Санаторий настроений

От автора

Иногда чувство приходит раньше объяснения. Сердце ускоряется в спокойной комнате, рядом с доброжелательным человеком становится неуютно, а решение, которое вчера казалось невозможным, внезапно приносит облегчение. Мы ищем причину и почти всегда находим её: в собеседнике, воспоминании, погоде, собственной слабости или чужой вине. Найденное объяснение может оказаться верным. Но само переживание ещё не доказывает его.

«Санаторий настроений» вырос из вопроса о том, кому принадлежит чувство, если условия для него создал кто-то другой. Не мысль, не воспоминание и не приказ, а телесную готовность доверять, бояться, стыдиться или сердиться. Достаточно ли человеку искренне переживать спокойствие, чтобы любое принятое в нём решение считалось свободным? Можно ли назвать помощью облегчение, о происхождении которого пациенту не сообщили?

Это художественный роман. Санаторий «Ясень», Институт климатической регуляции, описанные исследования и действующие лица вымышлены. Психокерамическая облицовка не существует и не является медицинским методом. Реальные переживания, тревога, аритмия или потеря ориентации требуют не разгадки по правилам триллера, а бережного отношения и, когда это необходимо, помощи квалифицированных специалистов.

Действие происходит в 1988 году, но книга не пытается вынести приговор эпохе целиком. Закрытое учреждение здесь важно не как музей узнаваемых вещей, а как система, где забота, научная амбиция, семейная верность и административная власть оказались связаны слишком тесно. Люди внутри неё не делятся на тех, кто способен чувствовать, и тех, кто способен только управлять. Они боятся последствий, защищают спасённое, скрывают цену и называют необходимостью то, к чему успели привыкнуть.

Главная героиня привыкла доверять материалу, измерению и профессиональному навыку. Ей предстоит расследовать место, которое делает само ощущение уликой — и одновременно ставит эту улику под сомнение. Поэтому у загадки есть физические следы, сроки, повторяющиеся условия и человеческие решения. Важные ответы не требуют принять необъяснимое на веру: они складываются из того, что можно заметить, сопоставить и проверить.

Эту книгу лучше читать, сохраняя внимание к малым несовпадениям. Кто первым называет чужое состояние? В каких комнатах открывают окна? Почему одинаковое облегчение приводит разных людей к разным выводам? И что остаётся от доброго намерения, если человеку не дали узнать цену?

Ответы принадлежат истории. Право испытывать к ним собственные чувства остаётся у читателя.

Глава 1. Путёвка без просьбы

Автобус высадил Нину у каменного столба за десять минут до дождя.

Водитель поставил чемодан в бурую кашу у обочины и показал вверх, на кремовый фасад между мокрых елей.

— «Ясень». Полтора километра. Поторопитесь: склон гудит.

Автобус ушёл вниз. Нина осталась одна с чемоданом и телеграммой во внутреннем кармане плаща.

В телеграмме было: «НИНА ПРИЕЗЖАЙ ЯСЕНЬ СРОЧНО НЕ ВЕРЬ СПОКОЙСТВИЮ ЛИДА».

На почте в Москве отправителя не назвали. В институте подтвердили лишь, что Лида в командировке; только на четвёртом звонке другая сотрудница проговорилась про высокогорный опытный корпус. В тот же вечер Нина села в поезд.

Она не просила путёвку. И всё же в районной регистратуре её имя оказалось в списке прибывающих — с «переутомлением» и оплаченными двадцатью четырьмя днями отдыха. Бумагу оформили за неделю до телеграммы.

Подъёмная дорога шла вдоль склона, изрезанного свежими ручьями. На внутреннем откосе через каждые пятьдесят шагов торчали геодезические колышки с красными тряпицами. Некоторые наклонились в одну сторону, словно трава после ветра.

На втором повороте она услышала гул, будто под дорогой работал двигатель. Столбик ограды дрожал под ладонью.

Через минуту дрожь исчезла. Остался только дождь: редкий сперва, затем густой, холодный.

«Ясень» стоял на искусственной террасе: старый трёхэтажный корпус с портиком, две поздние галереи и башня водолечебницы. Подновлённая кремовая штукатурка уже покрылась тёмными потёками.

