Санаторий настроений

— Ночной обход перенесли на пять, — сказала она. — Вера Аркадьевна сама ходила по этажу. В двести шестнадцатую заходила?

— Нет. Я подперла дверь.

Нина не стала говорить про пуговицу и образцы. Даже страх Тамары пока не делал её независимой от семьи.

— Когда вы видели Лиду в последний раз?

Тамара потёрла ладонью предплечье, как будто стирала след от манжеты.

— В понедельник вечером. После смены.

— Который был час?

— Без десяти одиннадцать. Я знаю точно: в одиннадцать мы записываем температуру в холодильнике. Лида пришла сюда, спросила, где лежат старые карты Семёна Петровича. Я сказала, что архив заперт. Потом она услышала машину во дворе и побежала к лестнице.

— Какую машину?

— Институтскую. У нас одна серая «Волга». Кирилл Львович вернулся из города.

Нина вынула блокнот.

— Вера утверждает, что Лида уехала позавчера утром.

— Это и было позавчера. Только утром Лида ещё была здесь.

— Вы видели её утром?

— Нет. Но в журнале стояла её подпись за ночную смену. Смена заканчивается в восемь. Она не могла уехать раньше.

— Подпись может поставить другой человек.

— У Лиды буква «д» как нотный знак, с петлёй наверху. Я сама передавала журнал Вере Аркадьевне в восемь десять. Подпись была.

— Где журнал сейчас?

Тамара посмотрела на дверь.

— Должен быть у старшей сестры в стеклянном шкафу. Но вчера Вера его забрала. Сказала, после селя пересчитают смены.

— В журнале отмечают только дежурства?

— Приход, уход, кому передана лаборатория. Иногда номер машины, если образцы увозят в институт.

Это было лучше воспоминания: несколько записей, сделанных до исчезновения Лиды и не ради Нины. Но теперь журнал находился у Веры.

— Вы сказали, Лида услышала машину. Она встретилась с Кириллом?

— Я не видела. Через четверть часа она вернулась. Была мокрая, хотя дождь ещё не начался. Спросила, можно ли незаметно позвонить из процедурной. Я сказала, что коммутатор всё равно соединяет Вера Аркадьевна.

— Что было потом?

— Лида ушла к себе. Утром в журнале стояла подпись. А после завтрака мне велели освободить двести шестнадцатую.

Нина почувствовала, как под рёбрами поднимается торопливый страх. Он был её собственным: в бельевой не гудела вентиляция, известковая стена оставалась холодной. От этого страх не стал слабее, зато ему можно было доверять.

— Кто велел?

— Вера Аркадьевна. Сказала, Лиду срочно увезли в институт.

— Она назвала время отъезда?

— До рассвета.

В коридоре звякнул поднос. Тамара вздрогнула и схватила верхнюю простыню.

— Мне пора.

— Ещё одно. Семён Петрович сейчас в процедурной?

— Его перевели в изолятор. У него нормальный пульс, но Кирилл Львович запретил выпускать до осмотра.

— Кирилл уже здесь?

Тамара кивнула на окно.

— Ночью вернулся. Говорит, объехал сель по лесной дороге. Только лесной дороги для машины нет.

Шаги остановились возле бельевой. Тамара сунула Нине стопку простыней.

— На второй этаж, — громко сказала она. — И не перепутайте с грязными.

В дверях появился молодой мужчина в белом халате поверх серого свитера. Нина прежде видела его только на семейной фотографии в вестибюле: там он был подростком с упрямо откинутой головой. Теперь ему было около тридцати. Худое лицо, тёмные круги под глазами, слишком чистые ногти для человека, который ночью объезжал сель по лесу.

— Тамара, — сказал он, — отец ждёт утренние карты.

— Сейчас принесу, Кирилл Львович.

Он перевёл взгляд на Нину и на простыни в её руках.

— Нина Веденеева, — представилась она. — Сестра Лиды.

Его дыхание на миг задержалось.

— Вы видели её перед отъездом?

Кирилл прислонился плечом к косяку, закрыв половину прохода.

— Вижу, тётя не сумела вас успокоить.

— Она пыталась.

Тамара опустила голову. Кирилл, кажется, услышал в ответе только дерзость.

— Лида уехала во вторник днём, — сказал он. — Я был в городе и не успел с ней попрощаться.

— Во сколько днём?

— Около трёх. Машину отправляли за почтой.

— Кто был за рулём?

— Наш водитель. Вы устраиваете допрос в бельевой?

