Санаторий настроений

Глава 6. Карта с чистым пульсом

К полудню окна главного корпуса были закрыты. Дежурные обходили этажи с длинными шестами и защёлкивали фрамуги, до которых не дотягивались руками. Нина вернулась в номер раньше них, сняла крючок и спрятала его под матрас. Когда санитар потянул раму снаружи, та не поддалась.

— Распоряжение главврача, — сказал он через стекло.

— У меня распоряжение лёгких.

Санитар ушёл за ключом. Нина переложила пуговицу, образцы и блокнот в полотняный мешок, обвязала вокруг талии под юбкой. В дверь постучала Тамара.

— Кирилл ищет вас в старом корпусе, — сказала она. — У нас пять минут.

В процедурной было пусто. Тамара закрыла дверь, выдвинула нижний ящик шкафа и достала тонкую серую карту без имени на обложке.

— Вера велела сжечь её после того, как перепишут показатели, — сказала она. — Я спрятала среди рецептурных бланков.

На первой странице стояло: «Веденеева Лидия Сергеевна, 27 лет». Дата поступления — два месяца назад, должность — лаборант. Графа диагноза была пуста. Ниже кто-то другим почерком вписал: «Контроль адаптации персонала».

Листы пульсовых наблюдений поражали ровностью. Семьдесят два удара утром, семьдесят два вечером. На следующий день — семьдесят один и семьдесят три. Давление почти не менялось. Такие показатели могли принадлежать здоровому человеку, но не человеку, который дежурил ночами, бегал по лестницам и боялся настолько, чтобы послать сестре телеграмму.

— Кто измерял? — спросила Нина.

— По подписям — я, — сказала Тамара. — Но половины этих цифр я не ставила.

— Какие ваши?

Тамара показала первую неделю. Её семёрка имела поперечную черту, единица — короткий верхний штрих. Дальше цифры копировали форму, но нажим был одинаковым, словно писали медленно, срисовывая.

— Последняя настоящая запись?

— Здесь.

Строка за прошлую пятницу выглядела чистой: пульс семьдесят четыре, давление сто двадцать на восемьдесят. Нина поднесла лист к окну. Бумага под цифрами была тоньше и матовее. Волокна поднялись.

— Стирали лезвием, — сказала она.

— У нас так исправляют ошибку.

— После лезвия остаётся вдавленный след.

Нина положила страницу на стекло и наклонила. Боковой свет проявил борозды. Она различила первую цифру — единицу, затем ноль. Не семьдесят четыре, а больше ста. В конце строки сохранилась дуга буквы.

— Что здесь было?

Тамара закрыла глаза.

— «Сто восемь. Перебои». Потом ещё «после цикла».

— Какого цикла?

— Ночного. Лида сама пришла мерить пульс. Сердце пропускало удар, потом било два раза подряд. Я хотела позвать Кирилла, но она запретила. Сказала, он и так знает.

— Почему вы молчали?

— Потому что утром Кирилл принёс карту уже исправленной. Спросил, не ошиблась ли я спросонья. Я сказала, что могла ошибиться.

— А теперь?

— Теперь Семён Петрович лежит в изоляторе, и его карта тоже стала лучше за ночь.

Тамара достала второй лист. Вчерашняя запись об учащённом пульсе была зачёркнута одной линией, рядом стояло «после отдыха — норма». Подпись Кирилла закрывала прежнюю цифру.

— Вы можете вывести Семёна к открытому окну? — спросила Нина.

— Изолятор без окон. Там вытяжка.

— Тогда отключить её.

— Григорий не даст ключ.

Нина посмотрела на Тамару. Рассказать про старый корпус означало дать семье способ уничтожить Лидины отметки. Не рассказать — оставить Семёна под воздействием.

— В старом корпусе у питьевой ниши есть окно, — сказала она. — Если его открыть, гул слабеет. Я повторила несколько раз.

— И всё проходит?

— Не всё и не сразу. Перестаёт нарастать. Это важно: не обещайте людям, что окно их вылечит.

— Лида тоже всё время открывала окна.

— Она говорила почему?

— Что так легче отличить своё от наведённого. Я думала, это образ.

Тамара потянулась к карте, но Нина удержала страницу.

— Кто ещё знает, что вы её спрятали?

— Никто.

— Кирилл пришёл в бельевую сразу после нашей встречи. Вера забрала журнал. Они узнают о разговорах быстро.

— Я не докладывала.

