Измени мне. Это не просьба

ГЛАВА 9

Я в последний раз провела помадой по губам, глядя в зеркало трюмо.

Несколько дней, прошедшие после той поездки в машине Бесова, превратились в резиновую растяжку времени. Я не рассказывала Максиму ни слова. Ни о том вечере в баре. Ни о дороге домой. Ничего.

Максим вернулся из командировки вчера под вечер. Он обнял меня у порога, поцеловал в макушку и спросил, скучала ли я. Я ответила «да». И это была правда. Просто не вся.

Приняв душ и не поужинав, пожелав спокойной ночи, супруг ушёл спать. И если быть откровенной до конца, я с облегчением выдохнула.

Сегодня с утра мы занимались подготовкой к приёму. Вернее, готовилась я — Максим мерил шагами гостиную и репетировал улыбку перед зеркалом в прихожей.

Костюм он купил в командировке. На развёрнутых плечах пиджак сидел идеально. Белая рубашка, свежевыглаженная, хрустящая, застёгнутая до самого ворота. Запонки держали манжеты с геометрической точностью, а галстук, подаренный мною на годовщину, завершал образ делового человека.

— Ну как? — спросил он, поворачиваясь перед зеркалом. Сиплый голос буквально пропитан нервозностью, которую пытался спрятать. — Выгляжу как человек, готовый покорять вершины?

— Ты уже их покорил, — я подошла ближе и механически поправила воротник пиджака. — Своим трудолюбием. Своей ответственностью. Думаю, в твоей компании это заметили.

Максим выдохнул с присвистом.

— Это важно, Рокс. Очень. Такие вечера возносят, и сейчас самый момент делать карьеру. Я не могу позволить себе ошибиться.

— Всё будет хорошо, — сказала я, глядя ему в глаза. — Я уверена.

Он кивнул и отвернулся к зеркалу — проверять, не сбился ли узел галстука. А я пошла одеваться.

Платье удалось купить в маленьком бутике, куда меня затащила Ася.

Вечернее, длиной в пол, цвета «чёрное стекло» — оттенок, при котором ткань казалась то угольной, то графитовой при повороте корпуса. Шёлк, тяжёлый и текучий, облегал фигуру, не скрывая ничего, но и не выставляя напоказ. Открытые плечи, ложбинка между ключиц, вырез ровно настолько, чтобы дышать, но избежать не нужного внимания. Ткань спускалась к полу, мягко шурша при каждом шаге.

Из бижутерии надела жемчуг — подарок Максима.

Волосы собрала в низкий пучок с небрежными прядями, выбившимися у висков, — и этот «небрежный» вид стоил двадцати минут укладки и полбаллона лака. Макияж — дымчатый, с акцентом на глазах, делал мой взгляд глубже, а губы, тронутые помадой цвета спелой вишни, — единственная яркая деталь из всей сдержанной гаммы.

— Рокс, — голос Максима из прихожей, чуть нетерпеливый. — Машина подана.

— Иду.

Я взяла клатч — чёрный, замшевый, с застёжкой-ракушкой — и сделала последний выдох перед зеркалом.

За дверью ждал Максим, и когда я вышла, супруг не сразу нашёл слова — только смотрел, чуть приоткрыв рот.

— Что? — спросила я, запахивая палантин — тяжёлый кашемир, тёмно-серый, почти чёрный, что прикрыл открытые плечи от вечерней прохлады.

— Ничего, — он взял меня под руку. — Я просто боюсь тебя куда-то везти. Меня там просто убьют из зависти.

Я улыбнулась, но улыбка вышла кривоватой.

Машина, заказанная Максимом через сервис для представительских поездок, везла нас по вечернему городу, и муж всю дорогу молчал.

Пальцы барабанили по колену — нервный тик, который я знала с первого года нашего брака. Он явно прокручивал в голове список лиц, с которыми предстояло встретиться, заготовленные фразы для тех, кто выше по статусу, и темы для тех, кто ниже. Я видела, как на лбу выступила испарина — даже в идеальном климат-контроле салона.

— Макс, — я накрыла его руку своей в поддержке. — Выдохни. Всё будет так, как нужно.

