Редакция Воланда

От автора

Каждый день рядом с нами выпускают версии происходящего. Одни называются новостями, другие — служебными справками, рейтингами, карточками, рекомендациями, отчётами. Они помогают огромному городу не рассыпаться на миллионы частных впечатлений. По ним открываются двери, строятся маршруты, распределяется внимание, принимаются решения. Мы привыкли думать, что такой текст лишь описывает реальность. Но иногда описание становится пропуском, а отсутствие строки — запретом. Тогда редакторская правка меняет не только смысл фразы: она меняет возможности человека, о котором эта фраза написана.

«Редакция Воланда» выросла из простого вопроса: что случится, если публичная версия получит буквальную материальную силу? Не магическую власть над мыслями и не способность переписывать прошлое, а власть более будничную и оттого опасную — заставлять учреждения, улицы и привычные процедуры вести себя так, словно назначенная роль уже доказана. Если человека назвали спасителем, перед ним распахнутся служебные двери. Если назвали угрозой, город начнёт обходить его стороной. Если о нём перестали говорить правильно оформленным языком, однажды турникет может решить, что такого человека нет.

Эта книга — фантастическая история, а не схема устройства реальных редакций. Ладомир, медиахолдинг ВОЛАНД, его отделы, метрики и сотрудники вымышлены. Однако нравственная задача, поставленная перед героями, вполне узнаваема. Удобная версия почти всегда быстрее сложной правды. Она помещается в заголовок, легко передаётся дальше и обещает понятный порядок: вот виновный, вот жертва, вот герой, вот правильный выход. Сложность начинается там, где живой человек отказывается совпадать с назначением — даже лестным.

В центре романа находится не спор о том, нужны ли обществу общие сведения. Без них невозможна совместная жизнь. Героям придётся иметь дело с системой, которая приносит реальную пользу: помогает службам действовать согласованно, предупреждает опасность, соединяет разрозненные районы. Поэтому простое разоблачение здесь ничего не решит. Разрушить работающий механизм легче, чем заменить его способом, который одновременно сохраняет координацию и не превращает людей в собственность издателя. Зло редко оказывается убедительным, когда существует только ради зла. Гораздо труднее возражать порядку, способному предъявить спасённые жизни и верные решения, а затем незаметно потребовать за них право на последнюю редакцию чужой судьбы.

Читайте этот роман как расследование последствий. Правила фантастического мира раскрываются не отдельной инструкцией, а через ошибки, находки и выборы персонажей. Важна не только исходная публикация, но и каждая попытка её исправить. В Ладомире опровержение не стирает нанесённый вред: оно создаёт ещё одну версию, которая начинает бороться с прежней. Эта особенность задаёт главный ритм истории. Чем настойчивее герои ищут одну безупречную формулировку, тем яснее становится, что точность текста сама по себе не даёт права распоряжаться тем, кого текст касается.

Обращайте внимание на подписи, доступы и цепочки правок. В обычной жизни такие детали кажутся техническими, в романе они становятся формой ответственности. Кто предложил заголовок? Кто измерил внимание? Кто подтвердил выпуск? Кто получил преимущество от исправления? И главное — спросили ли человека, которому предстоит жить внутри опубликованной роли? Вопрос согласия проходит через сюжет не как отвлечённый принцип, а как практическое ограничение для тех, кто уверен, что действует ради чужого спасения.

Любовная линия подчиняется тому же правилу. Близость не превращает другого человека в награду, доказательство правоты или обязательную часть счастливого финала. Можно помнить человека точнее всех и всё же ошибаться, когда говоришь за него. Можно рискнуть ради него и не получить права выбирать его будущее. Поэтому отношения героев лучше читать не как обещание неизбежного соединения, а как проверку способности оставить другому пространство, которое не заполнено даже самым искренним рассказом.

У названия есть внутренний смысл, который роман откроет постепенно. ВОЛАНД здесь — имя медиахолдинга, часть городской инфраструктуры и профессионального языка его сотрудников. За ним не стоит сверхъестественный судья, тайная свита или готовая мораль. Источник необычного заключён в резонансных публикациях, общественном ожидании и институтах, которые научились принимать популярную версию за основание для действия. Это самостоятельный мир со своими ограничениями, ценой и историей ошибок.