Нина поднялась под козырёк и заметила первое несоответствие. Ступени были сухими, а плитка у двери блестела влагой. Не водой, принесённой обувью: тонкая испарина выступала из швов ровной сеткой. Бирюзовые квадраты размером с ладонь имели кракелюр, слишком глубокий для облицовки, уложенной, судя по цементу, лет десять назад.

Она провела пальцем по одному шву. Затирка оказалась тёплой.

Дверь распахнулась прежде, чем Нина успела вытереть руку.

— Вы Веденеева?

Женщине было около пятидесяти. Светлые волосы лежали неподвижной волной, белый халат застёгнут до горла, на нагрудной табличке значилось: «В. А. Ратманова, заведующая хозяйственной частью». Она посмотрела сначала на Нину, потом на чемодан, словно сопоставляла прибывшую с описью.

— Нина Сергеевна. Я приехала к сестре.

— Конечно. Проходите, вы промокли. Вера Аркадьевна. Мы вас ждали завтра.

— Я не сообщала, что приеду.

Вера Аркадьевна на мгновение задержала руку на дверной створке.

— Вас внесли в заезд. Вероятно, институт оформил всё заранее.

В вестибюле пахло мокрой шерстью, хлоркой и яблоками. По стенам шла та же бирюзовая плитка. У регистратуры через каждые семь рядов шов смещался на половину квадрата — не декор, а обход скрытого препятствия.

Из-за стены доносился низкий гул вентилятора. Лопасти вращались неровно: длинный тон, короткая пауза, снова тон. От этого начинало давить под рёбрами. Нина работала в концертных залах и знала, что частота, которую почти не слышишь, выдаёт себя телом — дрожью стекла, тяжестью в груди, внезапной усталостью. Здесь стеклянные колпаки светильников оставались неподвижны. Значит, звук шёл не через воздух или источник был встроен в стену.

— У вас вентиляция всегда так работает? — спросила она.

Вера Аркадьевна уже снимала с крючка ключ.

— Как?

— С провалом через каждые четыре секунды.

Женщина прислушалась, вежливо улыбнулась:

— Я ничего не слышу. Горный водопровод капризничает, возможно, трубы.

За стойкой девушка в синем форменном платье переписывала фамилии из толстой книги. Увидев гостью, она закрыла книгу ладонью.

— Тамара, оформите Нину Сергеевну в двести шестнадцатую.

— Двести шестнадцатая занята, — тихо ответила та.

— Уже свободна.

Тамара испугалась собственного возражения и потянулась за карточкой.

Нина положила на стойку паспорт, но руку не убрала.

— Сначала скажите, где Лида.

Перо Тамары остановилось над строкой.

Вера Аркадьевна вздохнула с хорошо отмеренным сочувствием:

— Боюсь, вы разминулись. Лидия Сергеевна уехала.

— Когда?

— Позавчера утром. На институтской машине.

— Куда?

— Насколько я понимаю, домой.

— Домой она не приезжала. В институте её считают в командировке.

— Это уже вопрос к институту. У нас она завершила работу.

Нина достала телеграмму. Бумага успела размякнуть по краям, но буквы не расплылись.

— Это отправлено вчера в шестнадцать десять из вашего района.

Тамара быстро опустила глаза. Вера Аркадьевна телеграмму не взяла.

— Район большой. Отправить мог кто угодно. А подпись, согласитесь, ещё не доказательство.

— Вы знали, что я Веденеева, до того, как увидели паспорт.

— Я видела список заезда.

— Которого не просила.

— Возможно, сестра хотела сделать вам подарок.

Тишину заполнил вентиляционный тон. Нина вдруг почувствовала нелепость своего приезда: сутки в поезде из-за телеграммы, которую мог отправить любой человек. Следовало разбираться из Москвы, а не допрашивать женщину, которая просто выполняла работу.

Мысль была разумной. Облегчение, пришедшее вместе с ней, — нет.

Оно прокатилось от груди к плечам, тёплое и почти благодарное. Нина почувствовала, как пальцы разжались на паспорте. Дорога назад представилась простой: переночевать, утром спуститься к автобусу, разбираться из Москвы. Лида всегда умела устроить тревогу из ничего. В детстве исчезала на полдня, чтобы проверить, станут ли её искать.

Нина прижала ноготь к краю бланка. Боль вернула подробности: «не верь спокойствию», тёплая затирка, закрытая регистрационная книга.

— Покажите журнал выезда, — сказала она.

Облегчение не исчезло, но теперь ощущалось как чужая тяжёлая ладонь на затылке.

