Рыбалка на любовницу

Глава 1

У каждого главного бухгалтера есть свой пятничный ритуал. У кого-то — вино и сериал. У кого-то — баня. У меня — сведение семейного бюджета.

Двадцать пять лет. Каждую пятницу. Тысяча триста пятниц, если не считать отпуска и один Новый год, когда у меня была температура тридцать девять и я всё равно свела, просто лёжа, с ноутбуком на животе. Володя тогда сказал: «Ленка, ты ненормальная». Может быть. Зато у меня сходится.

Я открыла файл. «Бюджет_семья» — двенадцать вкладок по месяцам, сводная, и отдельная страница для непредвиденных расходов, которую я в шутку назвала «Чёрный лебедь». За все годы в «Чёрном лебеде» побывали: замена стиральной машины, два перелома у мужа (левая рука, потом правая, с разницей в четыре года — Володя падал с одной и той же стремянки, но каждый раз обещал, что больше не полезет), и зубная коронка, которая вылетела прямо в тарелку борща на юбилее свекрови. Упокой Господь её душу и её борщ.

Стопка чеков лежала слева от ноутбука, придавленная солонкой в форме совы. Сова смотрела на меня с выражением лёгкого бухгалтерского осуждения, и я была с ней согласна: коммуналка в этом месяце подросла. Не критично — в рамках допустимой сезонной погрешности, — но я всё равно выделила ячейку жёлтым. Жёлтый у меня означает «обратить внимание». Красный — «тревога». Красных ячеек в моём бюджете не было ни разу.

Я этим гордилась. Тихо, про себя, как гордятся хорошо отлаженным механизмом: не потому что он блестит, а потому что не ломается.

Из прихожей раздался грохот. Потом — сдавленное «ёлки-палки», потом — звон чего-то металлического о плитку пола. Это означало, что Володя начал собираться.

Сборы мужа на рыбалку — событие, по энергозатратам сопоставимое с подготовкой к высадке на необитаемый остров. Хотя он ехал всего на выходные. Каждые две-три недели, стабильно, как квартплата.

Я встала, подошла к дверному проёму.

Володя стоял в прихожей, окружённый снаряжением. Два чехла с удилищами (он их называл «японский карбон», произнося это с таким благоговением, с каким нормальные люди произносят «рождение первенца»). Коробка с блёснами. Рюкзак. Сапоги. Раскладной стул. И ещё какой-то тубус, назначение которого я выяснять не хотела.

От него пахло бензином — видимо, уже загрузил часть в машину и вернулся за остальным.

— Лен, — сказал он, не поднимая головы, — а термос где?

— Там же, где и в прошлый раз. Верхняя полка, за мультиваркой.

— Точно за мультиваркой?

— Володя, термос стоит за мультиваркой с две тысячи девятнадцатого года. Он не мигрировал.

Он хмыкнул, ушёл на кухню, загремел посудой. Вернулся с термосом.

Я смотрела, как он запихивает вещи в огромную спортивную сумку, и думала о том, что за столько лет совместной жизни человека изучаешь так же досконально, как план счетов бухгалтерского учёта. Вот эта привычка — засовывать носки в сапоги. Вот эта — проверять замок машины три раза подряд. Вот эта пауза, когда он завязывает шнурки и на секунду задерживает дыхание, потому что живот мешает. Я могла бы составить полную инвентарную опись Володи Грачёва, и она была бы точна до последней графы.

Так мне тогда казалось.

— Готово! — Он выпрямился, хлопнул себя по карманам. Ключи. Телефон. Бумажник. — Пойду бюджет сдавать, да?

Он всегда так говорил — «сдавать», будто я налоговая инспекция. Я когда-то обижалась. Потом решила, что это даже комплимент.

Мы сели на кухне. Я развернула к нему экран.

— Коммуналка — плюс восемь процентов к прошлому месяцу, но это сезонное. Аптека — антигистаминные, мне, и твой ибупрофен. Продукты — стандарт. Бензин общий. Вот здесь — химчистка, твоё пальто, помнишь.

Володя кивал, прихлёбывая чай. Он не смотрел на цифры. За все эти годы я поняла, что он не смотрит на цифры не потому, что доверяет мне, — хотя доверял, — а потому что цифры ему неинтересны. Ему интересен результат: есть деньги или нет. Дебет и кредит для Володи — это как сопромат для гуманитария: он знает, что мосты на чём-то держатся, но предпочитает просто по ним ходить.

