Общество Аполлона

Адриан встал во главе стола.

Говорил без бумаги.

— Каждый год Общество выбирает человека, вокруг которого семь отдельных практик должны встретиться в одной точке.

Я слушала внимательнее, чем хотела.

— Муза не обязана быть удобной. Не обязана нравиться участникам. Не обязана соответствовать тому, что будет создано.

На последней фразе он посмотрел на меня.

— Единственное обязательство Музы — оставаться собой настолько, насколько это возможно, когда семь человек будут пытаться понять, что это значит.

Красиво.

И совершенно не решало проблему отдельного кресла.

Беатрис подошла ко мне.

В руках — тонкая металлическая ветвь лавра.

Не брошь в обычном смысле. Скорее маленькая булавка.

— Разрешите?

Я кивнула.

Она прикрепила ветвь к платью.

Металл оказался холодным.

— Лена Хартманн, Муза сто двадцать девятого года Общества Аполлона.

Все семеро встали.

На секунду это всё-таки произвело впечатление.

Я позволила себе.

Потом церемония закончилась.

Люди снова стали людьми.

Тео первым подошёл.

— Поздравляю.

— С чем именно?

— Пока не знаю. В этом часть очарования.

— Ужасный рекламный слоган.

— Я композитор. Маркетинг не мой факультет.

Ноа пожал руку.

Изабель спросила:

— В понедельник утром свободна?

— Уже начинаем?

— Ты согласилась семь минут назад.

— Очень бережно.

Она улыбнулась.

— Напишу.

Селеста дождалась, когда остальные отойдут.

— Я же сказала не отвечать сразу.

— Знаю.

— Тогда почему?

Я посмотрела туда, где Адриан разговаривал с Ротом.

— Не знаю.

Селеста проследила взгляд.

Поняла слишком быстро.

— О нет.

— Не начинай.

— Я ничего не сказала.

— И не надо.

Она улыбнулась.

— Ладно.

Я взяла пальто.

У двери меня догнал Адриан.

— Лена.

Обернулась.

— Что?

Он посмотрел на лавровую ветвь.

— Вам действительно идёт.

После предыдущего часа это был абсурдный комментарий.

— Спасибо.

— Но я хотел сказать другое.

— Конечно.

Он открыл передо мной дверь в коридор.

— Это место умеет делать из внимания наркотик.

Я остановилась.

— Вы решили продолжить вечер предупреждениями?

— Да.

— Почему?

Адриан опёрся плечом о дверной косяк.

— Потому что люди здесь очень быстро начинают думать: если они что-то заметили, значит, это им принадлежит.

— Вы тоже?

Он ответил не сразу.

— Иногда.

Вот это было честнее всего, что он сказал за вечер.

— И вы поэтому голосовали против?

— Не сегодня.

Я фыркнула.

— Очень драматично.

— Не пытаюсь.

— Плохо получается.

Я пошла по коридору.

Через несколько шагов он сказал:

— Лена.

Я обернулась.

— Что ещё?

Он кивнул на булавку.

— Правда идёт.

— Вы повторяетесь.

— Хотел убедиться, что хотя бы один комплимент сегодня принят.

Я невольно улыбнулась.

Чёрт.

***

Миа ждала меня не в комнате.

В коридоре.

В пижаме.

С телефоном.

— Ты жива.

— Разочарована?

— Немного. Что было?

Я сняла пальто.

Она увидела серебряную ветвь.

— О.

— Да.

— Тебя приняли?

— Не совсем.

Через десять минут мы сидели на полу между кроватями.

Я рассказала.

Почти всё.

Про семь работ.

Отдельное кресло.

Голосование.

Адриана.

— Он голосовал против тебя?

— Да.

— Ненавижу его.

— Почему?

— Потому что теперь тебе будет интереснее.

Я посмотрела.

— Что?

— Если бы все проголосовали за, ты бы неделю была довольна. А теперь будешь пытаться понять, почему именно он не захотел.