— А если нет? — Он повернул ко мне лицо, и в отсветах уличных огней я увидела то, что он пытался прятать весь день: неуверенность. Глубокую, въевшуюся. — Если я не из той породы?

— Ты тот, кто им нужен.

Машина остановилась, и нас встречал особняк у самой набережной с парадным подъездом для гостей. Швейцары в строгих тёмно-синих ливреях открывали двери перед подъезжающими автомобилями с выверенной грацией.

Я вышла из машины, и холодный воздух немедленно впился в открытые плечи. Я запахнула палантин плотнее, поднимаясь по широким ступеням, устланным бордовой дорожкой. Максим — рядом, с рукой на моей пояснице, чуть выше, чем обычно.

Сначала мы вошли в отдельную комнату — гардеробную, заставленную вешалками, зеркалами, креслами для дам, поправляющих причёски. Я отдала палантин, и когда осталась с открытыми плечами, кожей ощутила, как меняется температура воздуха.

Атмосфера сгущалась.

Вход в бальный зал был похож на заплыв в океан без снаряжения.

Сначала — звук. Многоголосый гул, в котором тонули беседы. Где-то в глубине играл струнный квартет — Вивальди, узнаваемо и сладко, — но музыка являлась частью декора, как люстры или драпировки.

А затем ударили запахи. Коктейль из парфюма — сотни флаконов, смешавшихся в единый шлейф, слишком тяжёлый.

Конечно, я предполагала, что соберётся множество народу. Но численность переваливала за сотни.

Мужчины в смокингах и фраках, женщины в вечерних платьях, таких же дорогих, как ипотека за трёшку в центре. Красивые лица как под копирку, но размытые — я видела маски. Улыбки, натянутые до боли в скулах. Взгляды, скользящие в поисках более важной цели. Рукопожатия, в которые вкладывалось ровно столько силы, сколько требовал ранг.

Максим взял меня под локоть.

— Держись рядом, — шепнул он перед самым входом.

Первые полчаса Максим представлял меня — «моя жена» — и те смотрели, улыбались, целовали руку (мужчины) или делали комплимент платью (женщины).

Я держала спину прямой, вытянув позвонки до предела. Кивала в нужные моменты. Произносила ничего не значащие фразы о погоде и о том, какой чудесный вечер.

Но внутри стягивало напряжение — как зубная боль, которую терпишь.

Супруг отвлёкся сначала на минуту — подошёл поприветствовать бывшего начальника, который хлопнул его по плечу и увлёк в разговор о контрактах. Я осталась стоять у колонны с бокалом шампанского, которое изредка пила, наблюдая, как муж менялся.

Он улыбался шире, чем обычно. Кивал чаще. Смеялся громче.

Максим был полностью поглощён — он слушал, вставлял реплики, кого-то убеждал, кому-то возражал. В какой-то момент перестал оглядываться на меня, а потом и вовсе исчез из поля зрения.

Я осталась одна в зале, где не знала никого.

Кроме одного.

Я нашла его взглядом раньше, чем поняла, что ищу.

Бесов стоял в противоположном конце зала — у высокого окна, выходящего на набережную. Чёрный смокинг, безупречная белая рубашка, никакого галстука — только развязанная бабочка, небрежно свисающая с воротника. В этой небрежности демонстрировалось больше вызова, чем в любом идеально завязанном узле.

Рядом с ним, разумеется, стояла Вероника.

Высокая, стройная, с осанкой, и золотым облегающим платьем, с открытой спиной, спускающейся почти до копчика. Волосы, уложенные в идеальные волны. Лицо — кукольное, с большими глазами и маленьким пухлым ртом.

За весь вечер с Яном мы не пересекались, и я старалась держаться подальше от мужчины.

Прошло больше часа, фуршетная часть банкета заканчивалась, однако никаких важных событий так и не происходило.

Неожиданно Вероника громко засмеялась, и, повернув голову в их сторону, я заметила, как Бесов наклонившись к ней, поцеловал в висок и после что-то сказал ей на ухо. Она замерла, и улыбка сползла с лица.

Мужчина выпрямился и посмотрел прямо на меня. Без вопроса, без приветствия, без единого движения бровью.

Я не отвела глаз. Просто не смогла. Воздух застрял между вдохом и выдохом, а пальцы сдавили ножку бокала до онемения — казалось, стекло вот-вот треснет. Три секунды. Четыре. Пять. В висках стучало.