— Хозяюшка, — сказал он и подмигнул. — Что бы я без тебя делал.

Я промолчала. В двадцать четыре года я бы улыбнулась.

Графа «Личные В.» была пустой. Как всегда. У нас был договор: общий бюджет — общий контроль, личные карманные — личное дело каждого. Мои «личные» уходили предсказуемо: книги, подписка на бухгалтерский портал, крем для рук и раз в сезон — что-нибудь из одежды. Ничего криминального. Куда уходили его — я не спрашивала. Блёсны, наверное. Может, пиво с Петровичем из гаража. Договор есть договор.

Я закрыла вкладку с бюджетом. Потянулась за чеками, чтобы сложить их в папку.

И мой взгляд скользнул влево, по коридору, к закрытой двери.

Бывшая детская.

Сейчас там стояли гладильная доска, стеллаж с папками и старое офисное кресло, которое Володя притащил с работы лет семь назад. Комната-склад. Комната-заглушка.

Мы не говорили об этом. Не говорили давно — лет десять, наверное. Было время, когда говорили. Было время, когда ездили к врачам, сдавали анализы, надеялись. Потом перестали надеяться. Потом перестали ездить. Потом перестали говорить. Дверь закрылась. Графа осталась пустой. Не «Чёрный лебедь» — у того хоть какие-то цифры бывают. Просто — пробел. Незаполненная строка в отчёте моей жизни, которую ни один аудитор не запросит и ни одна проверка не найдёт.

Я отвернулась.

— Ну, — Володя поднялся, — жди трофей. Окунь будет — во!

Он развёл руки. По его версии, окуни в наших реках водились размером с хорошую собаку.

— В прошлый раз твой трофей был размером с мой тапок, — сказала я. — Причём с левый.

— Это потому что место было неудачное! В этот раз Серёга с работы подсказал заводь, там они прям кишат.

— Кишат, — повторила я.

— Кишат! — подтвердил он с таким убеждением, что я почти позавидовала его способности верить в собственные слова.

Я машинально открыла файл обратно и внесла в графу «Транспорт» его ориентировочный расход на бензин. Туда и обратно, по среднему пробегу.

Он поцеловал меня в макушку. Привычно, не глядя, на автомате.

— Вернусь в воскресенье к обеду. Телефон может ловить плохо, там у озера связь так себе.

— Я знаю, Володь. Ты каждый раз это говоришь.

— Ну, чтоб не волновалась.

Я кивнула. Я не волновалась. Не потому что мне было всё равно, а потому что «плохая связь у озера» давно стала такой же привычной частью пятницы, как мой Эксель и чай с лимоном.

Дверь закрылась. Замок щёлкнул.

Я постояла в прихожей. Тихо. Очень тихо. Квартира без Володи всегда становилась тише, чем должна быть двухкомнатная квартира. Как будто вместе с ним уходил весь бытовой шум, и оставался только холодильник и часы на стене.

Два спиннинга в одинаковых серых чехлах стояли в углу прихожей, прислонённые к стене. Он взял один комплект, второй оставил.

«Ну и ладно, — подумала я. — Видимо, хватит одного».

Я вернулась на кухню, закрыла ноутбук. Убрала чеки в папку. Протёрла стол. Вымыла его кружку и свою. Повесила полотенце ровно.

Потом достала из аптечки блистер с антигистаминным — пыльца в этом году началась рано, и нос уже второй день закладывало к вечеру. Выдавила таблетку, запила водой.

Выключила свет на кухне. Прошла мимо закрытой двери бывшей детской. Легла в кровать. Простыни пахли стиральным порошком и немного — тем самым бензином, который Володя принёс на куртке.

Квартира была чистая. Бюджет сведён. Всё на месте.

Всё сходилось. Копейка в копейку.

Я закрыла глаза.

Глава 2

Суббота без мужа — это когда холодильник становится личным врагом.

Я проснулась в восемь. По привычке, хотя будильник не ставила. Организм уже не спрашивает твоего мнения — он просто работает по графику, как хорошо настроенная бухгалтерская программа.

Кровать была слишком широкой. Это глупо: она была такой же, как вчера, и позавчера, и все предыдущие рыбалки Володи. Но в субботу утром, когда свет падает иначе и подушка рядом не примята, — широкой. Я перевернулась на его половину, полежала секунд тридцать и встала. Нечего разводить сантименты.

