Тризна Сторожа

Возле неё сидела на корточках девушка в синем дождевике, с обмотанным вокруг шеи шарфом, и что-то писала на планшете. Услышав шаги, она подняла голову.

Ей было лет двадцать пять. Круглое лицо, покрасневший от ветра нос, короткие светлые волосы, торчащие из-под капюшона, и очень внимательные, светлые, злые глаза человека, которому три недели никто не верит.

— Инна Сотникова, — сказала она, поднимаясь и вытирая руку о дождевик перед тем, как протянуть. — Аспирантка. Это я вызвала полицию двадцать девятого. — И сразу, без перехода, глядя на Корнеева: — Вы кто?

— Корнеев, — сказал он. — Внештатный консультант.

— По каким вопросам консультант?

— По необъяснимым, — сказал Корнеев.

Инна посмотрела на него ещё внимательнее.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Наконец-то. Я уже думала, что вас не бывает.

— Кого?

— Тех, кто приезжает по необъяснимым вопросам, — сказала она. — Три недели я объясняю всем, что тут происходит нечто, чего не объясняет ни одна известная мне модель, и все смотрят на меня как на девочку, которая перезанималась. Включая Вадима Аркадьевича. Особенно Вадима Аркадьевича.

— Ржевский?

— Ржевский, — кивнула она. — Начальник экспедиции. Доцент. Он сейчас в Смоленске, будет к обеду. — Она сказала это ровно, но в слове «доцент» Корнеев отчётливо услышал то, чего в нём быть не должно.

— Расскажите мне про двадцать девятое, — сказал Корнеев. — С момента, как проснулись.

Инна села на край раскопа, свесив ноги в резиновых сапогах, и стала рассказывать — коротко, точно, по пунктам, как рассказывают люди, привыкшие писать отчёты. Проснулась в шесть сорок. Была её очередь ставить воду. Вышла из вагончика, было туманно, туман низкий, метра два, гребень над туманом. Пошла к костровищу за котелком и увидела, что на гребне что-то лежит. Подумала: спальник, кто-то дурака валяет. Крикнула. Никто не отозвался. Пошла наверх.

— И? — сказал Корнеев.

— И увидела, — сказала Инна. Она смотрела в раскоп, не на него. — Я потом, знаете, всю ночь пыталась сформулировать, что именно я увидела, потому что в первые секунды мозг отказался. Я подумала: манекен. Потом: чучело. Потом я поняла, что мешало. — Она подняла глаза. — Пропорции. У человека, если он лежит на спине, грудь — самая высокая точка. А у него самая высокая точка были колени. И лицо. А между ними — провал. Он был как... как если положить куклу и наступить в середину.

— Вы к нему подходили?

— На метр. Не ближе. Я не трогала, я вызвала. — Она чуть усмехнулась. — Я, знаете, всё-таки археолог. Я умею не трогать.

— Что вы видели вокруг него?

— Иней, — сказала Инна без запинки. — Полосу битой морозом травы, шириной от метра восьмидесяти до двух двадцати, я её потом измерила рулеткой, у меня есть замеры и фото с масштабной линейкой. Полоса шла от него по склону вниз, мимо южного борта раскопа, и уходила в направлении села, на юго-запад. Я прошла по ней сто двадцать метров, дальше она стала прерывистой и пропала на пашне. — Она перевела дыхание. — И следы. На отвале и на глине по борту раскопа. Босые. Я сделала тридцать четыре снимка и два гипсовых слепка, у меня и гипс был, мы им фиксировали отпечаток ткани в погребении.

Ковальчук за спиной Корнеева тихо крякнул.

— Слепки где? — спросил Корнеев.

— Один я отдала полиции, — сказала Инна. — Второй у меня. В вагончике, в ящике под койкой. — Она посмотрела на майора. — Виталий Григорьевич, вы не сердитесь, но я оставила себе, потому что первый вы у меня забрали и он лежит в райотделе в пакете и никто с ним ничего не сделал. Я звонила.

— Не сделал, — согласился Ковальчук угрюмо. — Потому что для трасологии нужно с чем сравнивать. А сравнивать не с чем. Босых ног у нас в деле нет.

— Тогда я вам скажу, с чем сравнивать, — сказала Инна, и голос у неё стал звонкий, лекторский, и Корнеев понял, что вот сейчас будет главное. — Я его сравнила. С костяком.

Она соскользнула в раскоп, прошла по дну и остановилась над накрытой плёнкой площадкой.

— Подойдите, — сказала она. — И, пожалуйста, по бровке, не по площадке.

Корнеев спустился по земляным ступенькам. Ковальчук остался наверху; Барсуков присел на корточки на краю, как школьник.

Инна сняла кирпичи, откинула плёнку.

В расчищенном грунте лежал скелет.

Он лежал не так, как лежат в кино: не белый, не чистый. Кости были того же цвета, что глина, — рыжевато-жёлтые, землистые, местами почти неотличимые от грунта, и от этого казались частью почвы, вырастающей из неё. Но расчищены они были идеально, каждая косточка обведена ножом-совком, вокруг подрезаны бортики, и рядом лежали бумажные бирки с номерами.