В тексте встречаются разные регистры: редакционные разговоры, сухие служебные формулировки, публичные выступления, личная речь. Их столкновение намеренно. Один и тот же поступок меняется, когда попадает в отчёт, эфир или чужое воспоминание. Но ни один регистр не объявлен единственно честным. Личная версия тоже способна присвоить человека, а официальный документ иногда удерживает важную границу лучше горячего признания. Задача читателя не выбрать самый красивый голос, а увидеть, кто и какую цену платит за его убедительность.

В этой истории нет требования соглашаться с героями. Ина делает точность своей профессией, но ей предстоит обнаружить предел профессиональной уверенности. Марк защищает право не быть превращённым в удобный образ, однако его молчание тоже влияет на других. Руководители редакции не лишены доводов, а сотрудники, которые помогают системе работать, не делятся заранее на виновных и невиновных. Решения здесь оцениваются по последствиям: что они открывают, кого исключают и можно ли их отозвать без новой жертвы.

Мне хотелось написать роман о правке как о поступке. Не о безошибочном слове, которое наконец расставит всё по местам, а о видимой цепочке решений, где власть нельзя спрятать за безличным «так получилось». Возможно, честный текст отличается от властного не тем, что никогда не ошибается. Возможно, его отличие в способности показать происхождение ошибки, выслушать затронутого человека и отказаться от преимущества, которое мешает исправлению стать настоящим.

Остальное лучше узнать вместе с героями — с той минуты, когда в привычной редакции обнаружится человек, которого не узнаёт ни одна служебная карточка.

Глава 1. Человек без карточки

В шесть сорок две утра город ещё не решил, будет ли считать протечку на Краевой аварией.

На экране Ины две версии спорили из-за одного существительного. Муниципальная служба прислала «локальное повреждение водопровода». Корреспондент ВОЛАНДА написал «провал», а ночной выпускающий усилил до «катастрофы», потому что фотография с автобусом по ступицы в бурой воде хорошо смотрелась на первой полосе районной ленты.

Ина увеличила снимок. Автобус стоял не на проезжей части, а в мойке депо. Вода под ним блестела слишком ровно. На заднем плане рабочий держал шланг.

Она заменила фотографию, вычеркнула катастрофу и открыла карту последствий. Над Краевой пульсировали три жёлтых контура: объезд, повышенная готовность двух бригад, временное закрытие подземного перехода. Красный контур должен был возникнуть, если материал удержит порог внимания девять минут. Тогда диспетчерская получила бы право снимать транспорт с соседних маршрутов, а двери домов на нижней стороне улицы начали бы пропускать только жильцов и спасателей.

До порога оставалось две минуты двадцать секунд.

— Не «локальное», — сказала Ина пустому ночному отделу. — Локальное у вас всё, что не течёт в кабинет.

Она написала: «На Краевой повреждена труба, движение по одной полосе». Проверила адрес, время заявки, номер бригады. В поле роли убрала «пострадавшие», оставила «жители». Система подсветила правку сиреневым и потребовала основание.

Ина приложила кадр с городской камеры. Секундомер остановился на сорока трёх секундах.

Жёлтые контуры дрогнули. Один погас, два побледнели. На карте автобусной сети маршрут вернулся на Краевую, словно тонкая синяя жилка наполнилась кровью.

Вот за это Ина любила отдел поправок: за момент, когда неточная фраза переставала командовать тем, чего автор не проверил. На панели появилась зелёная строка: «Последствия скорректированы», а под ней привычная жёлтая: «Преимущество удержано издателем».

Ина сохранила правку и потянулась за кружкой. В отражении монитора за её спиной кто-то стоял.

Она обернулась так резко, что провод наушников сбросил со стола пачку стикеров.

Мужчина у двери поднял ладони. На нём была тёмная куртка с мокрыми плечами, хотя дождя в Ладомире не было с прошлой недели. Волосы прилипли ко лбу. Лицо казалось знакомым не как лицо случайного коллеги, а как лестница в доме детства: прежде чем успеваешь рассмотреть, тело уже знает следующую ступень.