Тишина в квартире была почти осязаемой. Ни шарканья его тапок, ни кашля из ванной, ни бормотания радио — Володя любил включать новости, пока брился. Только холодильник гудел на кухне, и где-то за стеной у соседей работала дрель. Ремонт по субботам — это, конечно, бессовестность, но хотя бы живой звук.

Я открыла холодильник.

Там лежало: полпачки масла, три яйца, остатки вчерашнего супа, сыр в нарезке и пакет пельменей в морозилке. Полноценный завтрак требовал усилий — омлет, салат, что-то осмысленное. Готовить осмысленное на одного человека — нерентабельно. Временные затраты не окупаются результатом.

Пельмени — это быстрая амортизация голода. Десять минут, и вопрос закрыт.

Я поставила воду, достала пакет. На нём была надпись «Домашние, как у бабушки» и картинка румяной старушки с половником. Бабушка врала: никакая бабушка в здравом уме не лепила бы пельмени такой идеальной машинной формы. Но врала она убедительно, красиво и с улыбкой — как хорошая реклама.

Пока вода закипала, я вымыла посуду. Протёрла плиту. Поправила полотенце на крючке. Ровно, параллельно краю.

Потом съела пельмени, глядя в окно. Двор был пустой — суббота, все спят. Только женщина с таксой прошла к мусорным бакам и обратно.

Нужно было съездить в гипермаркет. Молоко заканчивалось, порошок для машинки тоже, и мама просила привезти ей что-то «для давления» — название она переврала дважды, и я записала оба варианта, чтобы разобраться на месте.

Спустилась к машине. Наша «Тойота» стояла на обычном месте — Володя вчера уехал на своей, служебной, которую ему выдали на заводе. Он говорил, что так экономнее: бензин на рыбалку списывается как командировочные. Я не вникала. Он — инженер, у него свои методы.

Села за руль, открыла бардачок — искала солнечные очки — и моя рука замерла на полпути.

Бардачок Володи выглядел так, будто в нём произошла локальная катастрофа. Салфетки, скомканные и чистые вперемешку. Зажигалка, хотя он не курит уже лет семь. Какая-то инструкция к чему-то. Квитанция за техосмотр позапрошлого года. И чеки. Много чеков. Смятые, рваные, засунутые в угол, как будто их прятали от проверки.

Моя натура бухгалтера содрогнулась.

Это была не ревность. Не подозрение. Это была профессиональная деформация в чистом виде: я не могла физически оставить первичную документацию в таком состоянии. Мой мозг отказывался признавать, что чеки могут просто лежать кучей, без сортировки, без даты, без папки.

Я достала их все. Разгладила. Сложила стопкой.

Очки нашлись под инструкцией. Но я уже не думала об очках.

Часть чеков были бытовые — забегаловка у завода, хозяйственный магазин, что-то из автозапчастей. Я откладывала их в одну стопку. Чеки с АЗС — в другую. Топливо — это статья расходов, которую я веду отдельно.

Машинально. Не для слежки. Для порядка.

АЗС «Лукойл», наш город, пятница вечер. Логично: он заправился перед выездом.

АЗС «Роснефть», трасса, пятница поздно. Тоже логично: дорога до озера неблизкая.

АЗС...

Я остановилась.

Город Серебрянск. Суббота. Центральная улица, дом 4.

Это был не трассовый чек. Это был городской заправочный пункт. В центре города. В городе, который находился в трёх часах езды от нашего дома — и совершенно в другой стороне от любых озёр.

Ладно. Может, заблудился. Может, решил посмотреть достопримечательности. Я за Володей знала странные крюки.

Я перебрала остальные чеки.

Серебрянск. Суббота, две недели назад.

Серебрянск. Суббота, три недели назад.

Три субботы подряд. Одна и та же станция. Одна и та же улица. Это уже не крюк — это маршрут.

Телефон зазвонил, и я вздрогнула.

Мама.

— Алло, Леночка. Ты как?

— Нормально, мам. Сижу в машине, собираюсь в магазин.

— А Володя?

— На рыбалке.

— Ну, хорошо, — голос у неё потеплел. — Золотой мужик у тебя. Не пьёт, при деле, хобби нормальное. Не то что Зинкин — тот с пятницы до понедельника в гараже квасит с мужиками. А твой — на природе, свежий воздух, рыбку привезёт.

Я хотела сказать: «Мам, рыбка у него размером с тапок». Но не сказала.

— Да, мам.

— Ты только цени это. Баба должна быть мудрой. Мужик, который не пьёт и деньги в дом несёт — это подарок. Не гоняй его, не пили. Пусть отдыхает.

