Измени мне. Это не просьба

ГЛАВА 3

— Я в дамскую комнату, — бросаю, поднимаясь. — Приведу себя в порядок.

Максим кивает, чуть отодвигая мой стул, чтобы было удобнее выйти. Его пальцы на мгновение касаются моего запястья — знакомые до последнего штриха, с чуть шершавой подушечкой большого пальца. Этот мимолётный контакт — якорь. Я сжимаю его руку в ответ и отпускаю, шагая в сторону мраморной лестницы, ведущей к уборной.

Там, в приглушённом сиянии бра с подвесками из горного хрусталя, я опираюсь обеими ладонями о прохладную столешницу из чёрного гранита и смотрю в собственное отражение. Зрачки расширены — два тёмных провала на фоне зеленоватой радужки. Подношу запястье к носу и вдыхаю запах собственной кожи, пытаясь перебить тот, чужой, всё ещё стоящий в ноздрях. Запах, который преследовал во сне последние три месяца. Разве подобное возможно?

Поправляю причёску, припудриваю нос, провожу пальцем по линии нижней губы, стирая несуществующую помарку помады. Достаю из клатча крошечный флакон духов — мой собственный аромат, лёгкий, с нотами пиона и белого мускуса. Наношу каплю за уши, на запястья. Аромат обволакивает привычным коконом безопасности.

Возвращаюсь за столик, стараясь ступать размеренно, с прямой осанкой.

Максим уже наполнил мой бокал, и рубиновая жидкость колышется, отражая пламя свечи. Основные блюда расставлены — передо мной дымится утиная грудка, нарезанная аккуратными розоватыми ломтиками, перед ним — стейк рибай с запечённым молодым картофелем.

— Я хочу рассказать тебе кое-что, — произносит Максим, когда я сажусь и расстилаю салфетку на коленях.

Внутренне сжимаюсь. Интонация у него та самая — осторожная, предваряющая новость, которая, по его мнению, может вызвать у меня смешанные чувства. Он всегда так говорит, когда на работе происходит нечто глобальное.

— Что такое? — спрашиваю я, накалывая на вилку ломтик грудки и отправляя в рот. Мясо тает на языке, карамельная корочка хрустит.

— Несколько месяцев назад в компании началась серьёзная реструктуризация, — он кладёт локти на стол, скрещивает пальцы перед подбородком. Свечной блик танцует на его обручальном кольце. — Полный ребрендинг. Новое руководство, новое направление, свежие инвесторы.

— И? — я отпиваю глоток вина.

— Я ещё не знаком с теми, кто придёт к рулю, — говорит он, и в голосе его проскальзывает азартная, мальчишеская жилка, которую я так редко слышу в последнее время. — Но слухи ходят грандиозные. Говорят, это люди с европейским капиталом. Они полностью перетрясут маркетинг, выведут бренд на международный рынок. Им нужны свои люди на ключевых позициях, и мой отдел — один из первых, куда они присмотрятся.

— Ты к чему ведёшь? — я кладу приборы и смотрю на него прямо, стараясь, чтобы взгляд был заинтересованным, а не напряжённым.

— К командировке, — он выдерживает паузу, как заправский рассказчик. — Я сказал — три дня? На самом деле это не рядовая поездка. Это своего рода смотрины. Меня вызывают в головной офис, будут представлять новому совету директоров. Если всё пройдёт хорошо… — он замолкает, подыскивая слова. В уголках его глаз собираются тонкие лучики морщин — предвестники улыбки. — Мы можем выйти на совершенно другой уровень. Я говорю не о пятнадцати процентах надбавки. Я говорю о позиции вице-президента по развитию. С соответствующим окладом. — Цифры, которые он называет, действительно впечатляют. Они не просто позволят нам вздохнуть свободнее… Ипотека, кредит за его автомобиль, вечная головная боль с накопительным счётом на Лёвино образование — всё это растает, как утренний туман над рекой. — Если всё выгорит, — продолжает он, и теперь уже не скрывает улыбки, — мы закроем ипотеку за два года вместо десяти. И кредит за тачку — до Рождества. А летом… — он тянется через стол и берёт меня за руку, переворачивая ладонью вверх и очерчивая большим пальцем линию жизни, — …летом я отвезу тебя на острова. Бали, Мальдивы, Сейшелы — выбирай. Помнишь наш разговор? Ты, я, белый песок, бунгало над бирюзовой водой и ни одной рабочей мысли в голове.

