- -
- 100%
- +
— Вчера.
— Хорошо.
— Селеста сказала то же самое.
— Селеста часто бывает права в практических вещах.
— А в остальных?
— Никогда не говорите поэтам, что я так сказала.
Я улыбнулась.
Профессор закрыла ноутбук.
— Я хотела спросить про ваше вступительное эссе.
— Опять?
— Вас беспокоит?
— Пока нет.
— Почему вы выбрали эту тему?
Я знала официальный ответ.
Потому что мне интересны этика автофикшена и границы авторского присвоения.
И уже собиралась сказать именно это.
Но профессор ждала.
Не торопила.
— Потому что меня раздражает, когда писатель говорит: «Это всего лишь литература», после того как человек узнаёт себя.
— Был конкретный случай?
— Нет.
Почти правда.
Я читала слишком много интервью писателей, которые превращали реальные отношения в книги, а потом удивлялись, что у второй стороны сохранились чувства по этому поводу.
— Тогда почему настолько личный тон?
— Я хочу писать.
— Это я знаю.
— И пытаюсь понять, что мне можно.
— Нашли?
— Нет.
— Хорошо.
Опять это слово.
— Почему хорошо?
— Люди, которые слишком рано находят окончательный ответ на этический вопрос, обычно просто перестают замечать исключения.
Она села на край стола.
— Зачем вы приехали в Святой Аврелий?
Вопрос был неожиданным.
— Учиться.
— Для этого есть университеты дешевле.
— У меня стипендия.
— Я знаю.
Я посмотрела внимательнее.
— Тогда зачем спрашиваете?
— Хочу услышать ваш ответ.
Сегодня все решили использовать этот приём.
— Проверить, достаточно ли я хороша.
Сказала и сразу пожалела.
Слишком честно.
Беатрис, к счастью, не стала превращать это в терапию.
— И как идёт проверка?
— Неоднозначно.
— Значит, университет работает.
Я рассмеялась.
Она посмотрела на мою папку.
Из неё торчал лист с надписью:
Почему восемь?
— Можно?
Я хотела убрать.
Поздно.
Беатрис вытащила лист.
Прочитала.
— Что это?
— Ничего важного.
Она подняла бровь.
— Вы написали вопрос крупными буквами посреди листа.
— Нашла старую фотографию Общества.
— Где?
— В библиотечной книге.
— Какую?
— Начало двадцатого века. Кажется, 1901. Там восемь человек.
На секунду её лицо изменилось.
Совсем немного.
Если бы я не смотрела прямо, не заметила бы.
— И?
— Сейчас участников семь.
— В разные годы структура менялась.
— Кто восьмой?
— Не знаю.
Ответ прозвучал слишком быстро.
— Правда?
— Госпожа Хартманн.
— Просто спрашиваю.
Она положила лист обратно.
Открыла папку, которую собиралась убрать в сумку.
Из неё выскользнула фотография.
Упала на пол лицом вверх.
Я узнала сразу.
Те же ступени.
Те же восемь человек.
Профессор подняла её раньше меня.
Пауза продлилась меньше секунды.
Но достаточно.
— Это она.
Беатрис посмотрела на снимок.
Потом на меня.
— Похоже.
— Откуда у вас?
— Архивные материалы к лекции.
— А фотография из книги исчезла.
— Вы считаете, это та же самая?
— Да.
— Вы её копировали?
— Нет.
Профессор убрала снимок в папку.
— Лена, иногда закрытая дверь означает именно закрытую дверь, а не приглашение искать другой вход.
Я посмотрела.
— Вы плохо меня знаете.
— Боюсь, наоборот.
Вот это уже было странно.
— Что вы имеете в виду?
— Только то, что любопытство — одно из ваших более заметных качеств.
Она надела пальто.
Разговор закончился.
По крайней мере для неё.
— До четверга.
— До четверга.
В коридоре я достала телефон и записала:
фото у Беатрис
Потом добавила:
она знала про 8
Через секунду стёрла вторую строку.
Не знала.
Отреагировала.
Это не одно и то же.
Адриан наверняка бы одобрил такую осторожность.
Раздражающая мысль.