— Я не пилю.

— Ну и хорошо. Ты мне капли привезёшь? Я название тебе говорила.

— Ты мне два названия говорила.

— Ну, какое-то из них. Разберёшься, ты же умная у меня.

Мы попрощались. Я положила телефон на сиденье.

«Золотой мужик». «Не пьёт». «При деле».

Мама хвалила фасад, который я годами содержала в чистоте. Идеальный бюджет, идеальный порядок, идеальная жена. Она не видела, что за этим фасадом — пустая комната с гладильной доской и три чека из Серебрянска.

Впрочем, я тоже не видела. До сегодняшнего дня.

Вечером, после магазина и уборки, я сидела на кухне с чаем. Сериал бормотал фоном — что-то детективное, где жена нашла любовницу мужа по кредитной выписке. Банальный сюжет, подумала я. В жизни так не бывает.

Папка с чеками лежала на столе. Я перебирала их машинально, как другие перебирают чётки или вяжут. Пальцы сами сортировали: по дате, по сумме, по локации.

Серебрянск. Серебрянск. Серебрянск.

Три субботы. Один адрес. Устойчивый паттерн.

Я знала это как бухгалтер. И как бухгалтер я понимала: когда в отчёте появляется необъяснимая статья расходов — её нужно проверить. Не потому что ты параноик. А потому что непроверенные данные превращаются в ошибку, а ошибка — в убытки.

Закрыла папку. Выключила сериал.

Не измена — я запретила себе это слово. Рано. Нет доказательств, одни косвенные данные. Может, он просто... Что? Что можно делать три субботы подряд в Серебрянске, когда официально ты ловишь рыбу в другой стороне?

Я не знала.

Но паттерн был. И он уже горел в моём мозгу жёлтой ячейкой: «Обратить внимание».

Легла спать в половине одиннадцатого. Завтра Володя вернётся. Привезёт рыбу, будет рассказывать байки про «во-о-от такого окуня». Я буду кивать, жарить картошку, слушать.

И думать о Серебрянске.

Глава 3

Он вернулся в шестом часу вечера, когда я уже успела вымыть полы, перегладить бельё и дочитать статью про изменения в налоговом кодексе.

Дверь хлопнула, в прихожей загрохотало, и раздалось победное:

— Леночка, я дома!

Так кричат полководцы, возвращаясь с поля битвы. Или мальчишки, забившие гол на школьном дворе. Володя кричал так каждый раз, и каждый раз я думала: ему сорок девять, а интонации — как у первоклассника с грамотой за поделку из шишек.

Я вышла в прихожую.

Он стоял в расстёгнутой куртке, раскрасневшийся, с пакетом в одной руке и термосом в другой. Сапоги были грязные — демонстративно грязные, с комьями чего-то рыжего на подошвах. Глина, наверное. Или он специально прошёлся по обочине перед подъездом. Я бы не удивилась ни одному варианту.

— Разувайся на коврике, — сказала я. — Я только что полы помыла.

— Сейчас-сейчас. Смотри, что привёз!

Он поднял пакет. Пакет был мокрый, и из него торчал хвост.

— Окунь! Два с половиной кило, может, три! Два часа вываживал, леску чуть не оборвал. Он, Лен, ты бы видела — он как рванёт от берега, удилище дугой, я думал — всё, сейчас японский карбон пополам!

— Но не пополам.

— Не пополам! Выдержал! Я его подсёк, подвёл к берегу, а он опять — р-р-раз — и на глубину! Минут сорок так. Руки до сих пор гудят.

Он пошевелил пальцами, демонстрируя гудящие руки. Руки были чистые. Ногти аккуратные. Ни одной царапины, ни следа лески на указательном пальце. Я раньше не замечала. Или замечала, но не придавала значения.

— Молодец, — сказала я. — Давай сюда, уберу в холодильник.

Окунь был тяжёлый, холодный и пах рыбой. Нормальный окунь. Я положила его на тарелку, убрала на нижнюю полку. Пожарю завтра, или сделаю уху — посмотрим по настроению.

Пока Володя стаскивал сапоги, я привычно протянула руку к его куртке. Столько лет одно и то же: он приходит — я убираю куртку. Не из подчинения. Из порядка. Куртка на вешалке — значит, прихожая чистая. Куртка на стуле — значит, хаос. Я не люблю хаос.

Я сняла куртку с его плеч и наклонилась повесить на крючок.