— Тогда кто видел вас?

Тамара вспомнила не сразу.

— Санитар Пётр. Ночной. Он племянник Веры.

Семья была не тремя людьми, сидевшими в кабинете. Она продолжалась должностями, дежурствами и ключами.

В коридоре послышались шаги. Тамара выхватила карту, но ящик уже не казался безопасным.

— Под бельё, — прошептала она.

— Там Кирилл нас и нашёл утром.

Нина открыла шкаф со стерильными банками. За задней стенкой проходила труба, оставляя узкую щель. Карта не помещалась целиком. Разорвать её значило уничтожить порядок записей.

Ручка двери опустилась.

— Тамара? — позвал Кирилл. — Откройте.

— Процедура!

— У кого?

Нина села на кушетку и закатала рукав. Тамара положила карту под лист обёрточной бумаги на подносе, сверху поставила аппарат для измерения давления.

Кирилл открыл своим ключом.

— Я запретил осматривать её без меня.

— У неё головокружение, — сказала Тамара.

— От открытых окон, вероятно.

Он взял манжету из её рук и обернул вокруг плеча Нины. Пальцы у него были холодные. Стрелка манометра поползла вверх.

— Вы нашли то, что искали во дворе? — спросил он.

— Глину на колёсах.

— И что она вам сказала?

— Что машина ездила.

— Значит, хотя бы один факт совпал с нашими словами.

Он выпустил воздух, прислушиваясь к ударам. Нина следила не за стрелкой, а за подносом. Край карты выступал на ширину ногтя.

— Сто сорок на девяносто, — сказал Кирилл. — Пульс девяносто восемь. Вам нужен покой.

— Запишите.

— Обязательно.

— В мою карту. При мне.

Кирилл посмотрел на Тамару.

— Принесите карту Нины Сергеевны.

Тамара не двинулась.

— Она у Веры Аркадьевны.

— Тогда на отдельном листе.

Он взял с подноса обёрточную бумагу вместе со спрятанной картой. Нина успела прижать нижний край локтем.

— Этот лист грязный, — сказала Тамара и резко опрокинула стакан с водой.

Вода разлилась по подносу. Кирилл отдёрнул бумагу, но серый картон намок по краю и открылся.

Он узнал карту сразу.

Никто не заговорил. В коридоре за дверью дважды ударил колокол, приглашая на обед.

— Где вы её взяли? — спросил Кирилл.

Тамара побелела.

— Нашла в архиве.

— Архив заперт.

— Значит, не там.

Кирилл протянул руку.

— Отдайте.

Нина сняла манжету.

— Сначала объясните стёртую запись о пульсе сто восемь и перебоях после цикла.

В его лице впервые появилась не досада, а испуг.

— У Лиды была экстрасистолия. Такое бывает у здоровых людей.

— Тогда зачем стирать?

— Потому что Тамара измерила неправильно.

— Вы только что подтвердили перебои.

Кирилл понял ошибку. Он шагнул к подносу. Нина схватила карту, Тамара встала между ними.

— Я измерила правильно, — сказала медсестра. — И Семёна Петровича вчера тоже.

— Отойдите.

— Нет.

Это короткое слово изменило Тамару сильнее крика. Она всё ещё дрожала, но больше не прятала руки в складках халата.

Кирилл нажал кнопку вызова у двери.

— Сейчас придут санитары.

— И увидят карту, — сказала Нина. — Вы сможете отнять её, но вам придётся объяснить, почему показатели сотрудницы переписывали после воздействия.

— Какого воздействия?

— Того, реакции на которое вы рассчитывали.

Кирилл посмотрел на вентиляционную решётку. В процедурной начинался тихий гул.

— Вы не представляете, что делаете, — сказал он. — Если разнести среди пациентов слово «аритмия», половина почувствует перебои без всякой причины.

— Тогда не будем разносить. Выведем Семёна к открытому окну и измерим до и после.

— Это не эксперимент.

— Конечно. Эксперимент требует согласия.

За дверью загремели ключи.

Тамара открыла форточку. Поток воздуха качнул занавеску, гул стал тише. Она быстро переписала стёртую строку на рецептурный бланк, поставила дату и подпись.

— Я свидетельствую, что запись была моей, — сказала она.

Нина подписала ниже: «Видела следы удаления и первоначальные борозды при боковом свете».

Дверь распахнулась. Вошли два санитара, за ними Вера.