Он отвёл взгляд первым. Лениво повернулся к Веронике, которая всё ещё стояла с примёрзшей улыбкой, и взял её под локоть.

У меня закружилась голова. Я сделала глоток шампанского, но оно оказалось тёплым и горьким.

Вероника не отходила от него ни на шаг. Она держалась за его руку, поправляла ему лацканы, касалась плеча. Она смотрела на Бесова — собственнически, жадно, и эта жадность была такой же выставленной напоказ, как её декольте.

Мне не должно быть дела. Мне вообще всё равно. Я повторяла это про себя, как мантру, но в груди разгоралось нечто неправильное.

Я злилась. Злилась на себя — за то, что вообще заметила. За то, что невольно сканировала зал в поисках мужчины, который не имел ко мне никакого отношения. За то, что помнила каждое слово, сказанное им в машине, и не могла забыть.

Почему?

Я не успела ответить себе на этот вопрос, потому что дышать стало тяжело.

Воздух в зале застыл до плотной консистенции, пропитанный сотнями чужих запахов и чужих тел. Квартет играл теперь что-то барочное, с назойливым клавесином, от которого начинало ломить виски.

Жемчуг на шее стал казаться удавкой, а платье — коконом, не пропускающим воздух. Обведя зал глазами, в дальнем конце увидела стеклянные двери, ведущие на террасу. Не раздумывая, двинулась сквозь толпу, протискиваясь к выходу.

Мне требовался кислород. И пространство, в котором нет чужих взглядов.

Терраса оказалась шире, чем выглядела изнутри: каменное покрытие, несколько пустующих кованых столиков и низкие перила, за которыми чернела набережная. Дальше, за рекой, подмигивали огнями окна высоток. Ветер резанул по обнажённым плечам — такой колючий и отрезвляющий.

Вечерняя прохлада ударила мне в лицо, и, сделав несколько шагов, я упёрлась ладонями в перила. Холод приятно обжёг кожу, пульс медленно выравнивался.

Глубоко выдохнула и вдохнула, и так три раза подряд.

Пар вырвался изо рта облачком, тут же растворяясь.

И в тот момент, когда я почти поверила в то, что всё в порядке, — я почувствовала присутствие посторонних.

Их оказалось трое.

ГЛАВА 10

Они стояли в тени колонн, а ветер с набережной уносил табачный дым рваными полосами.

Первый — грузный, с бычьей шеей. Второй — высокий, сутулый, с лицом, будто собранным из острых углов, и глазами, в которых не отражалось ровным счётом ничего. Третий курил, облокотившись о перила спиной к городу, и смотрел прямо на меня с цепкостью, словно уже прикидывал, сколько я вешу и как быстро бегаю на каблуках.

Они не произнесли ни слова. Не двинулись с места. Но появился внутренний дискомфорт.

А вместе с ним — безотчётная тревога под рёбрами.

Пальцы непроизвольно сжались на перилах. Холод камня обжигал ладони. Я медленно развернулась, стараясь не показывать спешки, — и уже шагнула к стеклянным дверям, когда они разъехались плавным движением.

Бесов.

Мужчина шёл ленивой, пружинистой походкой, как грёбаный хозяин жизни.

Ветер растрепал его волосы, но он не поморщился — только скользнул взглядом по троице, едва заметно качнув подбородком, и те, словно ждали команды, покинули террасу поочерёдно.

Как только двери закрылись за подозрительными лицами, вдохнув и не теряя ни секунды, я решительно шагнула к выходу.

— Уже уходишь? — прозвучало обволакивающе. Моя рука легла на холодную ручку, но нажать не смогла — его близость обожгла затылок прежде чем его пальцы коснулись моего локтя. Бесов резко развернул меня к себе. Тело прошило иглами насквозь — такой мощной волной обожгло его прикосновение. Он стоял до неприличия близко: — А я пришёл составить тебе компанию. И благородно помочь с ответами, которые ты искала в тишине террасы.

— Я не нуждаюсь в собеседниках. Разве не логично?

— Тогда продолжай наслаждаться красивым видом и свежим воздухом. Обещаю, мешать не буду.