И остановилась.

Рыбой от куртки пахло. Это да. Тот привычный, резковатый, озёрный запах, который я стирала из его вещей каждое второе воскресенье. Но под ним — под ним было другое.

Сладкое. Цветочное. Тёплое.

Духи.

Не мои. Я не пользуюсь парфюмом — сезонная аллергия на пыльцу сделала для меня любые цветочные ароматы пыткой. Он знал это. Знал с того самого свадебного банкета, когда кто-то из гостей подарил мне букет лилий и я чихала всю первую брачную ночь.

Этот запах был не лилии. Что-то другое — роза, может быть, или жасмин. Что-то густое и женское. И оно было на воротнике его куртки. На том месте, куда утыкаешься носом, когда обнимаешь человека.

Мой нос — мой проклятый аллергический нос, который чует пыльцу берёзы за три квартала и различает марки стирального порошка по запаху мокрого белья, — уловил это мгновенно. И не отпустил.

— Лен, ты чего застыла?

— Вешалка, — сказала я. — Крючок расшатался. Надо подкрутить.

Голос был нормальный. Ровный. Я сама удивилась, какой он был нормальный.

Повесила куртку. Расправила рукава. Вернулась на кухню.

Володя прошлёпал в ванную. Зашумела вода. Он всегда первым делом лез в душ после рыбалки — и раньше я воспринимала это как естественную гигиену мужчины, проведшего два дня на природе.

Раньше.

Я стояла на кухне и слушала, как шумит вода за стеной. Мои руки лежали на столешнице, ровно, ладонями вниз. Пальцы не дрожали.

Духи. На воротнике. После рыбалки.

Мозг выдал три версии. Быстро, как калькулятор:

Версия первая: случайный контакт. Толкнул женщину на заправке, прислонился в очереди. Возможно. Маловероятно — запах был на воротнике, а не на рукаве.

Версия вторая: подруга кого-то из рыболовов. Приехала к компании, обнялись при встрече. Возможно. Но Володя всегда говорил, что ездит один. «Я и природа, Лен. Мужику нужно побыть одному».

Версия третья.

Версию третью я не стала формулировать. Рано. Недостаточно данных. Один запах — это не улика, это индикатор. Жёлтая ячейка, не красная.

Но рядом с этой ячейкой в моей голове уже мерцали три чека из Серебрянска. Три субботы. Одна заправка. И теперь — чужие духи.

Это была уже тенденция.

Вода в ванной выключилась. Володя вышел в халате, мокрый, довольный. Сел за стол. Я поставила перед ним ужин — разогретый суп и хлеб. Молча.

— Лен, ты чего такая тихая?

— Устала. Полы мыла, гладила. Обычный выходной.

— А, ну да. Я-то на воздухе, а ты тут... Слушай, я тебе в следующий раз тоже окуня поймаю, побольше. Будешь довольная.

— Буду, — сказала я.

Он ел суп и рассказывал про окуня. Подробности множились, как проценты по вкладу: теперь вываживание длилось уже не два часа, а почти три, и леска была не просто натянута, а «звенела, как гитарная струна». Я кивала. Улыбалась. Подливала чай.

Внутри меня бухгалтер молчал и ждал.

Володя ушёл смотреть телевизор. Я собрала его вещи для стирки.

Это было автоматическое действие. Столько лет оно вошло в тело, как дыхание: взять куртку, проверить карманы, вытряхнуть крошки, рассортировать по цвету и температуре. Руки сами знали, куда лезть.

Левый карман куртки: салфетка, смятая. Правый карман: ничего. Внутренний карман на молнии...

Пальцы нащупали знакомую форму. Тонкий прямоугольный блистер. Фольга, пластик, маленькие выпуклые ячейки.

Я достала.

Мой антигистаминный. «Цетиризин», десять миллиграммов, блистер на десять таблеток. Я узнала бы эту упаковку в темноте, на ощупь, во сне — принимала его каждый вечер с апреля по июль уже лет пятнадцать. Точно такой же блистер лежал у меня в аптечке на полке в ванной.

Зачем Володе мой антигистаминный?

Я перевернула блистер.

Семь ячеек были пустые — таблетки выдавлены. Три оставались целыми. И в одной из пустых ячеек, в той, что ближе к краю, между фольгой и пластиком было что-то вложено.

Я подцепила фольгу ногтем. Она легко отогнулась — кто-то аккуратно вскрыл её и заложил обратно.