— Помню, — губы наконец-то складываются в настоящую улыбку, не дежурную, а искреннюю. — Этот разговор был ещё до рождения Лёвы.

— Вот видишь. Сколько ещё ждать? Самое время планы осуществить.

Я смотрю на мужа, который сейчас светится изнутри. Его энтузиазм заразителен, его планы всегда конкретны и достижимы. Он из тех мужчин, что не бросают слов на ветер, и если уж он говорит о вице-президентстве, значит, шансы действительно высоки. И всё же… всё же где-то внутри меня, поверх радости за него, наслаивается усталая досада. Восемь лет вместе, и сегодня — наш день.

А мы говорим о ребрендинге, должностях и кредитах в очередной раз.

— Максим, — я высвобождаю руку и снова берусь за бокал, — милый мой. Я безумно рада за тебя, правда. Но давай сегодня, хотя бы на этот вечер, мы оставим работу за порогом? Хотя бы на пару часов?

Он замирает с приоткрытым ртом, не успев договорить, а потом усмехается, откидывается на спинку стула и качает головой.

— Ты права. Извини. Занесло. — Максим берёт свой бокал и поднимает его. — Обещаю: о делах больше ни слова.

Мы чокаемся, и хрустальный звон вплетается в тихую музыку арфы. Я пью, не сводя с него глаз, и вижу, как его взгляд теплеет, становится мягким, домашним — таким, каким он смотрит на меня по утрам, когда мы оба ещё не до конца проснулись. Это лучший из его взглядов.

Я отставляю бокал и кладу ладони на колени, чувствуя, как внутри разгорается тёплый огонёк предвкушения. Весь день я ждала этого момента, репетировала про себя слова, которые скажу, представляла выражение его лица. Пальцы сами тянутся к клатчу, лежащему на соседнем стуле.

— В общем, — говорит он, отставляя бокал и запуская руку во внутренний карман пиджака, — у меня есть для тебя подарок. — Сердце делает крошечный кульбит. Я люблю, как он дарит подарки — чуть смущаясь, будто каждый раз не до конца уверен, что угадал. На стол ложится коробочка — небольшая, квадратная, обтянутая тёмно-синим бархатом с тиснёным серебряным логотипом. «Mikimoto» — читаю я, и дыхание перехватывает сильнее, чем от названных им сумм. — Открой.

Послушно подцепляю ногтем крошечную защёлку и поднимаю крышку. Внутри, на подушечке из чёрного шёлка, покоится комплект: серьги-гвоздики и кулон на тонкой цепочке. Жемчуг — безупречный, кремовый, с нежнейшим розоватым отливом, каждая жемчужина размером с крупную горошину и обрамлена россыпью крошечных бриллиантов, играющих в пламени свечи россыпью радужных искр. Это не броская, не кричащая роскошь.

— Максим… — выдыхаю я. — Это безумно красиво.

— Это только начало, — он приподнимает кулон, пропуская цепочку сквозь пальцы, и жемчужина качается, словно маятник. — В следующий раз, Лана, — он делает паузу, и его серые глаза вспыхивают, — я подарю тебе бриллианты. Настоящие камни, которые можно будет надеть на красную дорожку.

— Ты с ума сошёл, — шепчу я, качая головой. — Куда мне на красную дорожку?

— Ты достойна, — отвечает он так просто и так серьёзно, что у меня щиплет в носу. — Ты достойна всего самого лучшего.

Супруг встаёт, обходит стол и сам застёгивает цепочку на моей шее. Жемчужина ложится точно в ямочку между ключицами, и я чувствую её прохладную тяжесть — странно успокаивающую, словно прикосновение талисмана. Серьги я вдеваю сама, глядя в отражение в тёмном стекле окна.

— Спасибо, Макс. В общем, — говорю я, подражая его интонации и невольно улыбаясь, — у меня тоже есть для тебя подарок.

Максим вскидывает бровь, и на его губах появляется полуулыбка, которую я обожаю.

— Я весь в предвкушении.

Вынимаю из клатча продолговатую коробочку, обтянутую графитовым велюром. Без логотипов, без опознавательных знаков — только сдержанная, мужская элегантность. Протягиваю ему через стол.

— Надеюсь тебе понравится.