— Карту на стол, — сказала она.

Нина сложила рецептурный бланк вчетверо и спрятала в рукав. Оригинал она положила на кушетку между собой и Верой.

— Здесь исправляли медицинские данные Лиды.

— Карта принадлежит учреждению.

— А показатели — человеку.

Вера взяла карту за сухой угол. Увидела размокший край, поднятые волокна и едва заметные борозды. На секунду её лицо стало усталым.

— Кирилл, ты должен был уничтожить черновик.

Тамара тихо вдохнула. Кирилл отвернулся к окну.

Это было не признание всего, но достаточно для одного вывода: карту переписывали по решению семьи, а не из-за ошибки медсестры.

— Отведите Нину Сергеевну в номер, — сказала Вера санитарам. — Тамара остаётся здесь.

— Она пойдёт со мной.

— Вы не распоряжаетесь персоналом.

Нина увидела, как санитар Пётр встал между Тамарой и открытой форточкой. Если спор затянется, гул усилится. Сохранить свидетельницу сейчас было важнее оригинала, который уже оказался в руках Веры.

— Тамара нужна Семёну Петровичу, — сказала Нина громко, чтобы слышали в коридоре. — У него были перебои пульса после вечернего отдыха. Она единственная не исправила измерение.

У двери остановились люди, шедшие на обед. Вера оглянулась. Запереть медсестру после такой фразы означало вызвать больше вопросов.

— Тамара идёт в столовую, — решила она. — Под наблюдением Петра.

Нина позволила санитарам вывести себя. В рукаве шуршала подписанная копия строки. Она потеряла оригинал, но получила свидетельство Тамары и семейную фразу об уничтожении черновика.

На лестнице Пётр закрыл ближайшую фрамугу. Нина тут же открыла нижнее окно.

— Вера Аркадьевна запретила, — сказал он.

— Тогда пусть запретит воздуху входить.

Тамара, шедшая позади, не улыбнулась. Она лишь задержалась у рамы и сделала два глубоких вдоха. Это было маленькое действие, почти незаметное для остальных, но теперь способ сопротивления знали двое.

Нина не знала, выдержит ли Тамара следующий разговор с Верой. Доверие нельзя было вывести из одного смелого «нет», как диагноз — из одного удара пульса. Но медсестра подписала строку до прихода свидетелей и открыла форточку, понимая последствия. Этого хватало, чтобы дать ей не все улики, а одно проверяемое действие.

Из процедурной вышел Кирилл с серой картой в руках. Он позвал Петра и показал на Нину.

— После обеда переведите её в комнату без окон.

Глава 7. Ночной обход

После обеда Нина не вернулась в номер.

Санитары ждали её у лестницы: Пётр держал связку ключей, второй, незнакомый, — сложенное одеяло и ремни от носилок. Пётр предложил понести её пальто.

— В комнате без окон прохладно, — сказал он. — Пальто пригодится.

— Сначала уборная.

— Там будет умывальник.

— Умывальник — не уборная.

За их спинами из столовой выходили люди. Пётр не хотел устраивать сцену на глазах у постояльцев и кивнул в сторону женского коридора.

— Две минуты.

Нина вошла, заперла дверь и сразу поднялась ногой на низкий подоконник. Окно выходило не наружу, а в застеклённую галерею между главным и лечебным корпусами. Под рамой белела свежая замазка, но шпингалет был старый. Крючок из комнаты 216 вошёл в щель, поддел язычок. Нина распахнула створку, перебралась на пыльный карниз галереи и закрыла её за собой.

Снаружи ещё минуту слышался голос Петра:

— Нина Сергеевна, вам станет только хуже.

Она спрыгнула на пол галереи. Внизу, под мутным стеклом, темнели трубы отопления. Воздух пах мокрой шерстью и железом. До ночи было далеко, но из-за нависших над ущельем туч корпуса уже отражались в стёклах, как вечером.

Нина могла спрятаться в старом крыле и ждать, пока санитары устанут искать. Это сохранило бы свободу на час или два, не больше. Комната без окон означала, что Кирилл понял значение проветривания. Если семья начнёт закрывать рамы и менять режимы, оставшиеся наблюдения Лиды станут бесполезны.

В конце галереи хлопнула дверь. Нина присела за батареей.

Григорий шёл из котельной с холщовой сумкой через плечо. На поясе висел квадратный ключ, в руке он держал дощечку с бумагой под металлическим зажимом. Он остановился у распределительного шкафа, сверился с листом и повернул рукоять на трубе на четверть оборота. Потом карандашом поставил короткую черту напротив строки.