Внутри лежал презерватив. В индивидуальной упаковке, плоский, квадратный. Марку я разобрала сразу: чёрные буквы на серебристом фоне.

Латекс.

У меня контактная аллергия на латекс. Тяжёлая. Диагностированная. Подтверждённая дерматологом, аллергологом и всей нашей совместной жизнью. Мы перестали использовать презервативы в девяносто девятом году, через три месяца после свадьбы, когда я попала в приёмный покой с отёком и сыпью, и врач сказал Володе: «Только безлатексные, или никакие». Мы выбрали «никакие». И больше к этому не возвращались.

Я стояла в ванной комнате с чужим презервативом в руке, и мой мозг работал с той пугающей ясностью, которая наступает, когда все эмоции разом отключаются, как свет при коротком замыкании.

Факт первый: ему не нужен презерватив для меня.

Факт второй: он спрятал его в блистер от моего лекарства. Моего. От аллергии. На латекс.

Это было не просто предательство. Это была насмешка такого уровня абсурда, что мой внутренний аудитор на секунду завис, как таблица Эксель, в которую ввели деление на ноль.

Он даже не помнил. Двадцать пять лет рядом — и он не помнил, на что у меня аллергия. Или помнил, но ему было всё равно. Я не знала, какой вариант хуже.

За дверью работал телевизор. Комментатор что-то кричал — видимо, гол. Или промах. Какая, впрочем, разница.

Я села на край ванны. Холодный бортик обжёг бёдра. Кафель на стене был белый, чистый — я мыла его в пятницу. Затирка между плитками ровная. Зеркало без разводов. Полотенца параллельно.

Всё было в порядке.

Презерватив лежал у меня на ладони, в своей серебристой упаковке, лёгкий, как конфетный фантик. Улика. Не косвенная — прямая. Первичная документация, которую невозможно объяснить ни случайным контактом на заправке, ни подругой рыболова.

Три чека из Серебрянска. Чужие духи на воротнике. Латексный презерватив в блистере от моего лекарства.

Мой идеальный баланс, который я сводила тысяча триста пятниц, — только что обрушился в дефолт. Не потому что цифры перестали сходиться. А потому что выяснилось: цифры были правильные, но учитывали не все активы. И не все обязательства.

Существовала вторая бухгалтерия. Теневая. Та, куда уходила графа «Личные В.», та, которую я столько лет уважительно не трогала — договор есть договор.

Я хотела заплакать. Тело хотело — горло сжалось, глаза защипало, и где-то в солнечном сплетении поднялась волна, горячая и тяжёлая, как нагретая вода в трубах перед прорывом.

Но я не заплакала.

Потому что за дверью сидел человек, который ел мой суп, спал на моих простынях, целовал меня в макушку и прятал презерватив в моё лекарство от аллергии. И если я выйду сейчас с мокрыми глазами, он спросит: «Лен, ты чего?» — и мне придётся что-то ответить. А у меня пока нет полной картины. Есть индикаторы. Есть тенденция. Есть одна прямая улика.

Но нет системы.

Бухгалтер не предъявляет акт сверки, пока не проведена полная инвентаризация. Это правило я знала лучше, чем собственный день рождения.

Я встала. Ноги держали. Аккуратно вложила презерватив обратно в блистер. Блистер — обратно во внутренний карман куртки. Молнию застегнула. Куртку положила в стиральную машину. Выставила режим: хлопок, шестьдесят градусов, отжим тысяча двести.

Запах чужих духов уйдёт через сорок минут.

Нажала «Старт». Машина загудела, набирая воду.

Я вышла из ванной. Прошла по коридору. Заглянула в комнату: Володя лежал на диване, ноги на подлокотнике, рот приоткрыт — задремал перед телевизором. Обычный воскресный вечер.

Вернулась на кухню. Открыла ноутбук. Посмотрела на файл «Бюджет_семья».

Я закрыла его, не открывая. Впервые за всё время мне не хотелось смотреть на цифры, которые сходятся.

Потому что теперь я знала: они сходятся неправильно.

За стеной гудела стиральная машина, перемалывая воротник, на котором ещё полчаса назад пахло чужой женщиной. В холодильнике лежал окунь, за которым Володя, по его словам, гонялся три часа. А в куртке, которая сейчас крутилась в барабане при шестидесяти градусах, был спрятан латексный презерватив — в блистере от лекарства, которое я принимала потому, что мне нельзя латекс.

Глава 4

Стиральная машина гудела уже минут десять, когда до меня дошло.