Он поднимает крышку, и я вижу, как его глаза, на мгновение замирают — в них проступает удивление и даже искреннее восхищение.

Внутри, на подушечке из матового чёрного шёлка, покоится галстук — тёмно-синий, глубокого, почти ночного оттенка, с едва заметной диагональной текстурой, напоминающей муаровые разводы на поверхности дорогого коньяка. Шёлк переливается в пламени свечи сдержанными всполохами, словно внутри ткани застыли крошечные молнии. Но главное — закрепка: узкая, вытянутая полоска платины, по центру которой идёт россыпь крошечных сапфиров, выложенных в форме созвездия. Того самого созвездия, под которым мы познакомились.

— Это Кассиопея, — говорю я тихо, наблюдая, как он проводит пальцем по сапфировым звёздам. — Мы смотрели на неё с крыши твоей старой квартиры. Ты тогда сказал, что это единственное созвездие, которое можешь найти на небе с закрытыми глазами.

— А ещё я сказал, что ты выйдешь за меня замуж, — заканчивает он почти шёпотом.

— Так и вышло.

Максим поднимает на меня глаза и вынимает галстук из коробочки, пропускает сквозь пальцы, любуясь тем, как гладкая ткань ловит свет, как мерцают сапфиры. Он хочет что-то сказать, но именно в этот миг над нашим столиком материализуется официант.

В руках у него серебряное ведёрко со льдом, а в нём — бутылка вина. Тёмное стекло, этикетка с фамильным гербом, сургучная печать на горлышке — даже не разбираясь в деталях, я мгновенно понимаю, что эта бутылка стоит, как крыло от автомобиля мужа.

— Прошу прощения, — голос официанта обволакивает, словно бархат. — Наш ресторан дарит вам комплимент по случаю вашей особенной даты.

Молодой парень ставит ведёрко на край стола и с лёгким, почтительным полупоклоном отступает на полшага. Максим на секунду застывает с галстуком в руках, потом переводит взгляд на бутылку, и лицо его озаряется пониманием.

— Ах да, — говорит он, усмехаясь краешком рта и откладывая мой подарок на скатерть рядом с приборами, — я, когда бронировал столик, упомянул о поводе. Рокс, кажется, они решили сделать широкий жест.

— Позвольте, я открою? — официант уже извлёк штопор, и его длинные, холёные пальцы профессионально обхватили горлышко бутылки.

— Нет! — произношу я резче, чем собиралась. Оба мужчины переводят взгляды в мою сторону — Максим с удивлением, официант с безупречной невозмутимостью, за которой, я уверена, прячется лёгкое замешательство. — Не нужно его открывать. В конце концов… это слишком дорогой комплимент. Мы ведь заказали своё вино. Разве нет?

Я бросаю взгляд на мужа, ища поддержки собственному иррациональному сопротивлению.

Максим качает головой и мягко, но уверенно кладёт свою ладонь поверх моей.

— Солнышко, это просто вино. И это наш праздник. — Он поворачивается к официанту и коротко кивает. — Открывайте.

Пробка выходит с глухим звуком, и вино, тёмное, густое, льётся в бокал. Аромат, который поднимается от поверхности, довольно многослойный: чернослив, тёмный шоколад и трюфельная нота. Я смотрю, как Максим берёт бокал, делает глоток и прикрывает глаза, пробуя напиток на язык.

— Восхитительно, — выдыхает он, и в голосе его — чистое удовольствие. — Попробуй. Это просто невероятно.

Он пододвигает ко мне второй бокал, и я, помедлив секунду, подношу его к губам. Первый глоток обжигает нёбо, стекает в горло горячей бархатистой волной, и на мгновение я забываю обо всём.

Вино и правда божественное. Я чувствую, как тепло разливается по телу, расслабляя мышцы.

И тут, поднимая глаза от бокала, я вижу его.

В глубине зала, в самой тёмной его части, сидит мужчина. Он неподвижен, и именно эта абсолютная, скульптурная неподвижность заставляет моё сердце споткнуться — не в переносном, а в физиологическом смысле.

Мужчина поднимает бокал — медленно, тягуче, словно само время подчиняется его ритму. Свет от ближайшей свечи падает на его руку: длинные пальцы, широкое запястье, массивный золотой перстень с тёмным камнем. Бокал замирает на уровне светлых глаз.

И я встречаюсь с его взглядом.

