Миражи эмира

Предисловие

В Зарийской империи нет ничего опаснее трёх вещей: мужчины, ставшего рабом иблиса — джинна-пожирателя; женщины, ослеплённой самолюбованием; и смерти владыки-эмира, восседающего на обгоревшем троне. Ибо его воля — это воля бога, на чьей могиле он правил.

Пролог

Чтобы отдохнуть в тишине и покое, я заперла мужа в погребе якобы случайно. Одно из лучших решений за день.

На закате, когда дюны остывали после дневного зноя, влекло подышать северным ветром. Прохлада, напитанная запахом прелых листьев, сумаха, тмина и подпалённого сатина, лучше всего ощущалась на высоте. Я поднялась на верхнюю террасу, чтобы снова пожелать спокойной ночи Пер-Вилону, городу, что с каждым годом утопал в пыльных бурях или в крови — как повезёт. Живя на границе с враждующим государством, каждый день начинался с утренней молитвы или со страстных объятий в дыму курильниц. Ни того, ни другого я не имела. К богам мне взывать запрещено, а брак… По крайней мере, сейчас мы не ругались так часто, как раньше.

Под ногами путался подол халата, и я сбросила его, оставшись в одной расшитой узорами ночнушке. От лёгкого дуновения плечи, усыпанные родинками, покрылись мурашками, и я шумно выдохнула, облокотившись на балюстраду. С неё посыпалась мелкая крошка. Вспомнилась дыра в крыше, которую я нашла утром, но никому не сказала. Этот дом разваливался, ломался и ветшал быстрее, чем старела моя семья. Плохо. Даже неприлично для титулованного господина, моего благоверного, наместника Пер-Вилона, который еле сводил концы с концами после очередного набега амаринцев. Что же творилось сейчас в городе? Может, не зря я туда не хожу? Затащат в переулок, разобьют нос и попросят выкуп у почти обедневшего господина. Вот будет умора, если меня откажутся выкупать!

Нет, будет ещё смешнее, если я предпочту остаться с похитителями.

Рядом мелькнула тень. Не поворачиваясь, я заявила:

— Если нас заметёт, тебя, может, ещё поищут. Приедет тётка Зехра, вся заплывшая, и своими огромными веерами достанет любимого племянничка. А завидев мою торчащую руку в песке, плюнет и поблагодарит богов за оказанную услугу.

— Господи, Ки, как ты не устаёшь миражировать мне голову, я поражаюсь. А, в погребе дверь сломалась, осторожнее, — ответил муж, зевая. — Я и забыл, что этот час перед сном — время нытья нашей дорогой госпожи. Молодец, что нашла себе занятие.

— Спасибо. Ты всегда меня поддерживаешь. Особенно ценно, когда ты делаешь это издалека. — В известняковых жилищах неподалёку загорелись узенькие окна. Пер-Вилон мал, тих и почти утонул в нищете. — Ты послал людей к Шамалу? Его сады грабят уже вторую ночь. Смотри, какое спокойное небо… Беднягу снова навестят.

— Были дела поважнее. Если ты не заметила, то я всю неделю в разъездах.

— То-то спокойнее стало, — улыбнулась я, вспоминая, как часами валялась в купели, пока вода не остыла, а кожа на пальцах не сморщилась до состояния кураги. — Видела я эти дела. Вон, стоят в трапезной и воняют. Восемь кувшинов? Девять? Сколько в этот раз выклянчил?

Цокнув, муж потянулся к моей шее и изобразил удушение. Да пожалуйста. Задержала на нём взгляд дольше положенного: небрежно отросшая бородка, опухшие щёки и игривый румянец, прилипший даже ко лбу — значит, опять весь день пил.

Джан раздражал меня во всём, но оставался единственным по-настоящему близким человеком, которому я была благодарна. На дух не выношу его мелкие кудряшки цвета козьей лепёшки, но всегда любуюсь этими пронзительными медовыми глазами. За семь лет брака он так и не помог мне стать статной госпожой. Часто пил и менял встречи на вечер с нардами. Ему ничего не стоило отмахнуться от прошений горожан, в очередной раз отшутившись, будто письма унесла пыльная буря. Он не замечал мою давнюю тоску, не донимал расспросами и даже почти не отбивался от моих редких нападок. Благородно не лез в голову, позволяя и дальше ничего не хотеть.