Не ночной обход, подумала Нина. Подготовка к нему.

Григорий двинулся к лечебному корпусу. Нина выждала, пока дверь за ним почти закроется, и подхватила её за нижний край.

Он не оглядывался. Люди, уверенные, что постояльцы ждут в назначенных комнатах, редко смотрят назад.

Первой была дверь с табличкой «214». Григорий отпер узкий шкаф рядом с ней, переставил заслонку с синей риски на красную и приложил ладонь к трубе. На листе Нина увидела только верхнюю строку: номер, два времени и букву, похожую на «Д».

Из комнаты донёсся смех. Женщина смеялась одна, коротко и всё быстрее, будто старалась поддержать чужую шутку.

Григорий постучал.

— Всё хорошо?

— Прекрасно, — ответила женщина. — Просто прекрасно.

Он поставил отметку и пошёл дальше.

У номера 219 заслонка стояла на жёлтой риске. Григорий перевёл её на синюю. За дверью мужчина раздражённо потребовал оставить его в покое. Смотритель не удивился и записал ещё одну черту.

Нина держалась через два поворота, пользуясь нишами для бельевых тележек. Теперь она различала устройство листа. В левой колонке были номера комнат, в средней — цвет риски или положение заслонки, в правой — время проверки. Рядом стояли одиночные буквы. Не названия чувств — условные режимы.

На лестничной площадке Григорий неожиданно остановился. Нина успела открыть дверь кладовой и встать за ней. Внутри лежали мешки с содой, стояла щётка на длинной ручке. Через щель она увидела, как он снял со стены внутренний телефон.

— На втором нет, — сказал он. — Пётр ищет в женском. Нет, окно в переходе закрыто... Я проверю низ.

Он повесил трубку и вернулся тем же путём.

Нина прижалась к стене. Если он откроет кладовую, бежать будет некуда. Но шаги прошли мимо. Григорий спускался в нижний этаж, где коридор соединял лечебные кабинеты со старой водолечебницей.

Она последовала за ним.

Здесь окна начинались под потолком и были затянуты проволочной сеткой. Облицовка менялась: бирюзовая плитка уступала серой, мелкой, с тёмными швами. Гул ощущался не ушами, а грудной клеткой. Григорий открывал шкафы, поворачивал заслонки и каждый раз отмечал положение.

У комнаты 107 он задержался дольше. Сначала выставил красную риску, затем посмотрел на лист и вернул рукоять к жёлтой.

— Велено красную, — сказал за спиной Пётр.

Нина замерла за поворотом.

— На красной старик опять дверь вышибет, — ответил Григорий.

— Кирилл Павлович сказал, после восьми.

— Кирилл Павлович сам потом петли поставит?

— Запиши красную. А поставишь после восьми.

Пётр подошёл ближе. Нина слышала, как звякнули две связки ключей.

— Веденеева здесь не проходила?

— Я тебе сторож?

— Она через уборную ушла. Вера Аркадьевна велела найти до вечернего отдыха.

— Значит, ищи.

Пётр выругался вполголоса и ушёл вверх. Григорий ещё несколько секунд стоял у шкафа, затем перечеркнул отметку и написал новую.

Союзником это его не делало, но семейный порядок исполнялся не без трения.

Следующие двери шли без номеров. На их месте были белые прямоугольники от снятых табличек. В списке, однако, номера оставались: 104, 103, 102. Напротив 103 стояла буква «С» и три красные черты. Григорий перевёл заслонку на чёрную риску, которой не было на верхнем этаже.

Нина насчитала про себя шаги от лестницы и зарисовала расположение пальцем на пыльной стене. Запомнить весь лист она не сможет. Нужно было увидеть его в покое хотя бы полминуты.

У дальней двери Григорий поставил сумку на пол и полез внутрь шкафа обеими руками. Дощечку положил на батарею.

Нина сняла туфли. В чулках прошла вдоль стены, протянула руку и приподняла верхний край листа.

Таблица была разделена на два обхода: «18:00» и «22:30». Она прочла сверху вниз:

«214 — Ж/К — Д».

«219 — С — Р».

«107 — К — Я».

«103 — Ч — С».

«Б/н вост. — Ч — В».