— Здесь стало нечем дышать, и воздух перестал быть свежим, — протараторила я, удерживая зрительный контакт.

— А может, ты трусливо убегаешь? — Его тёплое дыхание тронуло короткие волоски на моей шее, и по телу прошла дрожь, которую скрыть было невозможно. — Потому что боишься.

— Ты слишком много себе позволяешь, Бесов.

— Это раздражает, понимаю. Сложно вести диалог и адекватно рассуждать, когда всё внутри буквально кипит. — Он склонил голову к плечу, изучая моё лицо. — От злости... ревности... Скажи, от чего именно тебя переполняет?

Я заставила себя разжать челюсть. Нечитабельный взгляд медленно опустился на мой рот — и обратно к глазам.

— Чего ты хочешь на самом деле?

— Задать несколько вопросов. — Голос упал до интимного шёпота. Сердце, кувыркаясь, безжалостно пробивало грудную клетку. Будто находясь в трансе, я молча кивнула, хотя инстинкты орали «не смей». Бесов придвинулся и прошептал: — Что ты любишь? — Запрос оказался до смешного простой, но дыхание в лёгких перехватило.

— В каком смысле? — уточнила я, чтобы выиграть время.

— В прямом? Что ты любишь? Не то, что принято и полагается любить, а ты — лично.

— Это допрос? — выдохнула я, и голос мне показался неестественным.

— Знакомство. — Он коснулся уголка моих губ кончиком пальца, и внутренности один за другим скрутились в сплошной узел. — Навёрстываю упущенное.

— Зачем тебе это? — продолжала сыпать этими жалобными вопросами, хотя по-хорошему требовалось послать к чёрту Бесова.

— Хочу... знать о твоих предпочтениях... интересах на будущее.

Воздух между нами фонил искрящим накалом... дорогой табак вкупе с насыщенной терпкостью не давал возможности затянуться кислородом, так как понимала: ещё один вдох, и упаду.

— Направь своё любопытство к Веронике, — прошептала я, цепляясь за последнее, что ещё можно было назвать разумным. — Она, кажется, весь вечер держится за твой локоть.

— Вероника держится за статус. — Он усмехнулся уголками губ. — А статус можно заменить. В отличие от... — он сделал паузу, — предпочтений.

— И какие предпочтения у тебя? — вскинув подбородок, я старалась не потерять баланс. — Опасность? Риски? То, от чего у нормальных людей сердце уходит в пятки? — слова соскакивали с губ бесконтрольно.

— Бесценный опыт. — Его большой палец лёг на моё запястье, погладил точку, где билась жилка. — Ответь на один вопрос. Почему ты тогда выбрала его?

— Он надёжный, — ответила первое, что пришло в голову. — С ним безопасно.

— Я могу доказать обратное, — Ян прищурился, и в серых глазах читалась непоколебимость. Склонившись, Бесов определённо переходил грань, только я не успевала за происходящим из-за избытка ощущений — наши губы почти соприкоснулись, достигнув удушливого предела: расстояние в нитку, в один судорожный выдох. Потеряв устойчивость на каблуках, моё тело качнулось вперёд, впечатываясь в мужскую грудь. — Ну вот видишь, — выдохнул он в мои приоткрытые губы. — Ты всё помнишь.

В этот миг квартет сбился, скрипка взвизгнула фальшивой нотой, и музыка в бальном зале умолкла. На долю секунды повисла абсолютная тишина, и в ней отчётливо разнёсся металлический лязг.

Благодаря чему пришла в себя.

Я отшатнулась, вырвав запястье, толкнула стеклянную дверь, влетая в зал. И замерла на пороге.

Прямо посреди зала, под сверкающей люстрой, которая только что должна была освещать триумф, стоял Максим. Его руки были неестественно вывернуты за спину, а на запястьях уже клацнули наручники — перекрыв даже затихающего Вивальди.

Те трое с террасы. Грузный держал мужа за плечо — теперь я видела в его руке удостоверение, раскрытое перед побелевшим лицом Максима. Сутулый защёлкивал браслеты — методично, как делают работу, которую выполняли сотни раз. Третий — тот, что облокачивался о перила, — что-то негромко зачитывал.