— Джан, отправь людей в сады, — вновь попросила я, замерев от внезапного касания. Нежная ладонь с сальной кожей гладила спину и спускалась ниже. Я чуть не скривилась в разочаровании. Такие руки у наместника целого, пускай и небольшого, города — пробуждали во мне уснувшего борца. Они нежны! Руки мужчины, наделённого великим даром, нежны! Когда Джан последний раз держал в руках оружие? Когда бросался на защиту своих горожан? Неприлично давно его ладони не светились золотом. — Джан, слышишь? Благодаря этим чёртовым бананам ты ещё можешь напиваться! Или опять будешь писать в столицу извинительные поэмы?

— Ладно, не зуди только. Сними одежду, боже, быстрее. Тебе надо расслабиться, колючка.

При каждой близости с мужем я закрывала глаза и представляла Сизые водопады Орвимара, о которых рассказывали торговцы, выкладывающие второсортные шелка на рыночные прилавки. Наше захолустье довольствовалось объедками, несвежими сплетнями, которые перевирали на каждом рынке по пути в Пер-Вилон. Я всегда фантазировала о больших городах, высоких домах и дворцах, которые посягали на небесные просторы по желанию настоящих господ.

«Настоящих…» — это слово я прокручивала, пока муж стаскивал ночнушку, и затем хозяйничал руками мужчины, который давно позабыл о своей врождённой силе. Маг, который не пользуется магией из-за лени — не может возбуждать женщину. Но я никогда в этом не призна́юсь, потому что всё ещё ценю Джана за протекающую крышу над головой и какой-никакой покой.

Он сминал мою «кордию», шлёпал её и чего-то там ковырял пальцами, пыхтя на ухо, как сонный хряк. Кордиями называли женские прелести в наших краях в честь цветка с янтарными бутонами: их листья были покрыты мелкими волосками, придающими им грубую «наждачную» ворсистость. Считалось, что «бутон» любящей женщины раскрывается в нужных ладонях и дарит невероятное удовольствие. Нежеланная связь, наоборот, ранит. Наверное, моя кордия могла бы отрастить зубы и сцапать любого с косым взглядом, но… Всё моё женское обаяние потухло, а вместе с этим зачах и цветок.

Первая госпожа Пер-Вилона не грезила о чужих прикосновениях, не трогала себя и не чувствовала жара внизу. Это моя тайна, с которой я уйду душой за горизонт. Хорошо, что Джан…

— Ки, да, сжимай своего господина! — неуклюжими толчками Джан вбивался в меня, облизывая мочку уха. — Знаешь, когда я беру тебя на балконе… Ха, чувствую себя королём мира!

— Ага, будь здоров, — зевнула. Интересно, будут ли дожди в этом месяце?

Я облокотилась на трухлявые перила, пряча кокетливо вывалившуюся грудь за растрёпанными волосами. Захотелось пролежать в купели всю ночь.

Внизу кто-то пошевелился.

Служанка по имени Лейла. О её острый взгляд я резалась постоянно: она меня на дух не выносила, и даже сейчас кривилась, закатывая глаза. В любом другом доме госпожа могла бы взять плеть и наказать грубиянку, которая смела вести себя неподобающе. Мало того, Лейла постоянно вилась рядом с Джаном, делала ему массажи, намазывалась маслами… Но муж слишком глуп, чтобы понять намёки.

Я подмигнула ей, и Лейла сразу отвернулась, внимательно разглядывая старую телегу, гнившую рядом с перекошенным забором. Мне нравилась наша игра в «ненависть и послушание», словесные перепалки, и то, как служанка не жалела специй в мой суп.

Этой ночью Джан не послал охрану в сады Шамала. Ранним утром ограбленный садовод вывалил у нашего дома кучу подгнивших фруктов, крича, что это первый и последний сбор для наместника в этом месяце. И пока Джан махал от возмущения незаполненными бумажками и ругался с Шамалом, я всё ещё грезила о белокаменных дворцах столицы, которых никогда не видела. Сегодня мне представилось, что на каждом куполе сидят бронзовые обезьяны с крыльями. Может быть, завтра они смогут взлететь.

Глава 1: Соседи

Бегом на прогулку! Сегодня мне наконец разрешили пойти в город. Как назло — одеяния смотрелись неказисто, будто недоспелую грушу нарядили в цветастую салфетку. Осталось только кинуть её, то есть меня, на улицу и ждать, когда прибегут всеядные лысянки.