***
Вечером я искала Общество в университетской базе.
Официальных сведений оказалось мало.
Основано в 1897 году профессором эстетики Люсьеном Дарси.
Ежегодно семь студентов старших курсов работали в разных дисциплинах.
Приём закрытый.
Состав утверждался советом.
Среди выпускников Общества было слишком много известных людей для группы из семи человек в год.
Художники.
Композиторы.
Режиссёры.
Писатели.
Чем дальше я листала, тем сильнее чувствовала статистическую несправедливость.
Если попасть туда действительно означало получить доступ к этим знакомствам, архивам и наставникам, неудивительно, что люди хотели.
Я открыла список последних участников.
Адриан Восс встречался чаще остальных.
Не его имя лично.
Фамилия.
В 1980-х — ещё один Восс.
В 1950-х — другой.
Вот откуда:
Воссов там всегда любили.
— Вы всё-таки хотите туда попасть.
Я дёрнулась.
Адриан стоял за соседним стеллажом с книгой в руке.
— Вы специально подкрадываетесь?
— Вы сидите посреди библиотеки.
Я закрыла вкладку.
Поздно.
— И нет.
— Что нет?
— Не хочу в Общество.
Он посмотрел на экран.
Потом на меня.
Ничего не сказал.
Это было хуже.
— Не смотрите так.
— Как?
— Будто знаете, что я вру.
— Я не знаю.
— Тогда отлично.
— Но думаю.
— И почему?
Он поставил книгу на стол.
— Потому что вы три дня изучаете архив группы, в которую не хотите попасть.
— Мне интересна история.
— Конечно.
— Это преступление?
— Нет.
— Тогда?
— Ничего.
Я вздохнула.
— Вы специально раздражаете людей?
— Иногда экономит время.
— Потрясающая стратегия общения.
Он кивнул на открытую страницу.
— Нашли что-нибудь?
— Восемь человек на фотографии.
Пауза.
Он знал.
Я поняла по тому, что не спросил, какой фотографии.
— Кто восьмой?
— Не знаю.
Тот же ответ, что у Беатрис.
— Вы все репетировали?
— Что?
— Ничего.
Он взял свою книгу.
Я заметила название.
История европейских художественных объединений.
— Очень случайное чтение.
— У меня работа.
— По Обществу?
— Нет.
Я ему не поверила.
Наверное, это было взаимно.
Адриан собирался уйти.
Я спросила:
— А вы хотели туда попасть?
Он остановился.
— В Общество?
— Да.
— Когда поступал — да.
— А сейчас?
— Сейчас я уже внутри.
— Это не ответ.
— Вы слишком быстро учитесь.
Я улыбнулась.
— Значит, не так сильно?
Он посмотрел на меня чуть дольше.
— Люди часто хотят попасть туда, пока не узнают, зачем их пригласили.
Я нахмурилась.
— Что это значит?
— Ровно то, что сказал.
— Очень полезно.
Он сделал шаг к выходу.
— Восс.
— Да?
— Вы знали про мой рассказ на Святую Агнессу?
— Да.
— Откуда?
— Профессор Моро.
— Она обсуждает мои конкурсы с вами?
— Я был рядом, когда она сказала коллеге, что убедила одну студентку подать текст.
— Вы решили, что это я.
— Она сказала «история с письмами».
— А.
Действительно.
— Хороший рассказ, — добавил он.
— Мы уже проходили.
— Мнение не изменилось.
— Даже после удаления вашей любимой проблемы?
— Особенно.
Он ушёл.
Я открыла ноутбук.
На экране всё ещё был сайт Общества.
Закрыла.
Через минуту снова открыла.
***
Чёрный конверт лежал на моей кровати вечером.
Миа сидела рядом с видом человека, который последние десять минут проявляет нечеловеческую силу воли.
— Ты его не открыла?
— Он твой.
— Ты иногда поражаешь.
— Я светский человек.
Конверт был плотный.
Чёрный.
Без марки.
На лицевой стороне только:
LENA HARTMANN
Тиснение.
На обратной стороне — серебряная лавровая ветвь.
Я провела пальцем.
— Это что, от них? — спросила Миа.