Это происходит в долю секунды — и этой доли достаточно, чтобы весь зал остался без кислорода. Его глаза — слишком светлые для полумрака, — пронзают меня насквозь с точностью хирургического скальпеля. Я не могу определить их цвет: то ли серый лёд, то ли выцветшая голубизна зимнего неба, то ли вовсе бесцветная прозрачность, в которой не отражается ничего, кроме холода.

Но дело не в цвете. Дело в выражении — в том, что на дне плещется.

Насмешка.

Меня прибивает к стулу. Буквально — спинным хребтом я ощущаю каждую перекладину, каждую декоративную пуговицу обивки, впившуюся в позвоночник. Ноги немеют, пальцы, сжимающие ножку бокала, леденеют, и я боюсь, что выпущу стекло и оно разлетится вдребезги о мраморный пол. Пригубленное мгновение назад вино всё ещё держится на языке, но теперь его послевкусие кажется горьким.

В этом взгляде нет угрозы в привычном понимании — нет прямой агрессии.

Так смотрит коллекционер заинтересованно на картину, которую пока не купил, но твёрдо намерен приобрести. Так смотрит шахматист, уже просчитавший партию на десять ходов вперёд и точно знающий, каким именно образом поставит мат.

Он слегка наклоняет бокал в мою сторону — даже не кивок, а так, лёгкое движение запястьем, — и тонкая улыбка трогает его губы. Только глаза остаются такими же ледяными, как прежде.

— Рокс, — голос Максима доносится будто сквозь вату, — что с тобой? Тебе плохо?

Я с трудом разрываю зрительный контакт и поворачиваюсь к мужу. Он уже убрал галстук в коробочку, отложил её в сторону и теперь напряжённо смотрит на меня, слегка наклонившись вперёд.

— Всё хорошо, — выжимаю улыбку.

— Тогда почему ты смотрела на того человека, словно увидела привидение? Ты его знаешь?

— Тебе показалось. Я его не знаю.

Откровенная ложь.

ГЛАВА 4

Я заставляю себя дышать ровно. Хотя в висках стучит, и этот стук отдаётся по всему позвоночнику, и до кончиков пальцев.

— Точно всё в порядке? — Максим накрывает мою ладонь своей. Его пальцы тёплые, надёжные. Я цепляюсь за это ощущение. — Может, вино слишком крепкое?

— Нет, всё отлично. Просто... духота немного. И голова закружилась от шампанского, мы же смешали. — Я улыбаюсь — слишком широко, слишком старательно.

— Давай попросим воды? Или выйдем на воздух?

— Не надо, уже прошло.

Я отнимаю руку под предлогом поправить салфетку и делаю ещё глоток — теперь уже машинально, не чувствуя вкуса. Взгляд невольно скашивается влево, в ту сторону, где сидит незнакомец.

Его столик пуст. Приборы не тронуты. Салфетка сложена идеальным прямоугольником. Только бокал с тёмным вином.

— Лана. — Голос мужа возвращает меня. — Ты меня слышишь?

— Прости?

— Я говорю: утка хорошая? Ты почти не ешь.

Я перевожу взгляд в тарелку. Розоватые ломтики утиной грудки разложены по-прежнему красиво, но теперь вызывают тошноту. Я отрезаю кусочек, отправляю в рот, жую, не чувствуя вкуса.

— Очень вкусно. Правда.

— Ну расскажи тогда, — Максим откидывается на спинку стула, берёт бокал и делает глоток, поглядывая на меня поверх ободка, — про галстук. Где ты его заказала? Видимо, запонка — это ювелирная работа. Неужели у Ветрова?

— Да, у него. — Ветров — наш общий знакомый ювелир, который делал ещё моё помолвочное кольцо. — Он три недели возился. Сказал, что сапфиры именно того оттенка, какой я описала, пришлось везти из Таиланда. А шёлк с одного аукциона в Лионе. Ткань пятидесятых годов, представляешь? Хранилась в рулоне десятилетиями.

— Ты с ума сошла, — он качает головой, но глаза его сияют. — Сколько?

— Неважно. Это подарок.

— Лана...

— Максим, правда. — Я кладу ладони на стол, чуть наклоняясь вперёд и стараясь, чтобы голос звучал легко, почти игриво. — Не спрашивай, сколько стоил галстук.