Затворничество принесло плоды — оливковая кожа не загорела, да и новых морщинок не прибавилось за сезон Солнцепёка. Только волосы напоминали выгоревший на солнце веник из сухих прутьев, но это можно скрыть. Натянуто улыбнувшись в заляпанный поднос, я повертелась с плетёной корзиной из веток финиковой пальмы.

— Ки, когда выкинешь это уродство? — Джан развалился на ковре, подгребая под себя подушки.

— Милый, ты и ночи в отходной яме не продержишься, — шёпотом ворчала я. — Между прочим, я её несколько дней плела.

— Не устала плести? Корзины свои кривые, мою голову… Паучиха, а не женщина.

Закипая от обиды, я покрепче сжала ручку корзины и медленно развернулась к мужу, который уже вовсю поедал виноград с проворных ручонок Лейлы. Служанка, не будь дурочкой, сразу прильнула к чужому уху, чтобы я услышала:

— Паучихи часто едят своих самцов.

— Потому что бабы, — кивнул Джан. — Ненасытные хищницы.

Не представляю, что может быть бесполезнее, чем общаться с глухим, повернувшись к нему спиной. Я потуже запоясалась тёмно-синей абайей[1], проверила шейлу[2] и сразу скрыла нижнюю часть лица, чтобы лишний раз не привлекать внимание. Мир воистину несправедлив: госпожам воспрещалось красоваться тем, чем наградила природа, а слуги могли изгибаться перед хозяевами, как змеюки, лишь бы получить желанный взгляд своего господина. Временами хотелось насадить Лейлу на ветку и пожарить её на костре. Но Джан обожал эту ослицу, шептался с ней. Иногда казалось, что он уважал её сильнее, чем меня. Самое отвратительное — подыгрывать ему, улыбаться и запираться в мастерской. Так я и повадилась складывать свои обиды в сплетённые корзины.

Хохоча на очередную скользкую шутку, Джан подмигнул Лейле, и та расплылась в поклонах, чтобы аромат новых масел дошёл до нужного носа. Мужу нравилось жить в своём маленьком мире, в котором он видел королевство. Королевство в разваливающемся доме его несносной тётки, ругающей меня за пыль в углах, трещины в стенах и котов-вредителей, разоряющих наш курятник.

— У тебя час! Не смей опаздывать! — вдогонку крикнул Джан.

Утренний Пер-Вилон напоминал урчащий живот, который нуждался в стакане прохладной воды. Булькал и звенел кувшинами, шипел кострами и банями, гремел испачканной глиняной посудой о столы, шептал развешанными тюлями, изредка выглядывающими из домов по воле сквозняков. Повозки скрипели, а верблюды всё мычали, тряся дряблыми горбами над кошельками жителей. Утром пахло свежими лепёшками, специями с рынка и благовониями, зацепившимися за рясу адептов, выходящих на шествие до Пограничных холмов из нашего единственного храма, куда мне было запрещено приходить без сопровождения мужа. Однажды Джан позвал меня с собой, потому что его мать умерла, но молиться мне нельзя. Каждый день я смотрела на вытянутый купол храма и размышляла: «Неужели обращение обычной женщины к богам оскорбит небеса? Почему мой шёпот был опаснее грубого ора господ, аристократов-магов?»

Вот бы знать больше. О богах и легендах, которые они породили. Почему храмы стремятся ввысь, а не разрастаются по земле? Откуда появилось золото в песке и как оно стало магией? Что чувствуют адепты Шан-Ора, когда колдуют?

— Тётя!

Незнакомый мальчишка лет десяти аккуратно дёрнул за подол платья. Весь раскрасневшийся, он тяжело дышал и тянул ко мне грязную ладошку:

— Тётя, подайте! Одну монетку хоть. Пожалуйста, тётя! Умираю с голоду! Дядька Калжир бьёт палками, не даёт хлебушка!

Попрошайка с мольбой в глазах вскочил с рогожи, что служила ему постелью. Личико круглое, а нос большой и острый, как у нашего дефтердара, главного казначея. Зная дурную славу Авраама, думаю, это один из его брошенных бастардов.

— Одну дам просто так, а вторую… — лукаво предложила я, потрепав бесёнка по волосам. Пальцы сразу испачкались в пыли. — Если скажешь, кто утром привёз самые свежие и вкусные фрукты. Хочется бананов.