— Не кричи, — сказал он.

Ина не закричала. Она встала и нащупала под столом тревожную кнопку.

— Вы кто?

Мужчина посмотрел на её руку, скрытую столешницей.

— Если нажмёшь, они придут. Только не ко мне.

— Это угроза?

— Наблюдение.

Голос тоже был знаком, но воспоминание не прикреплялось ни к месту, ни ко времени. Имя возникло само:

— Марк?

Он закрыл глаза. Не с облегчением — будто услышал результат анализа, на который уже не надеялся.

— Значит, ты ещё можешь.

В памяти открылся беспорядочный коридор: Марк держит её велосипед, сообщение «добрался» без точки, ссора на лестнице. Всё это было и не имело даты.

Она схватила служебный планшет и навела камеру на его лицо.

Рамка поиска сузилась, мигнула и исчезла.

«Объект не обнаружен».

— Не двигайся.

— Я не двигаюсь.

Она повторила сканирование. Камера видела дверь, стену, тёмное пятно от его мокрой куртки на ковролине. Контуры человека не выделялись.

Ина переключилась на ручной режим и сделала снимок. В галерее появился пустой проход. На ковролине темнели два следа, над ними воздух был размазан, словно кто-то провёл по ещё сырому изображению пальцем.

— Ты настоящий? — спросила она и сразу возненавидела вопрос.

Марк шагнул к столу. Тревожная кнопка была совсем рядом, но Ина не нажала. Он взял из пачки стикер, написал карандашом «Ты оставила мне ключ у Сенной» и положил перед ней.

Почерк она узнала раньше фразы. И ключ помнила: маленький, с синей ниткой, в щели за трубой старого дома, снесённого зимой.

— Где ты был?

— Здесь. Потом нигде, куда можно войти по карточке.

— Что это значит?

Вместо ответа он вытащил из кармана пропуск. Серый пластик был исцарапан, фотография стёрта до белого прямоугольника. В строке имени читалось только «М». Поднёс карточку к считывателю у стеклянной двери.

Считыватель не покраснел. Он остался тёмным, как будто к нему приложили кусок картона.

— Пропуск аннулирован, — сказала Ина.

— Аннулированный даёт красный сигнал. Мой не даёт никакого.

Это было верно. Даже гостевой пластик оставлял попытку в журнале. Она открыла локальный контроль доступа и отфильтровала последние события. Её вход в 05:58, уборщица в 06:11, доставка картриджей в 06:26. После — ничего.

— Как ты вошёл в здание?

— За курьером. Турникет закрылся сквозь меня.

— Сквозь тебя ничего не закрывается.

Марк поднял рукав. На запястье наливался поперечный багровый след.

— Закрывается. Просто не считает препятствием.

Ина обошла стол. Он пах холодным металлом, пылью и чужим мылом. На щеке была свежая царапина. Человек не мог так убедительно отсутствовать.

В коридоре за стеклом показался Богдан из утренней верстки. Он шёл к отделу, читая что-то в телефоне, и должен был увидеть Марка: тот стоял прямо перед дверью.

— Доброе, — сказал Богдан, приложил карточку и вошёл.

Дверь качнулась на петлях. Марк отступил, пропуская его. Богдан прошёл между ними, поставил на край стола Ины бумажный стаканчик.

— Ты снова спасла Краевую от конца света? Там в чате уже ругаются, что автобусы вернули.

Он говорил, глядя на Ину. Локтем почти касался мокрого рукава Марка.

— Богдан, — сказала она. — Сколько человек сейчас в комнате?

— С утра? Один слишком бодрый и одна безнадёжная.

— Я серьёзно.

Богдан оглянулся. Его взгляд прошёл по Марку и остановился на упавших стикерах.

— Ты и я. Если мышей не учитывать.

— Возьми его за руку, — попросила Ина.

— Кого?

— Просто протяни руку вперёд.

— Ларина, я кофе принёс, а не согласие на эксперимент.

Она сама подтолкнула ладонь Богдана. Марк не отстранился. Пальцы верстальщика упёрлись ему в грудь. Богдан вздрогнул и отдёрнул руку.

— Что там?

— Ты скажи.