Скелет был большой.

— Мужской, — сказала Инна. — Возраст на момент смерти по швам черепа и зубам — от тридцати пяти до сорока пяти. Рост восстановленный по длинным костям — сто девяносто три сантиметра. Плюс-минус три. — Она подняла палец. — Дмитрий Алексеевич, я вам объясню, почему я это повторяю всем как заведённая. Средний рост мужчины в этой популяции в девятом-одиннадцатом веках — сто шестьдесят пять, сто шестьдесят восемь. Сто девяносто три — это не крупный человек. Это выдающийся. Это один на несколько тысяч. Он был выше своих современников на голову с лишним.

Корнеев смотрел на кости и молчал.

— Дальше, — сказала Инна. — Морфология. Прижизненные изменения скелета: гипертрофированные точки прикрепления мышц на плечевом поясе, деформация позвонков, артрозные изменения тазобедренных суставов. Он всю жизнь носил тяжести. Много и постоянно, с молодости. И дальше: сросшиеся переломы. Три ребра, левая ключица, правая локтевая. Всё старое, всё сросшееся, всё до смерти. — Она посмотрела на Корнеева. — И самое главное. Стопа. У него длина стопы по костям — тридцать один с половиной сантиметр.

Барсуков наверху шумно втянул воздух.

— А слепок, — сказала Инна очень спокойно, — тридцать два. С учётом того, что отпечаток босой ноги в мягкой глине всегда чуть больше самой стопы за счёт расплыва грунта, — совпадение полное.

Стало тихо. Где-то далеко за полем ровно гудел карьер.

— Вы это написали? — спросил Корнеев.

— Я это написала, — сказала Инна. — И отдала Вадиму Аркадьевичу. И знаете, что он сделал? — Она усмехнулась, и усмешка получилась злая и совсем не весёлая. — Он сказал: Инна, вы понимаете, что вы предлагаете написать в научном отчёте? Вы предлагаете написать, что покойник встал и ушёл. Он сказал: вы губите себе биографию, вам ещё защищаться. Он сказал: у нас тут криминальный труп, тёмная история с копателями, а если мы к этому пришьём мистику, то нам закроют разрешительный лист и передадут раскопки кому-нибудь другому, и всё, что мы тут откроем, откроют без нас. — Инна опустила голову. — И вот в этом, к сожалению, он абсолютно прав. Все, кто нам мешает, — правы. Это самое противное в моей жизни за последние три недели.

Корнеев присел на корточки над скелетом, глядя на огромные кости, на глиняную рыжину, на бирки с номерами.

— Инна, — сказал он. — А теперь скажите мне то, чего я ещё не спросил.

Она подняла глаза.

— Что?

— Вы мне рассказали про кости в раскопе, — сказал Корнеев. — Красиво рассказали, точно. А я тут третий час и уже понял одну вещь: вы боитесь. Не костей. Костей вы не боитесь, вы с ними работаете. Вы боитесь того, что нашли где-то ещё. — Он смотрел на неё снизу. — Что вы нашли, Инна?

Инна Сотникова очень долго молчала.

Потом посмотрела на Ковальчука наверху, на участкового, потом опять на Корнеева. И сказала тихо:

— Второй костяк. В том же кургане, в двух метрах отсюда. И он не отсюда. Он вообще не отсюда, понимаете? Он моложе на девять веков.

Второй костяк лежал под навесом, в вагончике, в двух пластиковых ящиках, аккуратно, каждая кость в отдельном пакете с биркой.

Инна разложила их на столе, застеленном чистой калькой, и выстроила в анатомическом порядке — быстро, без запинки, как человек, делавший это много раз. Череп. Ключицы. Рёбра, по счёту. Позвонки. Тазовые. Длинные кости. Кисти россыпью в отдельном пакете.

Скелет получился маленький.

— Женский, — сказала Инна. — Пол определён по тазу, надёжно. Возраст: пятнадцать-шестнадцать. Зубы: третьи моляры не прорезались, корни вторых не закрыты. Эпифизы длинных костей не приросли. Рост около ста пятидесяти двух сантиметров. — Она говорила ровно, но пальцы её при этом всё время что-то поправляли, передвигали пакетик на миллиметр, и Корнеев видел, что руки у неё занимаются делом, чтобы не дрожали. — И вот теперь смотрите, Дмитрий Алексеевич. Вот на что смотреть.

Она подвинула к нему поднос с мелочью.

На подносе лежали: три ржавых, скрюченных гвоздя; квадратный кусок стекла; сгнивший до кожуры обрывок чего-то тёмного; жёлтая пуговица; и жёлтая круглая штука с зубчатым краем.

— Погребальный инвентарь, — сказала Инна с нехорошей улыбкой. — Итак. Гвозди — строительные, гранёные, машинного производства. Кусок оконного стекла. Пуговица — пластмасса, галалит, если точнее, с четырьмя отверстиями, такие делали с двадцатых по пятидесятые. И вот это. — Она подцепила пинцетом жёлтую зубчатую штуку. — Это, Дмитрий Алексеевич, зубчатое колесо от карманных часов. Латунь. Штамп.

