Измени мне. Это не просьба

— Он не мог, — выдохнула я машинально.

— Факты говорят иначе, — адвокат поверх очков впечатал в меня взгляд. — И ваш супруг мог бы выкрутиться, если бы заплатил вовремя. Но денег нет. Сбережения арестованы. Имущество в залоге. Квартира — единственное, что у вас есть, и банк уже готовит иск о взыскании.

— Что... что делать? — прошептала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Искать деньги, — адвокат подытожил с убийственным равнодушием профессионала, видавшего и не такое. — Альтернатива — тюрьма.

— Сколько?

— Чтобы закрыть долги и прекратить дело на стадии следствия? С учётом моего гонорара — порядка восемнадцати миллионов.

Восемнадцать миллионов. Ощущение, что на голову и плечи одним разом опрокинули тяжелые камни.

У нас не было и сотни тысяч.

— Другие варианты?

— Есть. Признать вину и просить о снисхождении. Тогда лет семь вместо десяти. При хорошем поведении — условно-досрочное через три-пять.

Три года. Лёве будет семь. Я останусь одна. Квартира уйдёт банку. Всё, что мы строили, — в пыль, в прах, в ничто.

— Но, — Заславский понизил голос до скрипучего шёпота, — если бы кто-то... влиятельный... вмешался на этой стадии, многое можно было бы изменить. У вас есть такой человек?

Я медленно поднялась. Ноги были ватными, в висках гудело.

Перед глазами чёрно-белая рябь и лицо Максима.

— Спасибо, Игорь Семёнович. Я подумаю.

Он проводил меня до двери и задержал мою руку в своей.

— Роксолана Дмитриевна, если что-то вспомните, звоните или пишите, я на связи.

— Я хочу увидеть мужа, — поразмыслив, бросила я.

— Ждите моего звонка.

*****

СИЗО встретило меня всё той же серой безысходностью.

На этот раз свидание было дневным — в большой комнате, разделённой стеклянной перегородкой. Максима уже не вели в наручниках: он был всё в той же рубашке и выглядел на десять лет старше. Под глазами залегли фиолетовые провалы, щёки обвисли, в волосах — серебряные нити, которых я раньше не замечала. Но выражение лица изменилось сильнее всего: куда-то ушли и страх, и отчаяние. Их сменила лихорадочная, затравленная надежда, от которой у меня моментально похолодело в груди.

Я прижала ладонь к стеклу. Он, помедлив, поднял свою и приложил с той стороны — в точности напротив моей.

— Привет, — выдавила я из себя.

— Привет, милая.

— Я передала сумку с вещами, книги и вкусной еды.

— Не стоило. Навряд ли дойдёт до меня хоть что-то, — и вновь обдало холодом от сказанного супругом.

— Твоя компания благородно предоставила адвоката — Заславского, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты знаком с ним наверняка, но мне этот человек не понравился.

Максим молчал, но его пальцы на стекле дрогнули. Он смотрел на меня с какой-то новой, пугающей сосредоточенностью.

— Рокси... — заговорил он наконец.

— Поэтому знаешь, я решительно хочу отказаться от него. Они думают, что мы идиоты? А как же конфликт интересов?! Боже, я думала, твоё руководство умнее.

— Я должен тебе кое-что рассказать.

— Что именно?

— Он пришёл ко мне за час до тебя, — Максим говорил медленно, тщательно подбирая слова. — Объяснил ситуацию. Сказал, что у меня есть один-единственный шанс выбраться. Бесов может замять всё дело, аннулировать долги, вытащить меня отсюда. Заславский обещал, что дело прекратят на стадии следствия.

— Но за это нужно заплатить, — сказала я тихо, глядя на его побелевшие костяшки. — Так?

Он кивнул. Посмотрел на меня — и я увидела, как в его взгляде борются стыд и отчаянная решимость.

— Я должен признать вину. Полностью. Взять всё на себя, чтобы очистить тех, кто реально стоял за схемой. Тогда срок — условно. И...

Он осёкся. Отвёл взгляд. Я ждала, чувствуя, как внутри меня спиралью всё леденеет.

— И — ты, — закончил он глухо, не поднимая глаз.

Тишина. Глубокая, как бездна. Я смотрела на человека, с которым прожила много лет, — и видела перед собой совершенно чужого мужчину. Он только что перечеркнул всё одним словом.

— Что значит — «ты»? — уточнила, не сбившись и ровной интонацией, хотя внутри всё звенело от напряжения. — Уточни. Я хочу услышать это от тебя.

Он поднял глаза в которых стояла такая мука, что на секунду мне стало почти жаль его. Почти.

— Бесов хочет тебя. И это... — он запнулся, сглотнул, — это цена.

— Цена, — повторила я, пробуя слово на вкус. Оно оказалось горьким. — И ты уже её принял? Прикинул, взвесил, посчитал? Я правильно понимаю?

Он вздрогнул, будто я ударила его. Но не отвёл глаз. Решимость в них стала только твёрже.

— У нас нет другого выхода, Рокси. Совсем нет. Заславский дал понять: либо это, либо реальный срок. Пять лет. Лёве будет десять? Восемь? Ты останешься одна, без квартиры, без денег. Я не прошу тебя уходить от меня. Я не прошу развода. Я прошу только...

Он замолчал, сжав челюсти. Я видела, как под кожей заходили желваки.

— О чём именно ты просишь? Говори прямо, Максим. Хватит эвфемизмов.

Он посмотрел на меня. Прямо. Впервые за весь разговор — без страха, без увёрток.