— Вы не представитель надзорного органа и не опекун совершеннолетней сестры. У нас медицинское учреждение, сведения у стойки не выдаются.

— Тогда позовите главного врача.

— Лев Аркадьевич на процедуре. Он поговорит с вами за ужином.

Из глубины корпуса донёсся звонок. В вестибюль вошли отдыхающие, почти все с одинаковой рассеянной улыбкой. Седой старик с пустой шахматной доской задержался возле Нины, произнёс: «Новая сырость» — и послушно ушёл по указанию Веры Аркадьевны.

Тамара протянула регистрационную карточку: направил институт, профиль — заболевания нервной системы, дата выдачи — семь дней назад.

— Кто заполнил диагноз?

— Это не диагноз, а профиль отделения, — быстро сказала Тамара.

— У меня нет заболеваний нервной системы.

— Переутомление бывает у каждого. Отдохните, потом мы спокойно всё выясним, — сказала Вера Аркадьевна.

Снова это слово. Спокойно.

На обороте фиолетовым карандашом было написано: «родственница лаб. В., акустик». Последнее слово обвели дважды. Лида никогда так не называла её профессию: для сестры Нина была человеком, который чинит театры.

Она сложила карточку и убрала вместе с телеграммой.

— Я осмотрю номер. Паспорт останется у меня.

— Тогда не оформляйте. Я приехала не лечиться.

— Пусть пока будет так. С дороги люди иногда нуждаются в ощущении контроля, — сказала Вера Аркадьевна.

Здесь уже решили, какое ощущение ей требуется.

Они поднялись по лестнице. На площадке стоял бюст: «А. Л. Ратманов. Основатель экспериментального климатического комплекса».

У бюста плитка была другой партии. Нина постучала по трём квадратам; третий дал низкий пустой звук.

— Что вы делаете? — спросила Вера Аркадьевна.

— Проверяю, почему облицовка отходит.

— Она не отходит.

— Под этим квадратом пустота.

— Там коммуникационный канал. Здание экспериментальное, разводка нестандартная.

— В канале работает вентилятор?

— Я уже сказала: водопровод.

Нина выпрямилась. На уровне её лица в затирке тянулась волосная трещина. Края трещины были влажными, хотя лестничное окно плотно закрыто и никаких труб поблизости не значилось. Она поднесла к шву тыльную сторону пальцев и почувствовала тепло.

В этот момент гул оборвался.

Воздух словно стал выше. Облегчение, сопровождавшее Нину от регистратуры, исчезло так быстро, что под ним обнаружилась усталость, злость и ясный страх за сестру. Тамара шумно вдохнула. Вера Аркадьевна посмотрела на потолок.

— Вот видите, — сказала Нина. — Не водопровод. Когда перекрывают воду, стены не перестают звучать одновременно.

— Вы слышите больше, чем большинство людей.

— Это моя работа.

Гул вернулся сначала в левом крыле, затем под лестницей. Нина запомнила ритм. Вентиляцию обычно вели под потолком или в шахтах; здесь распределительную систему почему-то опустили на высоту человеческого тела.

У двести шестнадцатой Тамара замешкалась, хотела заменить бельё, но под взглядом Веры Аркадьевны отдала полотенца Нине. Её пальцы были ледяными.

В одноместной комнате бирюзовая облицовка покрывала стену у изголовья и уходила за шкаф. Шторы были задёрнуты, батарея горячая.

Нина сразу открыла окно.

В комнату ворвались дождь и запах хвои. Вера Аркадьевна шагнула к раме:

— Проветрите пять минут, не больше. Влажность мешает процедурам.

Нина оглянулась на блестящую плитку.

— Каким процедурам в спальне?

— Климатическим. Само пребывание здесь — часть режима.

Снаружи прогремело. Не гром: звук был слишком долгим и шёл снизу вверх. Стёкла задребезжали. Тамара бросилась к окну, но Вера Аркадьевна остановила её рукой.

На противоположном склоне, между елями, медленно поползла полоса земли. Сначала Нина приняла её за поток воды. Потом одна ель наклонилась, осталась на миг под невозможным углом и исчезла вместе с пластом дёрна. Бурая масса пошла по ложбине, набирая ветки и камни.

— Сель, — сказала Тамара.

— Небольшой, — отрезала Вера Аркадьевна. — До корпуса не дойдёт.

