотрела на ночной город — на флаги, на огни, на пустой и чистый проспект.

— Знаете, что я думаю? — сказала она, не оборачиваясь. — Что такой Москвы никогда не было. Слишком красивая. Настоящее так не блестит. — Она помолчала. — Но я бы хотела, чтобы была.

Я стоял в двух шагах за её спиной и молчал, потому что всё, что я мог бы ответить, было либо ложью, либо жестокостью.

Потом она обернулась.

О том, что было дальше, я рассказывать не стану — по той же причине, по которой не рассказывают, как звучала музыка, тем, кто её не слышал. Скажу только одно: с Ириной всё было спокойно, как тёплое море в безветрие. С Алёной — иначе. В ней, под всей её ровной прохладой, жила какая-то жадная, горькая, почти злая нежность — так целуют, прощаясь, так обнимают, когда знают, что утром уедут навсегда. И если это тоже было прописано в её программе, то писал её человек, который очень хорошо знал, что такое тоска.

Под утро, когда за окном начало сереть и олимпийские флаги из золотых стали пепельными, она оделась — тихо, быстро, спиной ко мне. Я смотрел, как она собирает волосы, и думал, что сейчас она скажет что-нибудь дежурное, прощальное, из протокола.

У двери она остановилась. Взялась за ручку. И, не оборачиваясь, сказала:

— Передай своей Ирине, что ей не из-за чего волноваться. Я не отнимаю чужого.

Дверь закрылась мягко, почти беззвучно.

А я остался стоять посреди номера, чувствуя, как утренний холод поднимается от пола и заходит куда-то под сердце.

Я ни разу — ни на квартирнике, ни здесь, ни единым словом за всю эту ночь — не называл ей имени Ирины.

А ведь её, как я только сейчас сообразил, и в гостиницу пропустили без вопросов.

Глава 3

«Пультовая» просыпалась раньше парка.

В семь утра, когда «Москва-1980» ещё спала под куполом, в зале управления уже горели все стены — три яруса экранов, четыре сотни плиток живого изображения. Гостиничные коридоры. Перроны Киевского вокзала. Чистые предолимпийские улицы. Кухни, кафе, дворы. На самых верхних рядах — стационарные камеры в общественных местах. Ниже — поток с глаз хостов, прямой и слегка зеленоватый, как через старый бинокль. У каждого оператора — свой сектор и свой стакан кофе.

Алекс вошёл без четверти восемь, на ходу натягивая бейдж.

«Алексей Воронов, технический директор», — значилось на карточке. Подпись внизу — «Соучредитель проекта „Олимпия-1980“». Пять лет назад он был ещё студентом-программистом, написавшим в общежитии любительское приложение для распознавания андроидов — то самое, благодаря которому вышел на доктора Штерна и на историю, изменившую всю его жизнь. Теперь это приложение, многократно переписанное и усложнённое, лежало в основе системы парка — только работало уже в обратную сторону: не выявляло хостов для пользователя, а помогало хостам быть неотличимыми от людей.

На груди у Алекса висели две карты: одна — обычная, с фамилией и фотографией; вторая — глухо-серая, без надписей, дающая доступ всюду, включая бокс. Он кивнул дежурному смены, прошёл к центральному пульту и сел.

— Доброе утро, шеф, — сказал оператор первого ряда, не отрываясь от экрана. — Ночь спокойная. Один гость стоп-слово почти задел, во сне.

— Кто и что?

— Из двенадцатого. Видел кошмар, кричал «помогите, помогите». Система отработала: на «помоги» дала зелёный, на «помогите» — жёлтый. Если бы повторил третий раз — пошла бы тревога. Не повторил, проснулся.

— А до стоп-слова дотянул?

— Никак нет, шеф. До «Гагарина» от «помогите» — фонетически километр. Просто система реагирует ещё и на интонацию: гость кричал с настоящей паникой, пульс сто сорок шесть. Жёлтый отработал автоматически.

— Покажи график.