— Похоже.
— Открывай.
Я аккуратно надорвала край.
Внутри — карточка.
Госпожа Лена Хартманн приглашается присутствовать на осеннем собрании Общества Аполлона в пятницу, одиннадцатого октября, в двадцать один час.
Ниже:
Северное крыло. Зал 17.
Формальная одежда.
Приглашение является личным. Просим не обсуждать его содержание до завершения собрания.
Я прочитала дважды.
— Ну? — Миа почти подпрыгивала.
Я передала.
Она прочла.
Посмотрела на меня.
— Тебя пригласили.
— Я вижу.
— В Общество.
— На собрание.
— Лена.
— Что?
— Ты улыбаешься.
Я сразу перестала.
— Нет.
— Улыбалась.
Я забрала карточку.
Да.
Улыбалась.
Потому что из всех возможных реакций первой пришла самая простая:
меня заметили.
И только потом я вспомнила слова Адриана.
Люди хотят попасть туда, пока не узнают, зачем их пригласили.
Глава 4. Чёрный конверт
До пятницы я никому не рассказывала.
Кроме Мии.
Это технически уже было нарушением, но объяснить ей происхождение чёрного конверта на моей кровати без обсуждения его содержания было бы сложнее.
Миа восприняла секрет очень серьёзно.
То есть не сказала никому, зато спрашивала о нём примерно каждые четыре часа.
— А если это собеседование?
— Не знаю.
— Посвящение?
— Не знаю.
— Вас заставят пить кровь?
— Тогда не пойду.
— Из-за крови?
— Из-за антисанитарии.
Она задумалась.
— Разумно.
В четверг вечером я встретила Селесту возле столовой.
Она посмотрела на меня.
Просто посмотрела.
Потом на мою сумку.
— Получила?
Я не сразу ответила.
— Что?
— Хорошо.
— Что хорошо?
Она улыбнулась.
— Значит, получила.
— Вы все умеете читать лица?
— Нет. Ты последние два дня ходишь так, будто тебе дали секрет и запретили испытывать удовольствие.
Я вздохнула.
— Я не могу обсуждать.
— Я и не прошу.
Она отступила к двери.
Потом всё-таки сказала:
— Один совет.
— Какой?
— Что бы тебе ни сказали завтра, не отвечай сразу.
У меня внутри что-то неприятно сдвинулось.
— Почему?
— Потому что людям нравится, когда решение выглядит неизбежным.
— Это предупреждение?
— Скорее привычка.
— Чья?
Селеста уже открывала дверь.
— Общества.
И ушла.
***
В пятницу я потратила на одежду больше времени, чем на подготовку к двум семинарам.
В итоге выбрала платье, которое уже привозила с собой из дома: тёмно-синее, почти чёрное, без открытой спины, блёсток и какой-либо попытки выглядеть так, будто я специально оделась для тайного общества.
Миа сидела на кровати.
— Хорошо.
— Это значит?
— Выглядишь как человек, который может унаследовать старое поместье и обнаружить там семейное проклятие.
— У тебя очень конкретная шкала.
— Положительная.
Я надела серьги.
— Я думаю, там просто будут говорить о вступлении.
— А ты согласишься?
Я посмотрела в зеркало.
— Не знаю.
— Врёшь.
— Я правда не знаю.
Хотелось.
Конечно хотелось.
Я приехала в один из лучших университетов Европы не для того, чтобы упорно избегать всех возможностей, которые делали его одним из лучших.
Но Селеста сказала:
не отвечай сразу.
Адриан:
пока не узнают, зачем пригласили.
Это начинало утомлять.
— Напиши, когда выйдешь, — сказала Миа.
— Если не выйду?
— Заберу твои книги.
— Вот теперь я мотивирована.
***
Северное крыло после девяти почти пустовало.
Я нашла зал 17 в самом конце коридора.
Дверь была закрыта.
Без таблички.
Я проверила время.
20:58.
Постучала.
Дверь открыл Адриан.
На нём был чёрный костюм.
Без галстука.
Серебряное кольцо на месте.
— Вы всё-таки пришли.
— Я получила приглашение.
— Это не всегда означает, что человек приходит.