Он снова осторожно коснулся пространства. На лице появилось недоумение человека, который нащупал стекло в знакомом дверном проёме.

— Перегородку поставили?

— Нет.

— Тогда стол передвинули. Не знаю. Слушай, у меня выпуск через двадцать минут.

Богдан обошёл Марка боком, хотя продолжал его не видеть, забрал из принтера полосы и вышел. У двери потёр ладонь о джинсы.

Ина дождалась, пока его шаги стихнут.

— Он почувствовал тебя.

— Как помеху. Это лучше, чем вчера.

— Что было вчера?

— Водитель закрыл дверь, когда я стоял на ступеньке. Потом контролёр оштрафовал женщину рядом. Система решила, что лишний вес — её багаж.

Ина вернулась к панели доступа. Ввела имя: Марк. Система предложила тысячи людей. Она добавила фамилию — и остановилась.

Фамилия не приходила.

Она знала, как он хмурится, как откладывает корочки пиццы, как не отвечает на сообщения, если формулировка кажется ему нечестной. Знала шрам у большого пальца. Не знала фамилии.

— Скажи полностью.

— Марк Савин.

Поиск не нашёл ни сотрудника, ни гостя, ни героя публикации. Городской индекс тоже дал ноль совпадений. Зато на имя Ины сразу открылось всё: работа, штрафы, учёба, запись к стоматологу.

Рядом Марк Савин дышал, и город не соглашался с его присутствием.

— Когда это началось?

— Постепенно. Сначала исчез профиль. Потом банковское приложение попросило подтвердить личность и не приняло лицо. На работе решили, что моё место свободно. Соседка вызвала полицию, когда я открыл свою квартиру.

— Полиция тебя увидела?

— Увидела чужого мужчину без документов. Пока оформляли, я стал «неустановленным препятствием у входа». Потом протокол закрылся сам. Им пришлось выпустить меня, потому что задержанного не оказалось.

— Почему пришёл ко мне?

— Потому что ты работаешь в поправках.

— Только поэтому?

Марк посмотрел на стикер между ними.

— Потому что три дня назад ты прошла мимо меня у Сенной. Я позвал. Ты остановилась, но решила, что показалось. Вчера ты обернулась. Сегодня назвала имя.

Ина увидела станцию: вечерняя толпа, пустой участок стены возле автомата, внезапное ощущение, что её кто-то ждёт. Она действительно обернулась. Увидела только рекламу городского приложения с улыбающейся семьёй и слоганом «Ладомир узнаёт своих».

— Почему я помню?

— Не знаю.

На её экране всплыло уведомление: «Неучтённая физическая нагрузка в секторе П-4». Служба здания заметила лишний вес пола, хотя камеры не заметили человека. Следом появилось предложение создать заявку на диагностику мебели.

Марк кивнул на уведомление.

— Скоро придут.

— Техники.

— Сначала техники. Они найдут давление на плиту и не найдут причину. Потом вызовут метролога. Вчера в торговом центре вокруг меня перекрыли этаж как зону неправильного распределения покупателей.

Ина закрыла уведомление, но оно возникло снова. Теперь рядом мигал таймер эскалации: четыре минуты.

Нормальная процедура требовала вызвать безопасность, собрать основания и выпустить поправку. Но автобус в мойке едва не стал катастрофой из-за удачного кадра, а здесь система видела только лишнее давление на пол.

— У тебя осталось что-нибудь? — спросила она. — Документ, письмо, вещь с именем?

Марк открыл телефон. Контакты и галерея были пусты. В переписке с Иной сохранились только её сообщения, будто несколько лет она разговаривала сама с собой.

Последнее было отправлено семь месяцев назад: «Я не подпишу это, пока ты не прочитаешь».

Ина почувствовала, как холодеют пальцы.

— Что я не подпишу?

— Ты подписала.

Таймер показывал две минуты семнадцать секунд.

— Что?

— Материал обо мне.

В коридоре загорелась синяя лампа служебного вызова. Лифт на техническом этаже пришёл в движение.

Ина открыла журнал ночных аномалий и пометила нагрузку как известное смещение шкафа. Система потребовала снимок. Она навела камеру на стеллаж с архивными коробками, сделала кадр и прикрепила его. Это была ложь — маленькая, технически аккуратная, достаточная для отмены автоматического вызова.