Ниже шли комнаты главного корпуса: 216 была зачёркнута, рядом вписано «перевод Б/н зап.», режим «Ч», буква «С».

Комната без номера в западном коридоре предназначалась ей. Та же чёрная риска, что у 103-й, но другая последняя буква.

Нина вытащила блокнот из-под юбки и переписала пять строк. На шестой карандаш сломался.

Григорий перестал возиться с заслонкой.

Она вернула лист и отступила, но до поворота было далеко. Слева тянулся узкий проход с табличкой «Служебный». Нина толкнула дверь, проскользнула внутрь и нащупала за собой задвижку.

Проход оказался длинным коридором без окон. По обеим сторонам серела всё та же мелкая плитка. В конце горела одна лампа под металлической сеткой. Дверь за Ниной открылась на ладонь и упёрлась в задвижку.

— Выходите, — сказал Григорий.

Нина молчала.

— Я видел ваши туфли под батареей.

Она посмотрела на босые ноги и едва не рассмеялась. Не ловушка семьи, не хитрый расчёт — собственная торопливость.

— Что означает буква «С»? — спросила она через дверь.

— Служебное.

— А «Я» — ягодное?

Григорий нажал сильнее.

— Вам велели сидеть в комнате.

— Мне велели испытывать чёрный режим. Вы хотя бы знаете, что он делает?

— Я знаю трубы.

— У Семёна после ваших труб сбился пульс.

— Я не врач.

— Очень удобное разделение. Кирилл считает режим, вы ставите заслонку, Тамара мерит сердце, Вера исправляет карту. Никто не отвечает за целое.

Дверь перестала дрожать.

— Откройте, — сказал Григорий тише.

— Сначала скажите: чёрная риска — больше воздуха или меньше?

— Не воздуха.

Он произнёс это прежде, чем успел остановиться.

— Тогда чего?

— Откройте.

Нина отступила от двери. В другом конце коридора обнаружилась вторая, обитая клеёнкой. Она дёрнула ручку — заперто. Рядом в стене была вентиляционная решётка, но ни одной трубы отопления. Воздух казался сухим и холодным. Если правила облицовки сохранялись, воздействие не должно было нарастать.

Снаружи щёлкнул квадратный ключ.

Гул пришёл снизу. Сначала Нина приняла его за движение воды, потом почувствовала знакомое биение: низкий тон раздваивался, две волны то совпадали, то расходились. За серой плиткой прошёл едва заметный треск.

— Григорий!

Ответа не было.

Она бросилась к первой двери. Задвижка легко ушла в сторону, но ручка больше не поворачивалась. Григорий запер её снаружи.

Нина достала крючок и попыталась нащупать язычок замка. Здесь коробка была закрыта стальной накладкой. Между дверью и косяком не проходил даже ноготь.

Гул усилился.

Сердце ответило раньше мысли: тяжёлый удар, пауза, два быстрых. Нина приложила пальцы к шее и сосчитала. Ритм выровнялся, но в животе уже возникло холодное, беспричинное знание, что она сделала что-то непоправимое.

Она записала в блокноте: «Коридор без окон. Холодно, сухо. Гул включён после запирания. Начало — примерно 17:20. Первая реакция: вина без предмета».

Последние слова казались нелепыми. Вина всегда имела предмет. Если ей плохо, значит, память просто не решалась назвать его.

Мать.

Мысль появилась готовой, как подпись под фотографией.

Нина увидела кухню в их старой квартире: мать сидит у стола, не снимая пальто, и говорит, что соседи передают сообщения через батареи. Лида тогда была маленькой и стояла в дверях. Нина, двадцатилетняя, вызвала врача. Мать увезли. Через неделю она отказалась разговаривать с обеими дочерьми.

Это была настоящая память. Стена не могла вложить её. Но тяжесть в груди требовала не вспомнить, а вынести приговор: предала, избавилась, испугалась наследства больше, чем любила человека.

Нина перечитала запись. «Вина без предмета». Почерк выглядел чужим, слишком ровным.

Она ударила крючком по плитке. Звук получился глухой. Ещё раз — звонче. За облицовкой чередовались пустоты, но вскрыть шов голыми руками было невозможно. В конце коридора под дверью тянулась узкая полоска воздуха. Нина легла на пол и вдохнула. Пахло карболкой. Свежего холода не было.

— Есть кто-нибудь? — крикнула она.

За второй дверью что-то скрипнуло.

— Лида?

Тишина.