— Пытаюсь понять, где сестра. Вера Аркадьевна сказала, что Лида уехала утром. Тамара получила распоряжение освободить её комнату после завтрака. Теперь вы называете три часа.

Кирилл посмотрел на Тамару. Не сердито — оценивающе, словно проверял показание прибора.

— Тамара не отвечает за транспорт, — сказал он. — А тётя могла назвать утром весь период до обеда. В горах так говорят.

— В горах три часа тоже называют утром?

— После селя люди путают дни. Вы вчера видели, как действует переутомление.

— Я видела пятьдесят восемь человек, уснувших одновременно.

Тамара с силой прижала к груди простыни. Кирилл перестал загораживать проход.

— Отец хотел с вами познакомиться, — сказал он. — Пойдёмте. Там и поговорим без публики.

Главный врач ждал в кабинете рядом с зимним садом. По дороге Кирилл объяснял сонливость низким давлением и высотой, но на слово «образцы» замедлил шаг.

За столом висела фотография Аркадия Матвеевича, под ней стоял радиоприёмник. Имя основателя могло звучать во внутренней сети — загадка оставалась проще стены.

Лев Аркадьевич поднялся навстречу. Ему было за шестьдесят, но двигался он легко. Серебристые волосы были зачёсаны назад, белый халат застёгнут до горла. Рукопожатие оказалось сухим и тёплым.

— Нина Андреевна, наконец-то, — сказал он. — Простите, что не встретил вчера. Сель собрал всех начальников, даже тех, кто не умеет удержать лопату.

— Отчество у меня Сергеевна.

— Разумеется. Лида говорила о вас.

Он не извинился и жестом предложил кресло у стены. Нина выбрала деревянный стул возле стола.

Вера вошла следом, будто всё утро ждала за соседней дверью. На ней был тёмный костюм, волосы уложены безупречно. Она положила перед братом папку с красным корешком.

— Утренние сводки, — сказала она. — И список после вчерашнего происшествия.

— Как Семён Петрович? — спросила Нина.

— Отдыхает под наблюдением, ничего опасного, — сказал Лев Аркадьевич. — Имя моего отца он мог услышать на экскурсии или по радио.

— Тогда я проверю расписание передач.

Вера скрестила руки.

— Вы приехали как отдыхающая, не как ревизор.

— Я приехала к сестре. Вы сообщили три разных времени её отъезда.

Лев Аркадьевич не спросил, кто назвал третье. Он открыл папку, медленно просмотрел верхний лист и сказал:

— Лида покинула санаторий во вторник. Точное время сейчас не имеет значения: водитель не вернулся из-за селя, а связь оборвана.

— Если она уехала до селя, то должна быть в институте.

— Именно.

— Откуда вы это знаете без связи?

Главврач закрыл папку.

— Потому что машина шла в город.

— Во сколько она вышла?

— После утреннего совещания. Около половины десятого.

Вера повернулась к нему.

— Лёва, совещание отменили.

Пауза была короткой, но впервые семья не успела спрятать её за объяснением.

— Отменили общее, — сказал Лев Аркадьевич. — Я говорил с водителем отдельно.

— Вера Аркадьевна сказала мне, что видела Лиду в лабораторном коридоре перед отъездом, — продолжила Нина. — Тамара получила приказ освободить номер после завтрака. Кирилл Львович называет три часа дня и почтовую машину. Вы — половину десятого и разговор с водителем. Какая версия записана в документах?

Кирилл сел на край подоконника.

— Вы выстраиваете противоречие из бытовой неточности. Никто не обязан запоминать минуту чужого отъезда.

— Когда человек пропал — обязан тот, кто утверждает, что отправил его на машине.

— Она не пропала.

— Тогда почему комнату освободили в спешке?

— Лида сказала мне, что заберёт вещи позже, — ответила Вера. — Между девятью и десятью. Часы я не проверяла.

— А Кирилл в это время был в городе?

— Был, — ответил Лев.

— Вернулся в понедельник без десяти одиннадцать вечера, — сказала Нина. — На той же серой «Волге», которая якобы увезла Лиду во вторник.

Кирилл убрал руки с подоконника.

— Машина могла выехать снова.

— Могла. Значит, есть путевой лист на два рейса.

Лев Аркадьевич заговорил о болезни матери и тревоге, и Нина сразу оборвала его:

— Не превращайте вопрос о журнале в вопрос о моей наследственности. Сначала документы.

— Они в служебной части, куда постояльцам вход запрещён.