Мне не понравилось, насколько это похоже на правду.

— Я не собираюсь.

— Конечно.

Миа потрогала лавровую ветвь.

— Ты рада?

Я хотела сказать да.

Потом нет.

В итоге:

— Пока да.

Она кивнула.

Не стала разбирать слово.

За что я была благодарна.

Потому что ночью именно оно не давало мне уснуть.

Пока.

Глава 6. Не автор

К девяти утра субботы о выборе знали почти все.

Я обнаружила это в столовой, когда девушка с факультета истории искусств, с которой мы один раз сидели рядом на лекции, поздравила меня возле кофемашины.

— С чем?

Она растерялась.

— С Аполлоном.

Я посмотрела на неё.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Все знают.

Отлично.

Через пять минут поздравил ещё кто-то.

Потом пришло сообщение от студента, чьё имя я помнила смутно:

Слышал про Музу. Это очень круто.

Я не отвечала.

Миа пришла с подносом и села напротив.

— Ты выглядишь так, будто университет нарушил соглашение о неразглашении.

— В приглашении было написано не обсуждать до завершения собрания.

— Собрание завершилось.

— За десять часов информация прошла через весь кампус.

— Я же говорила, здесь секреты живут недолго.

— Кто рассказал?

— Ты хочешь настоящее расследование?

— Нет.

— Тогда неважно.

Она была права.

Это раздражало.

***

На лекции мне передали записку.

Настоящую бумажную.

Откуда-то сзади.

КАКОВО БЫТЬ МУЗОЙ?

Я посмотрела через плечо.

Три человека сделали чрезвычайно невинные лица.

Написала:

Удивительно похоже на попытку слушать лекцию.

Отправила назад.

Через минуту кто-то фыркнул.

Беатрис остановилась посреди предложения.

— Если обмен мнениями интереснее немецкого романтизма, я готова дать аудитории слово.

Тишина.

— Нет?

Продолжила лекцию.

После занятия я дождалась, когда остальные выйдут.

— Все знают.

Беатрис складывала бумаги.

— Да.

— Это нормально?

— Сам факт выбора после церемонии не является закрытым.

— Мне никто не сказал.

Она посмотрела.

— В правилах есть.

— На странице двенадцать мелким шрифтом?

— На восьмой.

Я вздохнула.

— Это не делает лучше.

— Согласна.

— Тогда зачем так?

— Традиция долго существовала в среде, где предполагалось, что Муза получает от публичности скорее преимущество.

— А если не хочет?

— Тогда система начинает работать хуже.

Снова странный ответ.

Не защита.

— Вы сами считаете правила плохими?

Беатрис села.

— Некоторые.

— Но вы куратор.

— Да.

— Можно изменить.

— Не всё, что можно изменить в теории, меняется одним человеком на практике.

— Удобная позиция для человека внутри системы.

Она улыбнулась без удовольствия.

— Очень.

Я не ожидала, что она согласится.

— Тогда зачем вообще продолжаете?

— Потому что иногда систему лучше менять, оставаясь внутри, чем оставлять людям, которых всё устраивает.

Фраза прозвучала слишком осознанно.

Позже я бы вспомнила её иначе.

Сейчас просто записала мысленно.

— Я согласилась добровольно, — сказала я.

— Да.

— Но половины последствий не знала.

— Тоже да.

— Это считается нормальным согласием?

Беатрис задумалась.

— Любая система начинается с момента, когда человек говорит «да». Проблемы начинаются позже, когда выясняется, что часть условий была видна только тем, кто уже внутри.

— Очень обнадёживающе.

— Я не пытаюсь вас успокоить.

Это я уже поняла.

***

В тот же день пришёл официальный график.

Понедельник — Тео Марен

Среда — Изабель Рей

Пятница — Кассиан Блейк

Вторник — Ноа Леру

Четверг — Селеста Вернье

Марк Сильван — по согласованию

Напротив Адриана было пусто.