До корпуса поток действительно не шёл. Он пересекал нижнюю дорогу — ту единственную ленту, по которой час назад поднялась Нина.

Из вестибюля донёсся частый звон. По коридору пробежал мужчина в серой спецовке, затем ещё двое. Вера Аркадьевна вышла, приказав Тамаре остаться, но Нина последовала за ней.

У главного входа уже собрались люди. Двери держали закрытыми. Через стекло было видно, как за террасой поднимается рыжая пыль, мгновенно прибитая дождём. Телефон на стойке звонил без ответа.

— Отойдите от окон! — крикнул мужчина в спецовке. — Второй язык может пойти по водосбору.

— Григорий, без паники, — сказала Вера Аркадьевна.

— Какая паника? Нижнюю дорогу сняло до подпорной стенки. Столбы легли.

Он заметил Нину и осёкся. Это был широкоплечий мужчина лет сорока с мокрыми волосами и серой щетиной. На поясе висела связка квадратных ключей, похожих на ключи от вентиляционных шкафов.

— Когда можно будет проехать? — спросила Нина.

— Если верхняя полка цела, трактор расчистит за день.

— Не расчистит, — сказал кто-то у дверей.

Седой шахматист прижал пустую доску к груди. Его мягкая улыбка исчезла.

— Там склон гудел с утра. Он ещё не лёг.

Новая дрожь прошла через пол. На этот раз её почувствовали все: люстра качнулась, в шкафу за стойкой зазвенели стаканы. Снаружи раздался глухой удар. За деревьями поднялся ещё один бурый вал, шире первого. Он ударил в дорогу, перевалил через ограждение и потащил вниз два бетонных пролёта. Телефон перестал звонить. Свет мигнул и погас.

На несколько секунд вестибюль наполнили крики. Кто-то толкнул дверь, кто-то потребовал вывести людей во двор. Потом включились аварийные лампы — тусклые, красноватые. Одновременно ожил низкий гул в стенах.

Крики оборвались один за другим, будто дирижёр опустил руку.

Паника в груди разгладилась. Разбитая дорога перестала казаться бедствием. Семь дней, подумала Нина без всякого основания. Здесь тепло, есть еда, врачи. Лида уехала. Можно подождать.

Рядом Тамара сжала мокрые полотенца и улыбнулась.

Григорий выругался вполголоса и приложил квадратный ключ к щитку у стены. Вера Аркадьевна перехватила его запястье.

— Не сейчас.

— Контур сам включился.

— Я сказала: не сейчас.

Нина услышала их, потому что продолжала считать интервалы. Четыре секунды тона, одна секунда провала. При каждом новом тоне спокойствие усиливалось, не меняя ни одного факта за дверью.

Она вынула из кармана телеграмму и расправила её на стойке.

НЕ ВЕРЬ СПОКОЙСТВИЮ.

Буквы дрожали вместе с её рукой.

— Где Лида? — спросила Нина.

Вера Аркадьевна отпустила запястье Григория и повернулась. В аварийном свете её лицо казалось усталым, но нисколько не испуганным.

— Я уже ответила. Ваша сестра уехала позавчера.

— По этой дороге?

— По этой.

— Тогда покажите журнал. И назовите водителя.

Григорий смотрел в пол. Тамара перестала улыбаться.

Вера Аркадьевна сделала шаг к Нине. Между ними оставался только стойкий запах нагретой влажной керамики.

— Сейчас важнее, чтобы вы не тревожили пациентов. Связь оборвана, дорога разрушена, погода ухудшается. До прибытия районной службы никто не покинет санаторий.

— Даже тот, кто, по вашим словам, уже покинул его?

Впервые в лице Веры Аркадьевны что-то изменилось. Не страх и не злость — быстрый расчёт, словно она выбирала, какую дверь закрыть первой.

За стеклом ещё двигалась земля. Там, где утром стояли колышки с красными тряпицами, теперь лежал широкий блестящий шрам. Дороги больше не было.

Нина сложила телеграмму по старым сгибам и убрала во внутренний карман.

Она приехала искать сестру. Теперь искать предстояло внутри.

Глава 2. Комната покоя

Когда аварийные лампы погасли и вернулся обычный свет, Вера Аркадьевна велела всем разойтись по номерам.