Лифт замер между этажами. Синяя лампа погасла.

Марк следил за ней.

— Ты быстро.

— Я исправляю быстро. Это другое.

— Конечно.

Его спокойствие задело сильнее упрёка.

— Если материал наш, у него есть карточка, — сказала Ина. — Исходник, журнал подписей, карта последствий. Я найду.

— И выпустишь, что Марк Савин существует?

Она уже представляла формулировку: «В связи с технической ошибкой восстановить идентификационные признаки». Видела поля подтверждения, необходимые три подписи и зелёную строку результата. Казалось, достаточно вернуть имя в систему — и перед ней снова будет человек, которого видят Богдан, камера, полиция.

— А что ещё?

— Не знаю. Но сначала узнай, кем вы меня выпустили. Иначе вернёшь не меня.

В отделе включился общий свет. Через восемь минут комната наполнится людьми, которые не увидят Марка, но начнут спотыкаться о него.

Ина посмотрела на стеклянные стены. Спрятаться здесь было негде.

За серверной оставался старый бумажный архив. Карточка Ины открывала его, а камера не работала с весны.

— Пойдём, — сказала она.

— Куда?

— Туда, где у вещей ещё нет карточек.

Она вышла первой. Марк двигался следом, ступая точно в её шаг, чтобы датчики пола приняли их за одного человека. У лифтов уже спорили двое корреспондентов. Ина поздоровалась громче обычного, заставляя их смотреть ей в лицо, а не на странно колеблющийся рядом воздух.

Архивный коридор встретил их запахом бумаги и тёплой пыли. Ина приложила пропуск. Зелёный огонёк подтвердил только её.

Дверь открылась.

— До конца смены не выходи, — сказала она. — Никому не отвечай. Ничего не трогай без необходимости.

Марк остановился на пороге.

— Ты всё ещё думаешь, что это ошибка.

— Ошибки оставляют след.

— А подписи?

Ина хотела сказать, что подпись и есть след, самый честный из возможных. Но перед глазами стояло её собственное сообщение: «Я не подпишу это». Семь месяцев пустоты после него.

— Подписи тоже, — ответила она.

Марк вошёл в архив. Среди коробок его фигура стала отчётливее, будто бумага, не подключённая к городскому индексу, не имела причин с ним спорить.

Ина закрыла дверь и впервые за утро сделала правку, последствия которой не отобразились ни на одной карте.

Глава 2. Три подписи

В бумажном архиве не было часов. Это выяснилось через семь минут после того, как Ина заперла Марка между коробками: она трижды посмотрела на светлый прямоугольник над дверью и трижды увидела только инструкцию по эвакуации.

Телефон показывал 07:12. До планёрки оставалось восемнадцать минут.

Ина поставила на стол архивариуса кружку Богдана и раскрыла служебный планшет. Марк сидел напротив, на стопке перевязанных газет, и портил грамматику обычного утра одним своим присутствием.

— Фамилия, дата, место, — сказала Ина.

— Ты уже спрашивала фамилию.

— Для поиска выпуска. Полностью.

— Савин Марк Андреевич. Двадцать восемь лет. Жил на Сенной. Работал в муниципальном центре доступной среды до двадцать третьего января.

Адресный индекс нашёл дом и ни одного жильца. Поиск по центру — десятки публикаций и ни одного Савина.

— Материал мог быть не о тебе.

— Он был о программе, которую я проверял.

— Какой программе?

Марк потёр багровый след на запястье.

— «Равный маршрут». Город собирался объединить транспортные льготы, пропуска в учреждения и помощь на улицах в один профиль. Мне предложили интервью как сотруднику и пользователю системы.

— Пользователю?

— После аварии у меня плохо работала левая нога. К интервью почти восстановилась, но для красивой истории это было неудобно.

Поиск по названию программы выдал шестьдесят две карточки. Большинство рассказывали о новых пандусах и едином приложении. В день запуска вышел большой материал: «Ладомир открывает равный маршрут». На обложке женщина с тростью входила в низкопольный автобус. Марка в тексте не было.