Корнеев смотрел на поднос.

— Двадцатый век, — сказал он.

— Двадцатый век, — подтвердила Инна. — Причём даже без анализов: галалитовая пуговица датирует лучше всякой радиоуглеродки, потому что она характерна и её нельзя случайно занести в закрытый комплекс. А комплекс был закрытый. Я его вскрывала сама, я видела стратиграфию. — Она положила пинцет. — Вот это и есть вещь, из-за которой я три недели плохо сплю. Не костяк. Стратиграфия.

— Объясните, — сказал Корнеев. — Медленно и как ребёнку. Я городской.

Инна взяла лист бумаги, перевернула его чистой стороной и стала чертить карандашом.

— Курган — это слоёный пирог, — сказала она. — Вот материк, жёлтая глина, в неё вкопаны погребения. Вот сама насыпь — её носили землёй с округи, и в ней видно, как она слоилась: тонкие полосы, прослойки дёрна, углистые линзы. Вот дневная поверхность древняя, вот дёрн современный. — Она рисовала быстро и уверенно. — И самое важное: если насыпь целая, то слои в ней идут непрерывно. Ненарушенные. Как страницы в книге.

— А если кто-то копал?

— Тогда видно, — сказала Инна. — Всегда видно. Копаная яма — это перемешанная земля. Слои в ней сбиты, перевёрнуты, вперемешку: тёмное с жёлтым, дёрн внизу, глина сверху. Такое пятно на фоне ровных слоёв видно, как заплата на брюках. Мы это называем — впускная яма. — Она поставила карандашом крест. — И вот здесь, в периферии Большого Волота, есть впускная яма. Большая. Глубиной два двадцать, диаметром около метра шестидесяти. И в ней лежит она.

Инна показала на маленький скелет на кальке.

— И теперь, — сказала она, — самое главное, из-за чего я не сплю. — Она отложила карандаш. — Впускная яма — это нормально. Люди тысячи лет подхоранивали в старые насыпи. Ямы бывают древние, бывают средневековые, бывают военные — тут же война, тут в курганах и окопы копали, и блиндажи. Ничего сверхъестественного в яме двадцатого века нет.

— Но?

— Но она вкопана не куда попало, — сказала Инна. — Она вкопана точно в то место, где в древности было вкопано другое погребение. То самое, из которого мы вынули первый костяк, большой, — оно рядом, в двух метрах. И вот эта девочка, — она осторожно, кончиком пальца, тронула бумажный пакет с черепом, — эта девочка лежит не как попало. Она лежит по обряду. Дмитрий Алексеевич, я не мистик, я вам сейчас говорю чистую археологию: положение тела в её яме воспроизводит положение тела в древнем сопутствующем погребении. Скорченно на правом боку, головой на северо-запад, лицом к центральному погребению. Руки согнуты и подведены к лицу. То же самое, до градуса. Я мерила компасом и то, и это.

Корнеев смотрел на маленькие кости и молчал.

— То есть, — сказал он наконец, — тот, кто её тут положил, знал, как надо.

— Знал, — сказала Инна. — И это не мог быть случайный человек. Дмитрий Алексеевич, в сороковые годы этот обряд не был описан в литературе так подробно, чтобы по книжке воспроизвести. И даже сейчас, чтобы положить так, надо либо иметь публикацию под рукой, либо... — Она замялась.

— Либо помнить, — сказал Корнеев.

— Либо помнить, — тихо согласилась Инна.

Барсуков, стоявший у двери вагончика, вдруг громко и неловко закашлялся.

— Извиняюсь, — сказал он. — Дмитрий Алексеевич, а можно я спрошу... Инна Сергеевна, а можно узнать... Она в чём была? Одета?

Инна посмотрела на него.

— От одежды почти ничего, — сказала она. — Грунт кислый, органика уходит. Есть тлен по контуру, есть эта пуговица, есть фрагменты обувной подошвы. Обувь, кстати, была: кожаная, самодельная, с подшитой подошвой из автомобильной покрышки. Такое делали в войну и после. — Она помолчала. — И вот ещё что. Позвольте, я скажу это один раз и больше не буду.

— Говорите, — сказал Корнеев.

Инна взяла со стола пакетик с двумя мелкими косточками кистей и подняла его к свету.

— Тут были следы прижизненного повреждения ногтевых фаланг, — сказала она. — Множественные. И у второго костяка тоже, у большого, только у него — застарелые, годов за много до смерти, а у неё свежие, предсмертные. Такие бывают, когда человек скребёт руками твёрдое.

Никто ничего не сказал.

— Я передала кости антропологу, — продолжила Инна ровно. — Лия Максимовна Самойлова, из Москвы, она была у нас в конце сентября и приедет опять. Она независимый специалист, у неё имя. Она посмотрела и сказала: девочка, вам не надо это никуда писать, вам надо это отдать в полицию, а самой забыть. И я отдала. Виталий Григорьевич, — она повернулась к Ковальчуку, — я вам восьмого октября написала заявление на двух листах. Вы мне ответили постановлением. У меня есть копия.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.