— Легко, тёть, наклонитесь! Дядька Калжир всё знает, я сплю у его прилавка, подслушиваю. На рассвете приехали мужики… — обветренные губы шептали купленную правду. Мальчишка, преисполненный важности, покачался на пятках и уверенно махнул рукой на запад, в сторону красного переулка. За ним обычно шныряли бродячие. Да и стражников осталось немного, так что лишний раз в одиночку туда не совались.

Бастард согласился проводить меня. В невзрачных одеждах никто не узнавал госпожу Пер-Вилона. Отлично. Видя глупость Джана каждый день, его наплевательское отношение к службе и лень, я боялась, что жители захотят отыграться на мне. Сейчас город переживал упадок: королевство Амария любила играть с границами, как коты с клубками ниток. Сволочи не просто устраивали набеги, а издевались над нами. В прошлом месяце повесили двух стражников, отрезав им уши. Значит, бедолаги подслушали или узнали что-то секретное, вот и поплатились. Одно радует — набегали ночью, и стража прогоняла их до прихода воинов Джана. Знали бы все, как наместник ночами пил вместе со стражей и позволял им лапать своих слуг — сбежали бы на север, в Лакуум, где правил его двоюродный дядька. Старик извращён, сношается почти со всем, что движется, но гвардия у него крепкая.

Мы остановились. Я попрощалась с бездомным, с тоской взглянув на его покрасневшие язвы. Нельзя забывать, что пески Зарийской империи жалят, жрут плоть и распыляют частицы магии повсюду, раня обычных людей.

— Стой! — крикнула я.

— Тётя?

— Закрывай спину. Вот, возьми.

Сняв с пояса лёгкую накидку, я обернула её вокруг мальчика в два слоя — настолько худым он оказался. Внутри всё клокотало от его взгляда, полного удивления и надежды продержаться ещё несколько ночей на тряпке у табачной лавки. Вижу, как он боялся: вдруг передумаю и отниму подарок? Тогда я улыбнулась: «Вернёшь, когда найдёшь себе дом», что значило — никогда.

Я ещё долго стояла на месте, не обращая внимания на вереницы людей, рокот зазывал и сухие пыхтения верблюдов. Сердце никогда не оставалось равнодушным к уличным сиротам, ведь они напоминали мне…

Нет. Хватит. Зарийские земли жалили не только песком, но и воспоминаниями. Моя кожа слишком мягка, вот и оставалось прятаться: дома или в коконе из одежды. Неважно, я слабая. А слабым ни к чему лишние тяготы, правда же?

Фруктовая палатка нашлась на углу: её сразу облепили местные, лапая сочные плоды. На секунду я заглянула в переулок, куда не ступала много лет. Там, в светло-розовом свечении фонарей, поскрипывала красная дверь. Клянусь, сейчас я слышала оттуда призрачный шёпот, чьи-то смешки и стоны, утопающие в стуке посуды.

— Ай, шельма! Ну не стойте, если не хотите покупать! — обратились ко мне сбоку. Торговец возмущённо постучал по дереву и махнул, мол, проваливай поскорее.

— Раньше вас здесь не видела. — Впрочем, и саму госпожу в этих краях не знали. Редкие прогулки ограничивались центральной площадью или, в крайнем случае, заброшенным фонтаном — нынешним логовом лысянок. — Дайте один банан.

— С ящика или моих из штанов? — хохотнул мужчина. — Клянусь задницей Златогривого, мой урожай такой же упругий и вкусный. Глазки у тебя красивые, шельма. Угощайся.

— Спасибо.

Как я и предполагала, банан оказался спелым, почти перезревшим, но сохранившим ту благородную плотность, за которую ценят наши южные сорта. Кожура, усыпанная мелкими коричневыми крапинками — верный признак того, что сахар внутри уже превратился в нектар, — поддалась с влажным треском. Стоило обнажить кремовую мякоть, как в нос ударил густой аромат ванили. Первый кусочек буквально растаял на языке, оставляя маслянистое послевкусие, которое можно было катать во рту как шарик.

Вкуснотища! Пока я медленно жевала, торговец ввязался в шумную перепалку с какой-то девчонкой, воровато тянувшейся к связке инжира.

— Не поворачивайся. Жуй дальше, девочка. Веди себя обычно, — раздался у моего уха хриплый голос.