Он смеётся — коротко, довольно — и снова берётся за бокал.

— Ты всё ещё самая удивительная женщина из всех, что я встречал.

— Спасибо за комплимент. За восемь лет твоё восприятие могло измениться.

— Могло с кем угодно, но не со мной.

Разговор возвращается в спокойное русло. Мы говорим о Лёве, о предстоящей поездке к родителям, о том, что летом надо бы покрасить дачу. Максим рассказывает смешную историю про коллегу, который перепутал созвон с клиентом и явился на встречу в пижамных штанах поверх ботинок, потому что забыл переодеться после «Zoom-совещания в кровати». Я смеюсь, он улыбается, и всё вроде бы становится на свои места.

Но я всё равно чувствую это.

Чувствую затылком. Лопатками. Это ощущение похоже на инфразвук, который улавливаешь волнами.

— Лана. — Максим снова вырывает меня из омута. — Ты опять на себя не похожа.

— Устала, — признаюсь я, и это фактически правда. — Тяжёлая неделя. Лёва капризничает, у него лезут коренные зубы, мы не спали две ночи. Забыла, каково это.

— Прости, я, наверное, зря затеял этот выход. Может быть, стоило просто заказать ужин домой?

— Нет-нет, — протестую я слишком горячо. — Всё прекрасно. Мне нужно было выйти, встряхнуться. Здесь чудесно. Просто дай мне ещё пару минут, я догоню тебя по настроению.

Я вижу, что Максим не вполне верит, но он слишком хорошо воспитан, чтобы давить. Вместо этого он берёт мою руку, подносит к губам и целует запястье — туда, где бьётся пульс, — и от этого простого жеста меня отпускает. Словно невидимые тиски, сжимавшие грудную клетку последние четверть часа, немного разжались.

— Я люблю тебя, — говорит он. — Очень.

— Я знаю. Я тебя тоже.

Он удерживает мою ладонь в своей, и я вижу, как свечной огонёк отражается в его зрачках, делая их золотисто-карими.

— Ну, — Максим отпускает мою руку и поднимается, — раз уж ты ходила приводить себя в порядок... Пожалуй, моя очередь посетить джентльменскую комнату.

Он подмигивает, и я выдавливаю улыбку в ответ.

— Иди. Я пока доем утку. Обещаю.

— Ты обязана её съесть, она стоит как чугунный мост, — шутливо грозит он пальцем и уходит.

Я слежу за ним взглядом: удаляется уверенной, чуть пружинистой походкой, поправляя на ходу запонку, и исчезает за поворотом.

В зале становится тише.

Оркестр берёт паузу. Разговоры за соседними столиками стихают до шёпота, и только слышно, как потрескивают свечи. Остаюсь одна, и это чувство возвращается.

Сначала — тишина, сгустившаяся до плотности воды. Потом — холод, пробежавший по спине. А затем...

Скрип отодвигаемого стула.

Прямо напротив меня.

Я застываю, не донеся бокал до губ, и вижу, как длинные пальцы с массивным золотым перстнем ложатся на скатерть, как тёмный костюм вбирает свет, как его силуэт заполняет пространство по ту сторону стола.

Он садится на место Максима. Медленно, вальяжно — так садятся в собственное кресло после долгого отсутствия. Кладёт ладони плашмя по обе стороны от приборов и ухмыляется.

Вблизи становится ясно то, чего я не разглядела на расстоянии. Его волосы, которые в полутьме показались просто светлыми, на самом деле — платиновые, но не седые. Они зачёсаны назад и собраны в низкий хвост, открывая чистую линию лба. Скулы острые, как лезвия, рот тонкий, изогнутый в полуулыбке, адекватной моменту, но не ситуации, и эти глаза... теперь я вижу их отчётливо — они цвета выцветшего стекла, старого зеркала, в котором ничего не отражается.

Я чувствую, как волосы на затылке встают дыбом. Физически, до мурашек.

— Здравствуй, Роксолана, — произносит он, и мой позвоночник превращается в натянутую до предела струну.

Я открываю рот, но звука нет. Связки сжаты спазмом. Единственное, что я могу, — это вцепиться ногтями в край стола, чувствуя, как гранит прожигает холодом подушечки пальцев.

— Давно не виделись, — продолжает он, и тонкая улыбка не затрагивает его светлых, вымороженных глаз. — Ты всё так же прекрасна. Жемчуг тебе к лицу. Настоящий?