Имя сестры сразу нашло для вины новый предмет. Нина слишком долго не отвечала на письма. Считала Лидину тревогу очередным семейным страхом. Приехала только после телеграммы, потому что телеграмма выглядела доказательством, а письма — переживаниями. Пока она проверяла время рейса и состав плитки, Лиду могли держать за этой дверью.

Нина вскочила и забарабанила по клеёнке.

— Лида! Это я!

Никто не ответил. Зато гул на мгновение совпал сам с собой, и коридор словно сжался. Воздуха хватало, но вдох не завершался. Пульс перескочил через удар. Колени ослабли.

Она заставила себя сесть, чтобы не упасть, и провела в блокноте две колонки.

«Факт: я получила письма».

«Объяснение: я бросила её».

«Факт: за дверью был звук».

«Объяснение: там Лида».

«Факт: воздействие началось после гула».

Карандаш снова сломался. Нина стала царапать бумагу обломком грифеля.

В коридоре не было окна, тепла и заметной влажности. Значит, либо её правило было неполным, либо чёрный режим подавал к облицовке что-то иначе. Она прикоснулась щекой к плитке. Та оставалась холодной, но шов был влажным. Не воздух — сказал Григорий.

По внутреннему каналу в стену могли подавать тёплую воду или пар, не нагревая весь коридор сразу.

Нина сняла с волос металлическую шпильку и расчистила шов. Из-под крошки выступила прозрачная капля. Палец тут же стал скользким. Влажность была внутри.

Она записала: «Чёрная риска, вероятно, подача в стену, не вентиляция. Проверить».

Слово «проверить» удержало её лучше, чем попытка убедить себя в невиновности. Виновность нельзя было измерить сейчас. Подачу — можно.

За первой дверью повернулся ключ.

Нина спрятала блокнот под пояс и встала сбоку. Дверь приоткрылась. В щели показалось лицо Петра.

— Нагулялись?

Она толкнула дверь плечом, но он удержал её и быстро захлопнул. Снаружи засмеялись двое.

— Через час будете просить прощения, — сказал Пётр. — Тут все просят.

— Так и называется? Коридор стыда?

Смех оборвался.

— Кто вам сказал?

Нина не знала названия. Она дала чувству первое подходящее имя и попала.

— Лида.

За дверью зашептались. Потом Пётр спросил:

— Где она?

Нина подошла вплотную.

— Значит, вы знаете, что она не уехала.

Ключ резко повернулся. Шаги удалились.

Нина опустилась на пол. Маленькая победа не ослабила воздействия. Напротив, теперь вина подсказывала, что она напрасно произнесла имя сестры, выдала семье её присутствие, погубила единственную возможность найти.

Она знала происхождение этого чувства. Знание не отменяло ни дрожи, ни тошноты, ни мучительной убедительности каждого обвинения.

На листе обхода было две комнаты с чёрной риской: безымянная восточная и та, куда собирались перевести Нину, западная. Но её заперли в служебном коридоре между ними. Возможно, буква «С» означала не стыд, а состояние; «В» у восточной — другое. Список связывал номера не с пациентами, а с режимами.

Нина повторила пять переписанных строк вслух, чтобы не дать им раствориться:

— Двести четырнадцать, жёлтый на красный, «Д». Двести девятнадцать, синий, «Р». Сто семь, красный, «Я». Сто три, чёрный, «С». Без номера, восток, чёрный, «В».

После третьего повторения буквы перестали быть обвинениями и снова стали данными.

Гул вошёл в новое совпадение. Сердце ударило с перебоем так сильно, что боль отдала в горло. Нина легла на холодный пол и прижала ладонь к груди. Перед глазами потемнело.

Она успела подумать не о том, что сходит с ума, а о стёртой строке Лиды: сто восемь, перебои после цикла.

Потом коридор погас.

Глава 8. Чужая вина

Свет погас, но гул остался.

Нина лежала на боку и слушала собственное сердце. После сильного перебоя оно билось часто, будто пыталось наверстать пропущенный удар. Во рту появился железный вкус. Она не знала, теряла ли сознание, и не могла проверить время: часы остались в номере.

В темноте коридор стал похож на материнскую прихожую. Стоило закрыть глаза, и возникала полоска света под кухонной дверью, пальто на спинке стула, голос из-за стены: «Ты ведь тоже слышишь». Нина тогда ответила «нет» слишком резко. После этого мать перестала доверять ей раньше, чем врачам.