— Тогда зачем приглашать?
— Чтобы дать выбор.
Я подумала о словах Селесты.
— Очень демократично.
Адриан чуть улыбнулся.
Потом отступил.
— Входите, Лена.
Первый раз он назвал меня по имени.
Я отметила.
Не прокомментировала.
За дверью оказался небольшой проход и ещё одна комната.
Там стоял овальный стол.
Семь мест.
Перед каждым — папка.
CELESTE VERNIER
THEO MAREN
ISABELLE REY
NOAH LEROUX
MARC SILVAN
CASSIAN BLAKE
ADRIAN VOSS
Моего имени не было.
Я остановилась.
Селеста сидела возле окна.
Увидела меня.
Выражение лица не изменилось.
Но взгляд задержался чуть дольше обычного.
— Привет.
— Привет.
Тео улыбнулся.
Ноа тоже.
Кассиан просто кивнул.
Изабель смотрела так, будто уже выбирала фокусное расстояние.
Марк сказал:
— Добрый вечер.
Адриан прошёл дальше.
— Сюда.
У стены стояло ещё одно кресло.
Старше остальных.
Высокая деревянная спинка, тёмная кожа, потёртый правый подлокотник.
Отдельно.
Я посмотрела на стол.
Потом на кресло.
— Почему оно не там?
Адриан понял вопрос.
— Пока таковы правила.
Очень странный ответ.
Я села.
На столе перед семью участниками лежали бумага и ручки.
Передо мной ничего.
Дверь открылась.
Вошла профессор Моро.
Следом — мужчина лет пятидесяти пяти, которого я видела на официальных мероприятиях.
Профессор Оуэн Рот, руководитель художественного направления.
— Добрый вечер, — сказала Беатрис.
Адриан закрыл дверь.
В комнате стало тихо.
Не театрально.
Скорее все просто знали порядок происходящего, кроме меня.
И это очень быстро перестало нравиться.
Беатрис встала у короткого края стола.
— Лена, вы знаете официальную функцию Общества?
— Семь участников разных художественных направлений. Совместная годовая программа и финальный конкурс.
— В общих чертах верно.
— Тогда почему я здесь?
Прямо.
Лучше сразу.
Рот посмотрел на Беатрис.
Она ответила:
— Каждый год работы Общества объединяет общий источник.
Я ждала.
— Тема?
— В некотором смысле.
Беатрис подошла ближе к столу.
— На протяжении большей части истории Общества этим источником является человек.
Мне потребовалась секунда.
— Человек.
— Да.
— Модель?
Изабель слегка усмехнулась.
Беатрис покачала головой.
— Не только.
— Тогда кто?
Адриан стоял у окна.
Не смотрел на меня.
Вот это я заметила сразу.
— Общество использует историческое название, — сказала Беатрис. — Муза.
Я посмотрела на семь человек.
Потом на своё кресло.
Нет.
Это было уже слишком очевидно.
— Вы пригласили меня посмотреть выбор?
Никто не ответил сразу.
Беатрис сказала:
— Выбор уже сделан.
В комнате стало слишком тепло.
— Кого?
Селеста опустила взгляд.
Тео перестал улыбаться.
Кассиан, наоборот, смотрел прямо.
И я поняла раньше ответа.
— Меня?
— Да.
Слова прозвучали совершенно буднично.
Это было хуже любой церемониальности.
— Муза Общества выбирается на один учебный год, — продолжила Беатрис. — Все семь участников создают самостоятельные произведения, так или иначе исходящие из взаимодействия с выбранным человеком.
— Со мной.
— Если вы согласитесь.
Вот наконец выбор.
Только не тот, который я представляла, когда открывала конверт.
— И что именно я должна делать?
— Участвовать во встречах. Разговорах. Индивидуальных рабочих сессиях. Формат зависит от автора.
— Позировать?
— Если согласитесь на конкретный запрос.
— Фотографии?
— То же самое.
Я посмотрела на Изабель.
Она не отвела глаз.
— Личные истории?
На этот раз ответил Кассиан:
— Это сложнее.
— Конечно.
— Существуют правила использования личной информации.
— Какие?