В этот самый момент — когда грань между явью и удушьем становится практически неразличимой — происходит нечто, чего я не ожидаю.

К нашему столику подходит девушка. Молодая — лет двадцати двух, не больше. Высокая, с длинными тёмными волосами, уложенными в голливудскую волну, в узком платье цвета марсала и с бриллиантовыми каплями в ушах. У неё гладкая загорелая кожа, идеальный маникюр и такая естественная, лёгкая грация, какая бывает у очень дорогих девушек, привыкших к обществу мужчин определённого круга.

— Милый, прости, я в спа задержалась, — произносит она низким, грудным голосом, кладёт ладонь на плечо мужчины и смотрит на него с собственнической нежностью.

— Оно того стоило. Выглядишь на все сто.

А потом она переводит взгляд на меня, и её улыбка, адресованная мне, — светская и равнодушная. Так улыбаются жёнам деловых партнёров на корпоративных приёмах: мы с вами в одной лодке, но это не значит, что мы подруги.

— Спасибо, дорогой. И вас благодарю, — обращается мисс «роскошь», — спасибо, что развеяли скуку моему жениху. Познакомишь? — спрашивает она, опускаясь на соседний стул — тот самый, где ещё недавно лежал мой клатч. Девушка грациозно поправляет платье, закидывает ногу на ногу и кивает официанту, чтобы ей принесли бокал.

Мужчина поворачивает голову к ней — медленно, с ленцой, — и его рука накрывает её ладонь, всё ещё лежащую на его плече.

— Это Роксолана, — говорит он, и его голос сочится ядом, замаскированным под мёд. — Знакомая из прошлого. А это Вероника. Моя спутница.

— И твоё будущее, — надув губы, дополняет.

Вероника протягивает мне руку для пожатия — холёная кисть с единственным кольцом, изящным, платиновым. Я механически пожимаю её, и в этот миг возвращается Максим.

Он идёт через зал уверенной походкой, поправляя запонку на манжете, и, приблизившись к нашему столику, застывает на секунду, оценивая картину: незнакомый мужчина на его месте и молодая красивая девушка с бокалом в руках.

Я ожидаю, что он сейчас напряжётся, потребует объяснений, встанет между мной и этим человеком. Но Максим делает нечто совершенно иное.

Он смотрит на мужчину. Потом на Веронику. Потом снова на мужчину, и его лицо разглаживается. Знакомая морщинка между бровей исчезает. Плечи опускаются. Уголки губ чуть приподнимаются в очаровательной улыбке.

— Максим Андреевич, — произносит мужчина, не вставая. Его голос теперь — сама любезность. — Рад знакомству лично. Мы не представлены, но я много о вас слышал.

— И откуда идут слухи?

— Мы работаем в одной компании. — Он поднимает бокал, который словно по волшебству оказывается в его руке.

— Серьёзно?

— Я отвечу на ваш вопрос, если позволите присоединиться.

Мой муж не хмурится, не спрашивает, кто этот незнакомец и почему он сидит за нашим столом. Вместо этого он переводит взгляд на Веронику — та дарит ему ослепительную, чуть смущённую улыбку, поправляя прядь волос за ухо жестом, исполненным девичьей непосредственности, — и вдруг расслабляется. Окончательно. Так расслабляется человек, который минуту назад ожидал подвоха, а вместо этого обнаружил старых друзей.

— Рад знакомству, очень приятно, коллега, — говорит Максим, и его голос звучит легко, почти игриво. Он берёт стул от соседнего столика, придвигает его и садится сбоку, так, что теперь мы образуем странную компанию из четырёх человек. — Максим, — представляется он и протягивает руку мужчине.

Тот пожимает её — крепко, по-деловому.

— Взаимно. А это Вероника, — незнакомец легонько подталкивает девушку локтем, и та смеётся коротким, музыкальным смехом.

Я сижу, не в силах произнести ни звука, и смотрю, как мой муж с открытой улыбкой подзывает официанта и просит принести ещё два бокала. Как он предлагает Веронике попробовать рибай, расспрашивает её о чём-то незначительном. Как он обменивается с незнакомцем парой ничего не значащих фраз и совершенно не замечает, что мои руки под столом дрожат.

— Лана? — Максим наконец поворачивается ко мне. — А ты как думаешь?