Ина открыла версии.

У каждой публикации ВОЛАНДА была лицевая карточка и тень — журнал действий до и после выпуска. Тень видели выпускающие и отдел поправок. Стажёры туда не допускались.

Планшет сообщил: «Журнал перемещён в холодное хранение».

— Семь месяцев — не срок для холодного хранения, — сказала Ина.

— Что это значит?

— Что кто-то не хотел видеть материал в обычном поиске.

Она подключилась к старому терминалу, который ещё помнил прежние каталоги.

Ина ввела номер карточки. Экран мигнул и показал путь: выпуск, приложение, резерв, нулевая полоса.

Нулевой полосой верстальщики называли лист, который никогда не уходил читателю. В учебных материалах ВОЛАНДА такого раздела не существовало.

— Ты помнишь заголовок? — спросила она.

— Сначала был «Человек, которому город мешает жить».

— Ужасно.

— Я сказал то же самое. Потом они заменили «мешает» на «не замечает».

Ина посмотрела на него.

— «Человек, которого город не замечает»?

— Да.

Она ввела фразу в поиск удалённых строк. Терминал захрустел диском. Под столом щёлкнуло реле, в коридоре зажглась лампа. Потом на экране возникла одна запись без превью.

«Заголовок снят. Причина: превышение роли над фактом».

— Правильная причина, — сказала Ина.

— Но сняли только заголовок.

— Сейчас увидим.

При попытке открыть запись терминал запросил три подтверждения. Первое — выпускающий редактор. Второе — метролог внимания. Третье — представитель затронутой стороны.

Так подтверждали пороговые выпуски, способные изменить городской маршрут, режим учреждения или массовое поведение. Третью подпись обычно ставил представитель затронутого ведомства.

— Ты что-нибудь подписывал? — спросила она.

— Согласие на интервью. В первом варианте там было право снять мои слова до публикации.

— В первом?

— Мне прислали второй. Без этого пункта. Я отказался.

На экране под строкой «представитель затронутой стороны» стоял код, а не имя: РМ-17.

— Это не твоя подпись?

— Я не знаю, как выглядит моя подпись для вашей машины.

Ина навела курсор на код. Терминал сообщил: «Подтверждено через действующий контур согласия». Дата была на два дня позже его отказа.

— Здесь написано, что согласие было.

— Значит, здесь врут.

— Машина принимает то, что ей дали.

Ина промолчала. В обычный день она сама произнесла бы эту фразу и гордилась точностью.

Две верхние подписи были скрыты инициалами: Л.К. и И.Л. Рядом с каждой стоял уровень полномочий. У Л.К. — исполнительный выпуск. У И.Л. — стажёрская сверка первичных признаков.

Ина перечитала вторую строку. Потом ещё раз, будто буквы могли переставиться из уважения к её памяти.

— Что? — спросил Марк.

Она коснулась подписи. Терминал раскрыл служебное имя полностью.

«Ларина Ина Сергеевна».

Вернулись замёрзшие пальцы, стакан растворимого кофе, заедающая клавиша. Возник голос в наушнике: «Ты проверяешь не смысл, Ларина, только наличие первичного контакта».

Не возникло главное — момент, когда она согласилась.

Марк встал.

— Покажи.

Ина повернула экран не сразу.

— Это моя сверка. Не выпускная подпись.

— Там три подписи?

— Да.

— Твоя одна из них?

— Да, но стажёр не мог утвердить порог. Я могла только подтвердить, что интервью существовало.

— Которое я запретил публиковать.

— Существование разговора и согласие на публикацию — разные вещи.

— Для меня, похоже, уже нет.

Он обошёл стол. Камера над терминалом продолжала видеть пустой стул.

— Я написала тебе: «Не подпишу, пока не прочитаешь». Значит, я остановила выпуск.

— А потом подписала.

— Я не помню.

— Я тоже многое не могу доказать. Это не делает случившееся удобнее.

Ина открыла историю своей учётной записи. В день подписи она вошла в систему в 22:43 со стажёрского терминала на шестом этаже. В 22:51 подтвердила первичный контакт. В 22:54 учётная запись вышла. Всё выглядело чисто.