Максим поднял голову. Наши взгляды встретились поверх чужих плеч, поверх замерших официантов с подносами, поверх масок, которые гости больше не пытались удерживать на лицах. В его глазах плескался шок и ужас. Чистый и открытый.

За своей спиной почувствовала порывы колючего ветра с террасы — открылись стеклянные двери. И секунду спустя тихий голос Бесова произнёс над самым моим ухом:

— Что до моих предпочтений... Слепому неведению я предпочитаю знать правду, какой бы она страшной ни была. Твой муж — вор, Роксолана.

ГЛАВА 11

Пять часов. Пять долгих, бесконечных часов я просидела в стенах серого коридора, врастая в жёсткую деревянную скамью, судорожно сжимая пальцами ручки сумки и мобильный.

Мимо плыли люди в форме, кто-то в штатском; перебрасываясь словами, они грели ладони о пластиковые стаканчики с чаем. И никто не обращал внимания на женщину, сидящую в вечернем платье. Шёлк, призванный сиять, здесь смотрелся насмешливо.

В висках бил колокол. Горький кофе, выпитый в три часа ночи из автомата на первом этаже, оставил на языке металлический привкус — привкус надвигающейся катастрофы. Максима допрашивали. Меня обещали вызвать, «когда понадобится». Но никто не удосужился дать вразумительного ответа — что на самом деле происходит? Каким образом мой муж, всегда старавшийся жить по правилам, оказался причастным к махинациям в крупных размерах?

Мысли метались. И всё же я упорно верила, что происходящие обстоятельства — нелепый казус.

Чтобы не впасть в уныние, пыталась думать о Лёве, но мысли рассыпались, возвращаясь к обшарпанным стенам и запаху хлорки.

Дедушка прислал сообщение: «Всё хорошо, спит, не волнуйся». Я не волновалась. Я была в вакууме. В безвоздушном колпаке, куда не проникали звуки мира.

Около четырёх утра стальная дверь со скрипящим скрежетом открылась, и в проёме появился следователь — грузный мужчина с тяжёлыми мешками под глазами и лицом, на котором многолетняя усталость вытравила все эмоции, кроме откровенного равнодушия.

— Пройдите, дамочка. Десять минут.

Я вздрогнула, точно от удара током, и вскочила, едва не выронив сумку.

Комната для задержания оказалась ещё беспросветнее коридора: голый бетон, окно с ржавой решёткой, вмурованный в пол стол, два стула — по разные стороны.

На Максиме надета лишь рубашка, что на приёме, — теперь мятая, с тёмными разводами пота. Волосы всклокочены, как у безумца. На запястьях — воспалённые полосы от наручников. Сердце болезненно сжалось, и желудок скрутился в спазмах.

Сев напротив, он поднял глаза. И я увидела в них то, чего боялась больше тюремных засовов: не страх, не раскаяние, даже не надежду. Пустоту. Разочарование.

— Максим, — я подалась вперёд, накрывая его ладонь своей. — Я здесь. Мы справимся. Это какая-то ошибка, чудовищная ошибка. Мы докажем. Слышишь? Мы всё докажем. — Я гладила его холодные пальцы, пытаясь согреть их своим теплом. Он молча смотрел сквозь меня. — Мы справимся, — повторила я громче. — Я найду лучшего адвоката. Мы шаг за шагом, по кирпичику разберём это дело. Ты только держись. Пожалуйста, слышишь? Посмотри на меня. Мы с тобой вдвоём — мы всегда со всем справлялись. — Муж медленно, словно преодолевая сопротивление, перевёл взгляд на мою руку. Я сжала его ладонь ещё крепче, переплела наши пальцы — так, как мы делали тысячу раз, когда становилось трудно. — И я тебя не оставлю. Мы пройдём через это вместе.

— Ничего мы не пройдём, — перебил он глухо, не глядя на меня. — Ты не понимаешь, Рокси. Это не ошибка. Это система. Им нужен был козёл отпущения, и они взяли меня. Дело уже сшито белыми нитками, всё готово, они просто тянули до последнего. Теперь всё, конец.

— Что — конец? Не смей. Адвокат...

— Какой адвокат? — он резко вырвал руку, и я вздрогнула от этой хлещущей грубости. — На что ты его найдёшь? На наши сбережения? Их нет, Рокси. На квартире висит залог. Счета заморожены. У нас ничего нет. Ничего.