Я невольно вздрогнула, и банан встал в горле, вмиг утратив всю нежность. Рядом с прилавком стояла женщина, чей возраст — загадка под слоями тканей цвета спелого граната. Её плечи были густо расшиты золотой канителью, не хуже, чем у дорогой брони, расписанной кузнецами из столицы. Тонкие запястья облепили многочисленные браслеты, каждый из которых переплетала едва заметная нить с узелком.

И запах… его я никогда ни с чем не перепутаю! Горький миндаль и жжёная мирра — аромат, который намертво въедается в кожу тех, кто проводит дни за плотными занавесями, скрывающими солнце. Тоскливыми вечерами я вспоминала те дни, когда дышала этим запахом рядом с хозяйкой Самирой.

Я покосилась в её сторону, чувствуя, как в груди поднимался трепет. Самира часто глядела с мудростью, но и постоянной тоской. Мы держались за один фрукт: кончики её пальцев, выкрашенные хной, и мои — в ссадинах от пальмовых веток. Лишь одно маленькое прикосновение. Наша тайна.

— Сразу тебя узнала, девочка. Глаза ещё не сожрал вонючий дым зарков. Муженёк прячет тебя ото всех. Подойти ближе я не смогла.

— Самира… — еле выговорила я, равнодушно уставившись на сливы. — Ты здесь! Я не надеялась!..

— Правильно. Надежды дурманят голову и мешают здраво мыслить. Не питая иллюзий.

— Твои уроки я никогда не забуду. Иллюзии не пугают, когда живёшь в них.

Она поправила край прозрачного платка, расшитого бисером, и я заметила на её шее крошечную татуировку — кордию с опущенными лепестками, знак тех, чьё гостеприимство часто покупалось золотом, но всегда осуждалось гостями. Один разговор с Самирой мог опозорить всю мою семью.

— До нас дошли ужасные слухи. Амария хочет расширить земли, и ночными проказами они не обойдутся. Предупреди наместника. На границах неспокойно, а наш прокажённый город манит вражескую саблю.

Затем она помолчала, словно собираясь с духом, и я с волнением прищурилась — что за важную новость хочет сообщить мне Самира, рискуя телом? Беседа с госпожой Пер-Вилона могла привести к тому, что ей отрубят палец или даже кисть. Пришлось отойти подальше, когда торговец бросил на нас быстрый взгляд.

— Девочка, крепись… Наш эмир скончался, — Самира схватила меня за край абайи, притягивая к себе.

От услышанного я выронила корзину, в которую собирала фрукты. В суматохе мы обе наклонились вниз.

— Скоро его наследник сядет на Чернёный трон. Одна моя младшая вся в ожогах лежит уже вторые сутки за эту правду.

— Не может быть! — не выдержала я, с силой швыряя сливу в корзину. — Джану не сообщали!

— Послушай меня, — Самира схватила мои трясущиеся руки, сжав. — Чего дрожишь? Дыши. Если тайна вступила на земли Пер-Вилона, значит, Амария услышала её шаги. Иди к мужу и собирайтесь в Лукуум. Поняла?

— Я не… Как?

— Память пылью покрылась? Вспомни себя семь лет назад! Торопись! Сожрут нас, девочка, если не саблей, то кое-чем похуже. Амария ненавидит зарков.

Пальцы дрожали так сильно, что одна из слив выскользнула.

Эмир мёртв.

В нашей стране правители не умирали спокойно, окружённые ветвями шепчущей ивы. Их души растворялись в песках только с каплями первой крови. Эмир умирал, и все стервятники, годами кружившие над границами, разом опускали крылья, готовясь к пиршеству. Если Самира говорила правду и смерть скрывали, значит, в столице сейчас творился невообразимый ужас.

Но здесь, на окраине, мы первые пострадаем от этой тайны. Амаринцы только и ждут, когда железный коготь империи ослабнет.

«Нужно бежать», — билось в висках. — «Собрать Джана, слуг, сбережения. Уходить вглубь страны, в Лакуум, пока они…»

— Самира, а ты… — хотела спросить, уедет ли она со мной из города.

Самира исчезла. Всё осталось прежним: торги, чей-то недовольный голос, розовый фонарь медленно качался в переулке с красной дверью, и только запах жжёной мирры, едва уловимый, подтверждал, что мне не почудилось наше откровение. Правда же?..

Спина выпрямилась сама собой, вытесняя страх. Дрожать от страха — недопустимая роскошь. Сначала нужно вернуться к Джану.