Алекс встал и подошёл к посту фонетики — отдельный стол в углу зала, за которым сидел сонный парень в очках по фамилии Демидов и смотрел в свой экран, как смотрят в аквариум. На большом мониторе перед ним мерцала разноцветная диаграмма голосовых дорожек всех активных гостей. Демидов щёлкнул мышью и развернул запись из двенадцатого.

По синусоиде голоса бежала вертикальная зелёная линия, отмечающая текущее место воспроизведения. На словах «помоги» — короткий жёлтый всплеск, на «помогите» — всплеск повыше, оранжевый. Параллельно — три цветных столбика: фонетическая близость к стоп-слову (зелёный, низкий), интонационный анализ (оранжевый, высокий), и общий уровень тревоги (жёлтый).

— Сколько раз система засомневалась? — спросил Алекс.

— Полсекунды на «помогите» втором. Это в допуске, но больше обычного.

— Покажи момент.

Демидов показал. Видно было, что алгоритм на полсекунды действительно «задумался» — желтая линия чуть подпрыгнула, потом успокоилась.

— Хорошо, — сказал Алекс. — Поставь себе задачу на сегодня: подкрути чувствительность по интонации в режиме сна. Я не хочу, чтобы гости в кошмарах активировали жёлтый. Спящий гость в реальной опасности — это редкость, а нервотрёпки операторам много.

— Понял, шеф.

— И второе. Метку запястья по двенадцатому проверял?

— Проверял, шеф. Откликается, у меня в логе горит зелёным.

— И «гармонию» по сектору тоже?

— И «гармонию» тоже.

— Молодец. Запиши себе плюс в журнал.

Алекс вернулся к своему пульту. Дежурный оператор-постановщик смотрел на него с уважением: шеф всегда находил время потрогать руками каждый из трёх контуров безопасности. Стоп-слово «Гагарин», известное каждому гостю с самого поезда; жест-метка на внутренней стороне предплечья (нажми двумя пальцами, и в радиусе тридцати метров хосты замрут — на случай, если гость не может говорить); и служебная команда «гармония», которую произносят только операторы и кураторы, — три отдельных канала, каждый из которых работал параллельно и независимо. Алексей Петрович, конечно, как и положено, ознакомил со всем этим гостя Тамма ещё в поезде; в карточке гостя стояла соответствующая отметка.

В дальнем углу зала ожил динамик внутренней связи: «Доктор Штерн на месте». Алекс отметил это и развернул на своём пульте утренний дайджест. На главном экране перед ним сменилась картинка: десять самых активных гостей дня, в порядке убывания «вовлечённости». В верхней строчке висел Тамм М., номер 1612. Параметры — зелёные, индекс вовлечённости — девяносто четыре. Чуть ниже, мелким шрифтом: «Сектора: Парадный, Золотая молодёжь. Контактные хосты: Ирина-12 (гид), Алексей Петрович-4 (куратор), Гена-37 (фарцовщик), Виктор-7 (король сектора), Алёна — профиль ограничен».

На «профиль ограничен» Алекс задержался. Привычное место, привычная отметка — но всё равно каждый раз слегка цеплялась взглядом. Заказ Штерна. Личный. Алекс закрыл и эту строку, и эту мысль и переключился на инцидент.

Инцидент дежурный пометил жёлтым: «Гид Ирина-12, отклонение от маршрута, продолжительность 4 мин 12 сек, гость Тамм М.».

— Покажите утро, — сказал Алекс. — С момента, как они вышли из «Украины».

Стена справа от него мигнула, и на ней развернулись три синхронных потока: камера у дверей гостиницы, камера на углу Кутузовского и поток с глаз Ирины. Параллельно справа открылся четвёртый канал — цифровая копия плёнки из «Лейки» Маркуса (фотоаппарат у гостей всегда писал и в плёнку, и в облако: гости снимали парк — парк снимал гостей).

— Вот тут, — сказал оператор и щёлкнул мышью. — Минута тридцать четвёртая.

На экране Маркус сворачивал в переулок, к арке «Ремонт обуви». В кадре появлялся Гена-37. И в тот же миг на потоке с глаз Ирины резко сменилась картинка: гид была не у гостиницы. Гид была уже в переулке, в трёх метрах от Маркуса.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.