— Мы дадим полный текст.
— После того как я соглашусь?
Беатрис сказала:
— До.
Хоть что-то.
Я посмотрела на семь папок.
Свой отдельный стул.
Пустое место перед собой.
Внутри всё ещё сохранялось маленькое, довольно глупое ожидание, что сейчас откроется вторая часть.
Что Муза тоже делает что-то.
Что это обмен.
Я спросила:
— А я?
Беатрис нахмурилась.
— В каком смысле?
— Что должна создать я?
Тишина оказалась ответом раньше слов.
— Муза не участвует в конкурсе, — сказала Беатрис.
Я посмотрела на неё.
— Совсем?
— Да.
— То есть семь человек будут делать произведения обо мне, а моя работа здесь не предусмотрена.
— Роль Музы другая.
— Какая?
Рот вмешался:
— Создать точку пересечения семи художественных практик.
Красиво.
Очень.
И совершенно ничего не значит, если ты сидишь с той стороны, где нет бумаги.
Я посмотрела на Адриана.
Теперь он смотрел.
Не победно.
Не любопытно.
Скорее настороженно.
Будто ждал именно этой реакции.
И вдруг я поняла кое-что ещё.
Он знал.
В библиотеке.
Когда говорил, что люди не всегда понимают, зачем их приглашают.
Он уже знал.
Я сидела в отдельном кресле у стены, пока семь человек занимали свои места за столом.
Перед ними лежали папки.
Ручки.
Бумага.
У меня не было ничего.
И впервые за вечер именно эта мелочь показалась важнее всех красивых слов о традиции.
Глава 5. Семь мест
Первой мыслью было, что я неправильно услышала.
Второй — что в Святом Аврелии существует какой-то особенно изощрённый способ издеваться над первокурсниками.
Третьей — что мне нужно встать.
Я не встала.
— Какие именно произведения? — спросила я.
Беатрис, кажется, ожидала другого вопроса.
— Любые, соответствующие практике участника. Живопись, поэзия, фотография, музыка, театр, скульптура, эссе.
— Обо мне?
— Вдохновлённые взаимодействием с вами.
Кассиан чуть повернул голову, будто формулировка его тоже не устраивала, но спорить не стал.
— Очень удобное слово, — сказала я. — «Взаимодействие».
Рот сложил руки на столе.
— Мы не предполагаем, что каждое произведение будет буквальным портретом.
— Это должно успокаивать?
— Это должно прояснять.
Я посмотрела на Изабель.
— Если вы сфотографируете меня, я могу отказаться от конкретного снимка?
Она ответила сама:
— От съёмки — да.
— А после?
— Зависит от договорённости.
— В правилах это написано?
Кассиан открыл одну из папок.
— Есть раздел о частной информации, изображениях и согласии на отдельные формы работы.
— Можно?
Он посмотрел на Адриана.
Тот кивнул.
Кассиан передал папку.
На первой странице стояло:
ПРАВА И ОБЯЗАННОСТИ МУЗЫ
Уже от названия хотелось спорить.
Я начала читать.
Муза имела право отказаться от конкретной сессии без объяснения причин.
Хорошо.
Право потребовать не публиковать личную информацию, не относящуюся непосредственно к художественной концепции.
Хуже.
Кто решает, относится или нет?
Ниже нашёлся ответ.
При разногласии решение принимается автором совместно с куратором.
Я подняла глаза.
— То есть не мной.
Рот сказал:
— У вас есть право возражения.
— Это не то же самое, что право решения.
— Не всегда возможно передать окончательное решение объекту произведения.
Кассиан тихо поправил:
— Участнику.
Рот посмотрел на него.
— Хорошо. Участнику процесса.
Я запомнила это небольшое исправление.
— А если человек не хочет, чтобы работа вообще существовала?
Теперь ответил Адриан:
— Может отказаться участвовать в создании.
— Но если художник уже что-то увидел?
Никто не сказал сразу.
Вот и ответ.
Селеста первой нарушила тишину:
— Лена, если я после разговора с тобой напишу стихотворение, ты физически не сможешь заставить меня забыть разговор.
— Я понимаю.