Ни времени.

Ни места.

Ни комментария.

В приложении лежали правила.

На этот раз я прочитала всё.

Трижды.

Муза обязана присутствовать на еженедельных собраниях.

Без права голоса.

Вот этот пункт я обвела.

Публичное использование личной информации допускалось при оценке художественной необходимости автором и куратором.

Обвела второй.

Право предварительного просмотра предоставлялось по договорённости с конкретным участником, но не являлось обязательным.

Третий.

Границы существовали.

Просто проектировали их люди, находившиеся по другую сторону.

***

В воскресенье я снова пошла в библиотеку.

Не потому что искала заговор.

Хотя формулировка Мии звучала бы именно так.

Мне нужна была фотография.

Та самая.

Её в книге по-прежнему не было.

Я листала страницы вокруг пустого места и заметила на внутренней стороне задней обложки слабые карандашные знаки.

Не библиотечный шифр.

Чьи-то инициалы.

E.A. 1901

Ниже:

VIII

Я провела пальцем по бумаге.

Восемь.

Снова.

— Вы всё-таки не умеете останавливаться.

Я даже не вздрогнула на этот раз.

Адриан стоял в конце прохода.

— Начинаю привыкать к вашим внезапным появлениям.

— Плохой знак.

Я показала ему обложку.

— Это что-нибудь говорит?

Он подошёл.

Посмотрел.

Слишком внимательно для человека, которому ничего не говорит.

— Нет.

— Вы врёте хуже, чем думаете.

— Почему сразу вру?

— У вас лицо изменилось.

Он усмехнулся.

— Теперь и вы?

— Учусь.

Он снова посмотрел на инициалы.

— Имя встречалось в старых материалах.

— Какое?

— Элена Авелин.

Я запомнила сразу.

— Кто она?

— Не знаю точно.

— Член Общества?

— Возможно.

— Опять.

— Что?

— «Возможно».

— Иногда это честный ответ.

— А иногда удобный.

Он закрыл книгу.

— Не лезьте в старый архив одна.

— Почему?

— Потому что он плохо организован.

Я уставилась.

— Это самая скучная причина запрета, которую можно придумать.

— Там документы, которые легко повредить. Часть фонда не описана. И доступ ограничен.

— То есть вы там были.

— Да.

— Можете провести?

— Не сейчас.

— Когда?

Он вздохнул.

— Посмотрим.

Я улыбнулась.

— Это почти «возможно».

— Вы быстро учитесь раздражать.

— Вы начали.

Он положил книгу обратно.

— Кстати, график получили?

— Да.

— Тогда четверг.

— Что четверг?

— Моя первая сессия.

— У вас в графике пусто.

— Я назначаю напрямую.

— Конечно.

— Четыре тридцать. Мастерская 214.

— Что делать?

— Разговаривать.

— И всё?

— Пока.

Я записала в телефон.

— Мне что-нибудь приносить?

— Нет.

— Надевать?

Вопрос вылетел быстрее, чем я успела оценить.

Уголок его рта дёрнулся.

— Одежду желательно.

Я закрыла телефон.

— Очень смешно.

— Вы спросили.

— Я имела в виду специальную одежду.

— Я понял.

— Тогда зачем?

— Потому что было слишком легко.

Я пошла к столу.

Он окликнул:

— Лена.

— Что?

— Элена Авелин.

— Да?

— Пока никому не говорите, что ищете.

— Почему?

— Потому что вы сами ещё не знаете, что ищете.

— А вы знаете?

Адриан помолчал.

— Нет.

Вот этому я почти поверила.

Глава 7. Первый материал

Тео работал в звукозаписывающей студии, спрятанной в подвальном этаже музыкального корпуса.

Он встретил меня у двери в больших наушниках.

— Ты вовремя.

— Все сегодня решили комментировать мою пунктуальность?