Я отшатнулась, как от пощёчины. Его слова хлестнули наотмашь.

— Как — нет? У нас были сбережения. К тому же ты говорил, что...

— Я врал. Врал уже год. Вложился, как мне показалось, в перспективный бизнес, одолжив деньги со счёта компании, пытался вырулить, брал займы, перекредитовывался. В результате облажался и втянул нас всех за собой.

— Но квартира... — мой голос упал до шёпота. — Машина...

— Квартира в залоге у банка. Если не внесу платежи — её заберут. А я их не внесу. Сама понимаешь.

В повисшей тишине я осторожно потянулась к его руке снова и накрыла ладонью побелевшие костяшки.

— Мы что-нибудь придумаем, — прошептала я, чувствуя, как от моего напряжения вибрирует воздух. — Я не знаю как, но я найду выход. Ты только не опускай руки. Я рядом. Я с тобой.

Он поднял на меня глаза, и в их чёрной глубине что-то дрогнуло — боль, стыд, отчаяние. И вдруг он сжал мою ладонь в ответ, стиснул до хруста, будто я была последней нитью, связывающей его с этим миром.

— Рокси... — голос его надломился. — Ты не представляешь...

— Представляю, — я вцепилась в его руку обеими ладонями, выплёскивая всю свою решимость. — Всё представляю. И я справлюсь. Ради тебя. Ради нас.

— Время, — равнодушно бросил конвоир от двери.

Максим встал — медленно, нехотя, не отпуская моей руки до последней секунды. Наклонился и поцеловал меня в лоб — сухими, обветренными губами. И вышел, не оглядываясь. Я стояла у стола и смотрела на дверь, за которой исчез мой муж. Десять минут прошли. Десять минут, которые переломили хребет нашей жизни.

*****

Домой я добралась под самое утро.

В квартире было зябко и тихо. Скинув туфли, прошла в спальню, остановилась у кровати и легла не раздеваясь. Закрыла глаза. Но сон не шёл — вместо него перед внутренним взором прокручивался один и тот же кадр: я держу его за руку и говорю: «Я справлюсь». И ни одной мысли о том, какой ценой.

Проснулась в полдень от звонка. Ася. Сбросила. Не сейчас.

Первым делом нужно позвонить на работу: взять отгулы за свой счёт на неделю. Потом связаться с дедушкой.

— Степан Иванович, можно Лёва побудет у вас ещё несколько дней? Тут... обстоятельства.

— Побудет, конечно, — в тёплом голосе прорезались тревожные нотки. — Что стряслось-то, Роксаночка?

— Потом расскажу. Сейчас не могу.

Он не стал допытываться. Только сказал: «Звони, если что», — и повесил трубку.

Я постояла у окна, глядя на безлюдный двор — голые деревья, лужи в ледяной корке, пустая детская площадка. Потом пошла в ванную и долго стояла под обжигающе горячей водой, пытаясь смыть с себя липкое ощущение вчерашнего вечера. Следы чужого табака, запах хлорки из отделения, привкус отчаяния.

Приведя себя в порядок, надела строгий костюм, сделала скупой макияж, собранные в узел волосы, — я вызвала такси и поехала к адвокату, предоставленному от компании.

Звучит странно и парадоксально. Но я согласилась на встречу и приняла предложение о защите мужа.

Во-первых, мне необходимо было узнать детали дела, понять, к чему готовиться и на что не стоит рассчитывать.

Во-вторых, в целях экономии.

Заславский оказался именно таким, каким я его представляла по телефону: сухим, жёстким, с брезгливой гримасой.

Просторный кабинет заставлен папками, на столе — три телефона, на стене — дипломы в золочёных рамах.

Он выслушал меня, не перебивая, — единственное достоинство, которое я успела оценить. Потом открыл папку, собранную за ночь, и веером разложил бумаги — платёжки, акты, выписки, свидетельства.

— Ситуация катастрофическая, Роксолана Дмитриевна, — отчеканил он каждое слово. — У следствия железобетонная база. Фирмы-однодневки, подставные лица, финансовые схемы. Ваш муж — не главный фигурант следствия, однако и ничему положительному это не способствует.