Она не повысила голоса. В этом не было необходимости. Отдыхающие послушно потянулись к лестнице, обходя опрокинутую подставку для зонтов и мокрые следы Григория. Никто больше не требовал открыть двери. Женщина в вязаной кофте, минуту назад плакавшая у телефона, поправила волосы перед зеркалом. Седой шахматист снова улыбался и нёс свою пустую доску под мышкой.

Нина осталась у стойки.

— Журнал, — напомнила она.

— После ужина Лев Аркадьевич ответит на ваши вопросы, — сказала Вера Аркадьевна. — Сейчас персонал занят аварией.

За её спиной Тамара поднимала рассыпанные карточки. Одну она сунула под журнал слишком быстро, будто прятала не бумагу, а руку.

— Авария снаружи. Журнал здесь.

— Именно поэтому вы не должны отвлекать людей. Вам приготовили комнату. Отдохните.

Последнее слово совпало с новым тоном в стене. Не громким — его можно было принять за работу трансформатора. Тело Нины приняло его раньше слуха: плечи опустились, язык перестал искать следующий вопрос. Спор показался мелким и дурно воспитанным. Вера Аркадьевна была права хотя бы в одном: сначала следовало снять мокрое пальто.

Нина прижала ладонь к внутреннему карману. Под тканью хрустнула телеграмма.

— После ужина, — повторила она, чтобы обещание прозвучало при Тамаре и Григории.

Вера Аркадьевна кивнула так, словно отсрочку предложила сама.

До второго этажа Нина поднялась одна. На площадке остановилась у пустого квадрата облицовки, по которому постучала раньше. Теперь плитка была прохладнее, но из шва над ней выступила капля. Капля медленно набухла, поймала свет и втянулась обратно, когда за стеной изменился гул.

Комната 216 встретила её тишиной. Шторы по-прежнему были раздвинуты, окно открыто. Дождь намочил подоконник и край половика. В холодном воздухе пахло еловой корой и свежей землёй со склона. Нина закрыла дверь на ключ, подложила под ручку чемодан и только тогда сняла пальто.

Телеграмму она положила на стол текстом вверх.

НЕ ВЕРЬ СПОКОЙСТВИЮ.

Пока окно оставалось открытым, фраза казалась точной. У Нины дрожали пальцы. Она злилась на Веру, на молчание Тамары, на себя за то, что позволила отправить себя наверх. За окном в дождевой мгле лежал перерезанный склон. В ложбине ещё двигалась жидкая глина, а на месте дороги блестела широкая рана.

Под её окном тянулся узкий козырёк, далеко справа — пожарная лестница. Внизу Григорий с рабочими разматывал канат возле упавшего столба. Выбраться сейчас было нельзя. Следовало осмотреть номер до того, как здесь успеют что-нибудь убрать.

Мысль была ясной. Но Нина закрыла окно.

Она сделала это не после решения, а как будто продолжила чужой жест. Рама прижалась к уплотнению, шум дождя сразу отступил. Стало слышно, как в стене у изголовья работает низкий контур: длинная ровная нота, короткая пауза.

Тепло вернулось быстро. Вместе с ним пришло облегчение.

Сначала оно было похоже на простую благодарность замёрзшего тела. Перестала дрожать челюсть, согрелись ладони. Затем исчезло чувство срочности. Лида пропала не сегодня. Если она сумела отправить телеграмму, значит, по крайней мере вчера была жива и действовала самостоятельно. В санатории находились десятки людей, никто не кричал о помощи. Вера Аркадьевна обещала разговор с главным врачом. Даже разрушенная дорога давала Нине законную передышку: никто не мог требовать от неё немедленного решения.

Она села на кровать.

Матрас принял тело мягко и без скрипа. На тумбочке лежала библиотечная книга в серой обложке, раскрытая на середине. Нина не посмотрела названия. Её взгляд остановился на полоске света между портьерами, и несколько минут она просто слушала стену.

Четыре секунды тона. Одна секунда тишины.

На пятом или шестом повторе мысль о поисках показалась почти смешной. В детстве Лида однажды спряталась на чердаке, чтобы проверить, кто станет её искать. Наверное, нынешняя телеграмма была такой же проверкой.

Нина легла поверх покрывала и закрыла глаза.

Покой не был пустотой. Он предлагал удобные объяснения: Лида уехала на другой машине, Тамара ошиблась, сырость означала плохую изоляцию, а замолчавшей толпе стало стыдно за панику.