— Тогда принесите журнал смен сюда.

Вера положила ладонь на красный корешок папки. Слишком поздно: движение выдало ценность вещи. Нина прочла перевёрнутую надпись у нижнего края — «ДЕЖУРСТВА. ЛАБ.» — и увидела, что несколько страниц возле середины выступают неровно, будто их недавно вынимали или подклеивали.

— Он уже здесь, — сказала Нина.

Вера прижала папку к столу.

— Это текущие сводки.

— Тогда покажите обложку.

— Вы забываетесь.

— А вы забыли спрятать название.

Лев Аркадьевич накрыл руку сестры своей. Жест выглядел успокаивающим, но Вера сразу отпустила папку.

— Нина Сергеевна, — сказал он, теперь правильно называя отчество, — в лабораторном журнале есть медицинские сведения других людей. Мы не имеем права давать его вам. Я могу распорядиться подготовить выписку о сменах Лиды.

— Выписку, сделанную теми, чьи версии я проверяю?

— Других людей здесь нет. Мы семья и администрация этого учреждения. Это не преступление.

— Пока нет.

Кирилл подошёл к столу.

— Хватит. Из-за селя мы отвечаем за шестьдесят человек, а она мешает работе.

— Шестьдесят восемь, — поправила Вера.

— Вчера в салоне было пятьдесят восемь, — сказала Нина. — Остальных вы тоже лечите без объяснений?

Вера посмотрела на брата, Кирилл — на радиоприёмник.

Лев Аркадьевич поднялся.

— Завтрак через десять минут. После него вы сможете прогуляться только по главному корпусу: склон нестабилен. В полдень Кирилл вас осмотрит. Это не просьба.

— Я не давала согласия.

— В чрезвычайной ситуации администрация вправе оценить состояние каждого постояльца.

— Тогда оцените моё сейчас: ориентирована, помню три несовпадающих времени и не собираюсь принимать успокоительное.

Она встала. Папка оставалась под рукой Веры. Вырвать её означало проиграть: страницы исчезнут, а Нину запрут рядом с Семёном Петровичем. Нужен был документ, который семья не держала в одном кабинете.

У двери Нина спросила имя водителя.

— Степан Ильич, — сказал Лев.

— Николай, — одновременно произнесла Вера и тут же поправилась: — Николай оформлял рейс.

— Тогда в путевом листе будут оба имени, — сказала Нина.

Она вышла, прежде чем ей предложили четвёртую версию.

В вестибюле имя Аркадия Матвеевича встречалось в названии юбилейной лекции и под фотографией. Семён Петрович действительно мог его прочесть. Эта улика не оправдывала семью и не доказывала чудо.

Ниже висело объявление транспортной службы: «Заявки на рейс и получение топлива сдавать диспетчеру до 18:00». В углу стоял вчерашний штамп.

Если «Волга» снова вышла во вторник, остались путевой лист, заявка и запись топлива. Подменить все хозяйственные следы было труднее, чем один журнал.

Нина прошла к лестнице и только на площадке вынула блокнот.

Она записала:

«Тамара: Лида в понедельник 22:50; подпись в журнале к 8:10 вторника; комнату велено освободить после завтрака; отъезд “до рассвета”.

Кирилл: вторник около 15:00, почтовый рейс; сам якобы был в городе.

Лев: после отдельного разговора с водителем, около 9:30.

Вера: разговор с Лидой между 9:00 и 10:00; сначала — “позавчера утром”.

Водитель: Степан / рейс оформлял Николай».

Под списком Нина провела черту. Главным был не спор о часах. Все трое сразу согласились, что Лида уехала, но каждый привязал это к разному событию, которое мог подтвердить только родственник. Они не вспоминали один отъезд — они защищали общий итог.

Нина написала следующее действие:

«Не брать выписку. Найти оригинал путевого листа и топливную запись вторника. Проверить два рейса серой “Волги”».

На площадке под потолком загудела решётка. Тон был выше ночного, почти неощутимый, однако в груди возникло желание принять простое объяснение: сестра уехала, семья устала, часы перепутались.

Нина открыла окно. Крючок не позволял распахнуть его шире ладони. Она сняла туфлю, ударила каблуком по креплению и вырвала шуруп из мягкой рамы. Створка распахнулась, впуская сырой холод.

Желание извиниться отступило.

Нина спрятала блокнот отдельно от пуговицы и образцов и пошла искать хозяйственный двор. Теперь ей был нужен не рассказ человека, а лист, который должен был проехать вместе с машиной.