Торговец всё не сводил с меня глаз, ожидая оплаты и криво ухмыляясь. Он облизнул уголки губ, подавая непристойный намёк, и внутри щёлкнула тихая злоба, которая быстро вывела меня из оцепенения.

Бросив монету, я быстрым шагом направилась к местному стражнику. Тот стоял чуть поодаль, у лавки охотника, увлечённо что-то нашёптывая пышнотелой красотке в полупрозрачной вуали.

— Господин, — я прерывала их воркование.

Янычар лениво обернулся:

— Не мешайте нести патруль.

— Несите ваш патруль вон туда, — я указала пальцем на торговца фруктами. — Этот человек — вор и, скорее всего, пособник клана разбойников. Вы ели его бананы?

Мужчина нахмурился.

— Товар как товар. Чего пристали?

— Это сорт с ванильным ароматом, — я подошла ближе, не давая ему опомниться. — Такие растут только в садах Шамала. А сады семьи Ашур, как вам должно быть известно, разграбили подчистую совсем недавно. Магия их рода веками питала самую плодовитую землю Пер-Вилона, этот вкус и запах невозможно спутать ни с чем. Или вы хотите сказать, что тот оборванец — дальний родственник семьи Ашур? Потерянный брат, стало быть?

Стражник посмотрел на меня, как на диковинную зверушку на рынке. Я понизила голос до вкрадчивого шёпота:

— Пока вы здесь развлекаетесь, враги империи едят наши фрукты и смеются над вашей слепотой.

— Ты... ты кто такая, чтобы учить меня службе? — буркнул стражник, провожая уходящую собеседницу расстроенным взглядом.

— Госпожа этого города, жена господина Джана, — отчеканила я, выпрямив спину. — Если через минуту этот вор не будет в кандалах, я лично прослежу, чтобы завтра вы отправились охранять соляные копи в самой безводной части пустыни.

Поначалу вояка недоверчиво оглядел мой невзрачный наряд и пустую талию без пояса — знака замужней знати. Но стоило откинуть шейлу, как сомнения улетучились. Побледнев, стражник вытянулся в струнку и, выдав короткое «Слушаюсь, госпожа Киара!», почти бегом бросился к прилавку.

Повезло. Еле продержалась! Сердце металось в сладкой победе, но ещё было взволновано новостями от Самиры. Нужно домой. Скорее. Я уже развернулась, чтобы скрыться в лабиринте узких улочек, как вдруг их заполонил протяжный вой. Леденящий душу каждого, кто родился в наших краях.

Возглас шофара[3] я слышала по ночам, но никак не днём. Долгий, тягучий… Звучание глубокое и устрашающее — все горожане прекратили суетиться и вгляделись в сторону сторожевой башни.

«Пыльная буря?» — подумалось, прежде чем ветер донёс отдалённые крики. — «Умоляю, лишь бы пыльная буря…»

С восточной стороны раздался топот. Десятки копыт вгрызались в сухой песок. Приближались!

— Амаринцы! — закричал кто-то из окна. — Амаринцы в городе!

Невозможно! Они всегда нападали ночью, осторожно прощупывая оборону. Джан называл их крысами, пока сам вёл себя как мышь, но сейчас, в ярком свете солнца, они понеслись на город подобно пожару.

Всадники в красных тюрбанах ворвались на площадь. Изогнутые сабли вспыхивали на солнце, и с каждым убитым — сталь получала алую метку. Жители пытались сопротивляться, бросаясь в бой с ножами, глиняными горшками, даже кидали мешки с солью, но первая линия мужчин просто исчезла под копытами. Амаринцы сносили защитников ударами с плеча, не оставляя шанса даже коснуться оружия.

— Женщин — в сёдла! — гремел чей-то гортанный голос. — Остальных режьте!

Ад обрушился на Пер-Вилон. Улицы, ещё минуту назад жившие своей кипящей жизнью, превратились в место бойни. Люди бежали, натыкаясь друг на друга. Вопли ужаса тонули в рокоте разбитой посуды и треснувших ящиков, которые вспыхивали то тут, то там. Кому-то в окно бросили загадочный шар, и он извергнул огонь! Я впервые вижу столь страшное оружие! Женщина, атакованная пламенем, замахала руками и с воплями вывалилась из окна.

Тогда я бросилась бежать, но длинный подол абайи тут же запутался между ног. Я упала, разодрав ладони в кровь. Затем вскочила, немного пробежалась и опять свалилась, задыхаясь от пыли и гари.