— Нет. Я обычно сам опаздываю, поэтому удивлён.

Внутри стояли микрофоны, клавиатура, два монитора и слишком много проводов.

На столе — три кружки.

— Они все твои?

— Две.

— А третья?

— Историческая.

Я решила не спрашивать.

— Что будем делать?

— Для начала ничего страшного.

— Ноа говорил то же самое.

— Ноа нельзя верить.

— А тебе?

— Иногда.

Он дал мне наушники.

— Я хочу записать голос.

— Что говорить?

— Пока что угодно.

— Очень профессионально.

— Спасибо.

Он включил микрофон.

Красная лампочка загорелась.

Я сразу стала слышать себя иначе.

Слишком близко.

Каждый вдох.

Щелчок языка.

Пауза.

— Ненавижу, — сказала я.

Тео нажал кнопку.

— Отлично.

— Что именно?

— Первое нормальное предложение.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Он проиграл запись.

Мой голос из динамиков звучал ниже, чем в голове.

— Это ужасно.

— Все так говорят.

— Правда?

— Кроме певцов. Они давно смирились с собой.

Мне стало легче.

Тео предложил несколько упражнений.

Прочитать абзац.

Назвать предметы в комнате.

Повторить одну фразу с разной интонацией.

Потом:

— А теперь засмейся.

— По команде?

— Да.

— Нет.

— Отлично.

— Что отлично?

— Теперь буду тебя смешить.

Он сел напротив.

— Представь Кассиана на детском празднике.

Я выдержала.

— Слабая попытка.

— Он объясняет семилеткам концепцию свободы воли перед разрезанием торта.

Я улыбнулась.

— Почти.

— Адриан в караоке.

Я рассмеялась.

По-настоящему.

Тео сразу ткнул кнопку.

— Есть.

— Ты специально.

— Разумеется.

Он проиграл.

Мой смех заполнил студию.

Это было страннее голоса.

Слишком личный звук.

Без слов, за которыми можно спрятаться.

— Используешь?

— Возможно.

Я посмотрела.

— Ты тоже.

— Что?

— Это слово.

— Я музыкант. У нас ограниченный словарь.

Я рассмеялась снова.

На этот раз он не записал.

Я заметила.

***

Потом Тео дал мне лист.

Стихотворение Селесты.

Я прочитала первую строку.

Он остановил.

— Медленнее.

— Почему?

— Ты читаешь так, будто хочешь закончить раньше, чем кто-то услышит.

— У вас это корпоративное?

— Что?

— Анализировать меня после каждого действия.

— Нет. Это бесплатно.

Я показала ему язык.

На второй попытке читала медленнее.

Последняя строка:

— Море не возвращает то, что однажды решило оставить себе.

Тео не остановил запись сразу.

Звук продолжал идти ещё несколько секунд.

Я ничего не сказала.

Он выключил.

— Вот это оставлю.

— Что?

— Тишину после.

— Очень дорогостоящий материал.

— Лучший.

Я сняла наушники.

— Почему вы голосовали за меня?

Тео замер с рукой на клавиатуре.

— Кто рассказал про голосование?

— Мне.

— А.

Он повернулся.

— Из-за голоса.

Я посмотрела на микрофон.

— Вы его раньше слышали?

— Весной.

— Где?

— Публичная встреча с Рене Валем.

Я вспомнила.

Большой зал.

Известный романист.

Разговор о новой книге.

Я задала вопрос о бывшей жене, которую он настолько узнаваемо перенёс в роман, что половина литературного интернета обсуждала уже не книгу, а их брак.

Валь ответил:

Искусство не обязано получать разрешение у жизни.

Я спросила:

А человек обязан после этого получить новую биографию от искусства?

Начался спор.

Он затянулся минут на десять.

Я потом несколько дней стыдилась, что вообще полезла к микрофону.

— Вы были там?

— Полуниверситета было там.

— Я думала, никто не запомнил.

— Запомнили.

Очень простое слово.