Каждое объяснение по отдельности было возможно. Вместе они укладывали её на кровать надёжнее ремней.

Нина открыла глаза. Телеграмма лежала в трёх шагах, но встать за ней не хотелось.

Тогда она сделала то, чему учила молодых реставраторов перед первым обследованием аварийного зала: не доверять общему впечатлению, пока не записаны наблюдаемые признаки.

Она произнесла вслух:

— Окно закрыто. Контур работает. Мне легче, хотя обстоятельства ухудшились.

Собственный голос прозвучал лениво, но слова вернули последовательность событий.

— При остановке контура в вестибюле облегчение исчезло. При включении вернулось у всех. Лида написала не верить спокойствию.

Нина заставила себя сесть. Пульс был ровным, дыхание глубоким. Никакого дурмана, головокружения или спутанности. Напротив, тело сообщало, что наконец находится в безопасности. Именно поэтому сообщение было подозрительным.

Она встала, открыла окно и засекла время по наручным часам.

На первой минуте ничего не изменилось. На второй холод коснулся щиколоток. На третьей вернулась тяжесть в груди, а вместе с ней — раздражение оттого, что Вера не назвала водителя. На четвёртой Нина снова увидела комнату как место, где до неё жил кто-то другой: вмятина на подушке, серп пыли под шкафом, чужая книга, одна царапина на внутренней стороне двери.

Она закрыла окно.

Через две минуты тревога снова потеряла края.

Нина повторила опыт. Результат совпал. В пальто она не мёрзла, однако при открытой раме способность удерживать неприятную мысль возвращалась. Данных для объяснения было мало, но зависимость существовала.

Она вынула из чемодана рабочий пенал. В поездку к сестре Нина не брала приборов, зато привычно положила складной нож, лупу, тонкую стальную линейку, мел, карандаш и маленький резиновый молоток. Таможни между Москвой и горами не было, а здание, по словам Лиды, нуждалось в совете реставратора.

На бирюзовой стене при косом свете обнаружились круги, переходившие с плитки на плитку. Рисунок создавали после укладки или он проступал из основания. Каждый восьмой шов был шире, будто скрывал крепёжную полосу.

Она постучала резиновым молотком.

Бирюзовая плитка у изголовья давала длинный призвук, будто за ней оставили полость. Через каждые четыре ряда звук менялся. Нина отметила мелом сеть прямоугольников; в их середине рукоять молотка дрожала сильнее.

Она приложила к плитке тыльную сторону пальцев. В центре было теплее, чем у края. Батарея стояла под окном и не могла нагревать стену равными островками. Труба отопления дала бы вертикальную полосу, а не решётку.

Подоконник уже залило дождём. Нина закрыла окно, но оставила шпингалет незапертым.

Покой пришёл как награда за разумную осторожность. Он подсказывал отложить обследование до утра, когда будет светлее. Нина продолжила именно потому, что предложение было приятным.

В нижнем шве за кроватью затирка отличалась цветом. Не новая — просто чуть светлее, словно её несколько раз размачивали и заглаживали. Нина провела лезвием по краю. Материал крошился мягко, хотя остальная затирка держалась крепко. Из щели потянуло влажным теплом.

Вскрывать шов Нина не стала: Вера получила бы повод отобрать инструменты. Полоска промокательной бумаги потемнела сильнее в середине отмеченного прямоугольника. За облицовкой двигался влажный воздух.

На полу лежала бирюзовая пыль с блестящими точками. Нина завернула образец в бумагу и подписала: «216, стена изголовья, нижний шов».

За дверью прошли шаги.

Нина мгновенно стёрла мел с самых заметных плиток и сдвинула кровать обратно. Шаги остановились. Ручка медленно опустилась, упёрлась в замок и вернулась.

— Кто там?

— Горничная. Полотенца принести.

Нина открыла дверь, удерживая её ногой. Женщина спрятала запасной ключ и посмотрела мимо неё на стену.

— Кто жил здесь до меня? Молодая, короткие тёмные волосы, родинка у виска.

— Я фамилий не знаю. Комнату освободили утром, мне велели убрать.

— Сегодня утром?

Горничная испуганно сказала, что не помнит, и ушла.

Нина заперлась и посмотрела на комнату заново.

Явные вещи убрали, но в спешке могли пропустить следы под кроватью. На верхней крышке шкафа пыль была протёрта дугой — там недавно стоял чемодан или коробка.