И сказал раздельно, словно сам пробовал эти слова на вкус. Чтобы я отчетливо услышала. Чтобы я не смогла пойти на попятную.

— Измени мне.

В висках застучало так громко, что я перестала слышать, как капает вода в трубах.

— Измени мне, — повторил он. — Это не просьба. Это вынужденная мера. У нас нет денег, нет связей, нет рычагов. У нас есть только ты — и его желание. Я понимаю, что прошу чудовищную вещь. Но это единственный способ спасти Лёву. Единственный способ спасти тебя от улицы. Меня — от тюрьмы. Нас — от полного краха.

Я молча смотрела на его руку, прижатую к стеклу напротив моей. На красный след от наручников. На обручальное кольцо — тонкий золотой ободок, который теперь казался ошейником, затягивающимся на горле.

— Подожди, — сказала я почти спокойно, — давай уточним детали сделки. Ты признаёшь вину, хотя, возможно, даже не понимаешь до конца, в чём. Бесов закрывает дело, вытаскивает тебя с условным сроком. А я за это становлюсь его... кем? Любовницей? Игрушкой? Дорогим аксессуаром к его самолюбию? На какой срок аренда, Максим? Или она с пролонгацией?

Он закрыл глаза. Плечи его дрогнули.

— Я не продавал тебя. Я пытаюсь спасти то, что осталось.

— Спасти то, что осталось, можно по-разному, — мой голос пропитался льдом. — Можно заложить квартиру. Можно продать машину. Можно попросить помощи у друзей. На крайний случай отсидеть. Но ты выбрал самый худший вариант, и знаешь, что самое страшное? Ты даже не колебался.

— Я колебался! — почти выкрикнул он. — Я всю ночь не спал! Но когда Заславский показал мне цифры, когда объяснил, что без вмешательства Бесова я выйду отсюда только в сорок лет, а Лёва к тому времени будет смотреть на меня как на чужого... Я принял решение. Не от слабости, Рокси. От безысходности.

— Красивое слово, — я усмехнулась криво и горько. — Безысходность. Ты знаешь, чем она отличается от трусости? Ничем. Ты просто испугался. Испугался тюрьмы, нищеты, позора. И предложил мне расплатиться собой. И ждёшь, что я пойму. Пожалею. Соглашусь.

— Я жду, что ты примешь решение, — сказал он глухо. — Я приму любое. Если ты скажешь «нет» — я пойду на суд. Сяду. Отсижу. Но тогда я хочу, чтобы ты знала: у Лёвы не будет ни дома, ни нормального будущего. Потому что квартиру отнимут, а ты одна его не вытянешь. Это не угроза, Рокси. Это реальность. Я не герой. Я — человек, который просрал наш бизнес, наши сбережения и нашу жизнь. Но я пытаюсь исправить то, что ещё можно исправить. Даже такой ценой.

Я встала. Прижала обе ладони к стеклу — напротив его. Он смотрел на меня, и в его глазах стояли слёзы — но вместе с ними горела надежда. Та самая лихорадочная, затравленная надежда, которая была готова сжечь всё, лишь бы выжить.

— Ты просишь меня переступить через всё, во что я верила, — сказала я тихо. — Через тебя. Через нас. Через клятвы, которые мы давали. И называешь это вынужденной мерой.

— Называю вещи своими именами, — ответил он. — Измени мне. Это не красиво, не благородно, не по-мужски. Но это единственное, что может нас спасти.

— Я найду выход, — прошептала я одними губами.

— Время, — сказал конвоир.

Я вышла, не оглядываясь. В ушах стучала кровь. Перед глазами плыли стены, смазанные лица людей.

Уже на ступенях СИЗО я посмотрела на свинцовое небо. Морось всё та же, холод всё тот же. Внутри билась одна-единственная мысль: я обещала ему, что найду выход. И выход был только один. Тот самый, на который меня толкали со всех сторон — адвокат, муж, сама судьба.

Телефон завибрировал в кармане. Я знала, кто это, ещё до того, как разблокировала экран.

Сообщение. Без подписи, без сохранённого имени. Просто цифры, которые я не смогла стереть из памяти.

Бесов.

«Заславский ввёл меня в курс дела.

Я жду тебя сегодня в 21:00. В Палаццо. Завтра это предложение аннулируется — у меня не бывает повторных торгов. Номер квартиры сообщу, если позвонишь».

Я перечитала три раза. Цинизм, завёрнутый в деловой тон. Он даже не пытался изобразить благородство — чистая сделка. Мне назначали время, место и цену.

Ветер рвал волосы, швырял в лицо ледяную морось. Я стояла и чувствовала, как внутри меня умирает последнее, что ещё оставалось важным — гордость. Верность. Любовь.

Палец завис над кнопкой вызова.

Экран телефона показывал 18:47. У меня оставалось чуть больше двух часов. Адвокат ждал моего решения. Муж — в камере — молился, чтобы я нажала эту кнопку. Бесов — в своём кабинете, наверное, уже наливал виски, предвкушая, как сегодня вечером его трофей переступит порог.

Я набрала номер.

Гудок. Второй. Третий.

— Я ждал твоего звонка, Роксолана, — раздался в трубке знакомый, слишком спокойный голос. — Рад, что ты благоразумна. Три шестерки номер апартаментов. Не опаздывай. И да, в тряпьё можешь не наряжаться, одежда тебе не понадобится.

Я не ответила. Просто сбросила вызов и сунула телефон в карман.

— Урод.