Но я почувствовала то самое опасное удовольствие.

Меня заметили ещё тогда.

До чёрного конверта.

До церемонии.

— Это все обсуждали при голосовании?

— Не могу рассказывать детали.

— Но обсуждали меня.

— Конечно.

— Очень комфортно.

— Никто не выбирает Музу по фотографии из студенческого билета.

— Некоторые, возможно, предпочли бы.

Тео улыбнулся.

— Я нет.

В дверь постучали.

Изабель просунула голову.

— Заканчиваете?

— Через десять минут.

Она посмотрела на меня.

— Завтра в восемь.

— Утром?

— Другого восьми нет.

— Где?

— Старая библиотека естественных наук.

— Она закрыта.

— Для студентов.

— А для тебя?

Изабель подняла камеру.

— У меня есть ключ.

И исчезла.

Тео проводил её взглядом.

— Вот её бойся.

— Почему?

— Она может заставить тебя думать, что ты сама захотела то, чего пять минут назад не собиралась делать.

— Звучит как нарушение правил.

— Нет. Она обычно спрашивает.

— Тогда?

— Просто очень хорошо смотрит.

Я вспомнила Адриана.

Внимание как наркотик.

Начинала понимать.

***

В восемь утра библиотека была ледяной.

Изабель уже стояла между стеллажами.

— Ты опоздала на две минуты.

— Это заговор.

— Что?

— Ничего.

Она не оценила.

Хорошо.

Хоть один человек.

— Что делать?

— Сними пальто.

— Здесь холодно.

— Тогда оставь.

Вот и вся режиссура.

Я ждала.

Изабель подняла камеру.

— И?

— Ничего.

— Я должна позировать?

— Нет.

— Смотреть?

— Куда хочешь.

Первые несколько минут я была слишком сознательна.

Знала, где камера.

Как держу подбородок.

Куда деть руки.

Изабель почти ничего не говорила.

Только перемещалась.

Иногда меняла объектив.

Потом спросила:

— Как выглядела твоя комната дома?

Я удивилась.

— Зачем?

— Отвечай или нет.

Я подумала.

— Маленькая.

Щёлк.

— Стол?

— Папа сделал.

— Сам?

— Да. Он немного качался.

— Почему не починил?

— Чинил несколько раз. Потом снова начинал.

Щёлк.

— Что оставила дома?

Я посмотрела на окно.

— Почти всё.

— Конкретно.

— Старые книги. Школьные тетради. Коробку с письмами.

— Чьими?

— Моими.

Изабель опустила камеру.

— Ты писала письма себе?

— Нет. Подругам. Просто не отправляла часть.

— Почему?

— Уже не помню.

Она снова подняла объектив.

— Врёшь.

— Все сегодня решили?

— Что?

— Ничего.

Щёлк.

Я устала от камеры примерно через двадцать минут.

Именно тогда перестала помнить о ней постоянно.

Села на край стола.

Начала листать старый каталог.

Изабель спрашивала про школу.

Маму.

Переезд.

Самую нелепую вещь, которую я хранила дома.

Я рассказала про старый ключ от квартиры, которой давно не существовало.

— Почему сохранила?

— Потому что он был мой.

— Но дверь уже другая.

— Я знаю.

Щёлк.

После этого Изабель подошла к экрану.

— Всё.

— Можно посмотреть?

— Да.

Фотографии были разными.

Некоторые ужасные.

На одной я моргала.

На другой подбородок выглядел так, будто принадлежал другому человеку.

На третьей я была красивая.

Она мне не понравилась.

Потом появился кадр, где я рассказывала про ключ.

Лицо спокойное.

Глаза — нет.

Я сразу сказала:

— Этот не используй.

Изабель посмотрела на меня.

— Почему?

— Просто не хочу.

Она кивнула.

— Хорошо.

— Удали.

— Нет.

Я повернулась.

— Почему?

— Потому что фотография моя.