— Но можешь сказать, что конкретная история была личной и ты не хочешь её публичного использования.
— А ты обязана послушать?
Селеста не стала делать вид.
— Формально — не всегда.
Мне понравилось, что она не пряталась за красивой формулировкой.
— Потрясающая система.
— Не говорила, что она идеальная.
Рот заметно устал от направления разговора.
— Никто не собирается лишать вас частной жизни. Большинство лет проходит без серьёзных конфликтов.
— «Большинство» звучит обнадёживающе.
Тео покрутил ручку между пальцами.
— Обычно всё гораздо менее драматично, чем кажется сейчас.
— Это тоже должно успокаивать?
Он улыбнулся.
— Я попытался.
Получилось.
Совсем немного.
Я продолжила читать.
Обязательные еженедельные собрания.
Индивидуальные сессии по согласованному графику.
Присутствие на промежуточных просмотрах.
Финальная презентация.
Право отказаться от физического контакта, переодевания, записи личных разговоров без предупреждения.
На секунду я представила, сколько лет понадобилось, чтобы некоторые из этих пунктов вообще появились.
— Сколько Муз было до меня?
Беатрис ответила:
— Сто двадцать восемь.
— И многие отказывались?
— После выбора?
— Да.
Она подумала.
— Несколько.
— Сколько?
— Я не помню точное число.
— Меньше десяти?
— Думаю, да.
Очень мало.
Слишком мало для решения, которое считалось совершенно свободным.
Я закрыла папку.
— Почему я?
Наконец.
Вот вопрос, который сидел внутри с момента конверта.
Рот посмотрел на семерых.
Беатрис ответила:
— Кандидатов обсуждают участники. После этого проводится голосование.
— И все проголосовали за меня?
Короткая пауза.
Беатрис сказала:
— Шесть из семи.
Я машинально пересчитала лица.
Селеста.
Тео.
Изабель.
Ноа.
Марк.
Кассиан.
Адриан.
Не надо было долго думать.
Он единственный не смотрел так, будто услышал новую информацию.
— Вы, — сказала я.
Адриан не стал притворяться.
— Да.
— Голосовали против.
— Да.
Тео перестал вертеть ручку.
Селеста опустила взгляд на стол.
Почему-то это оказалось унизительнее, чем если бы все семеро меня выбрали.
Я посмотрела на Адриана.
— Почему?
— Я не считал это хорошей идеей.
— Очень конкретно.
— Другого ответа сегодня не дам.
— Почему сегодня?
— Потому что сейчас это повлияет на ваше решение.
Я рассмеялась.
— А голос против не влияет?
— Уже повлиял.
— Удобно.
Он не ответил.
Я встала.
На секунду показалось, что комната выдохнула.
— Мне нужно подумать.
Беатрис кивнула.
— Конечно.
— До когда?
— Воскресенье вечером.
Вот.
Можно уйти.
Три дня.
Я посмотрела на кресло.
Потом на семь папок.
На людей, которые уже решили, что хотят провести год, превращая меня во что-то своё.
И на единственного человека, который этого не хотел.
Именно он всё испортил.
Потому что теперь отказ означал не просто:
я не хочу.
Где-то внутри к нему немедленно прилипло другое:
он был прав.
Это было глупо.
Я понимала.
От этого не стало легче.
— Я согласна.
Беатрис нахмурилась.
— Лена, вы можете взять время.
— Я знаю.
Селеста посмотрела на меня предупреждающе.
Я вспомнила её совет.
Не отвечай сразу.
Уже поздно.
— Уверены? — спросила Беатрис.
Нет.
— Да.
Адриан оттолкнулся от окна.
— Не надо принимать решение из-за меня.
Вот теперь я окончательно разозлилась.
— Я не принимаю решения из-за вас.
— Хорошо.
— И перестаньте говорить «хорошо».
Ноа тихо кашлянул, пряча улыбку.
Беатрис дала нам ещё несколько секунд.
Потом сказала:
— Тогда проведём официальную часть.
Церемония оказалась гораздо проще, чем предполагал чёрный конверт.
Никаких свечей.
Никакой латыни.
Рот прочёл несколько строк об истории Общества.