В тени голубых облаков

Они спустились на первый этаж, пересекли двор и через шестой подъезд вошли в широкий вестибюль, где располагались бытовые службы ООН: почта, банк, турагентство, газетный киоск и бар для прессы. Кроме бара для прессы, на третьем этаже работал еще бар для делегатов. Кофе в ООН славился своим качеством и дешевизной. Заведенный ритуал служащих ООН предполагал непременное посещение кафетерия поутру, сразу или вскоре по приходе на работу, а затем бесконечные заходы туда в течение дня. Все по очереди приглашали друг друга выпить кофе, благо что затраты были невелики.

Прекрасно понимая, о чем пойдет речь, Торопов не спешил завязать разговор, он достал и медленно закурил престижную коричневую сигарету «Парламент Блэк Рашен» и выжидающе уставился на Кранцева, предоставляя ему решать проблему затравки беседы. Но Артем решил не миндальничать с этим хлыщом.

– Ну что, Алексис, как дела, какие планы по работе, когда начнем размен, мне ведь тоже надо планировать свою жизнь, – без раскачки, в лоб спросил он.

Торопов не стал тянуть резину, зная, что Кранцеву можно дать любой ответ.

– Да все вроде идет по плану, на дворе март, впереди еще полгода, время есть, в мае начну собираться.

«Ну, слава богу, дело сдвинулось с мертвой точки», – подумал Кранцев, а вслух вполне дружелюбно сказал:

– Ты не думай, Алексей, я не подгоняю, вопрос как бы предрешен, а время летит быстро, кадровики пока все оформят, такая волынка… все же переход в ООН.

«Черта с два предрешен, погоди, парень, еще не вечер», – раздраженно подумал Торопов, а вслух озвучил:

– Да не дергайся ты, Артем, было бы указание, все они оформят вовремя, не ты первый, не ты последний… ну, я пошел… остаемся на связи.

Вернувшись в кабинет, он присел к компьютеру, поиграл клавишами, вызвал уже заполненный стандартный формуляр заявления на предоставление постоянного контракта, перечитал его, поставил электронную подпись и, нажав нужную кнопку, отправил в кадровую службу, а копию – гендиректору Женевского отделения ООН И.Е. Павловскому.

Иван Ефремович Павловский, стоя у окна своего безразмерного кабинета, разглядывал огромную скульптуру в виде земного шара, воздвигнутую перед невидимой для посторонних глаз частью здания ООН, некогда задуманной как фасад, но в силу обстоятельств превратившейся со временем в свою противоположность. Высоко вознесшийся псевдофасад был повернут лицом к нисходящему в сторону озера бескрайнему газону-лугу, где время от времени паслись чьи-то забавные овечки. Газон там и сям был усеян скульптурами, подаренными ООН различными странами. Нельзя сказать, чтобы это были шедевры. Земной шар был укреплен над озерцом и был почти не виден из-за разросшихся со временем густых кустов, под которыми ютились и важно прогуливались павлины. Вокруг глобуса полоскались на ветру флаги государств – членов ООН, тоже, как и вся эта лепота, невидимые для случайных прохожих… «Надо бы перенести флаги ближе к выходу, чтобы их видели с площади Наций», – машинально подумал гендиректор. Озаренный революционной мыслью, он подошел к столу, уселся поудобнее и попросил секретаря связать его с главным инженером. Франсуаза воспользовалась моментом, чтобы сообщить боссу о том, что некий Кранцев просил о встрече с ним.

– Да, хорошо, пусть зайдет к концу дня, – сразу согласился босс. Поручив главному инженеру представить развернутое техническое обоснование о переносе флагов на аллею, ведущую к главному входу, Иван Ефремович наклонился к тумбочке стола, щелкнул ключиком и достал маленькую пластмассовую коробочку, до половины заполненную визитными карточками. Играя губами, словно что-то шепча, он принялся сосредоточенно раскладывать карточки на столе.

Людмила Пахомова, Люся, ответственный сотрудник секции обслуживания конференций. Как пробивали ее на этот пост десять лет назад. Хороший, лояльный сотрудник, симпатичная женщина. Дочь генерала, племянница члена Секретариата ЦК КПСС, хотя сейчас это и не важно, но было важно тогда. Ждет повышения, получит его в конце года, случай не трудный…

Александр Березин, Саша, редактор-переводчик в Русской секции, веселый парень, бонвиван, сын покойного Гены Березина, генерала КГБ, замгендиректора ТАСС, с которым когда-то кантовались в Нью-Йорке. Этот хочет повышения и перевода в Нью-Йорк. Тоже не очень трудный случай. Надо только сказать ему, чтобы не портил отношения со своим прямым начальником – заведующим Русской секцией. Иначе вмешательство русского гендиректора ООН на стороне рядового русского сотрудника против русского начальника будет затруднительным… слишком очевидная пристрастность.

Константин Орехов, Костя, завсектором в кадровой службе, доверенное лицо и сторожевой пес моих интересов в кадрах, можно положиться как на себя, ни шага не ступит без указания сверху, ждет повышения, это решаемо, но, наверно, в следующем году, надо только сначала убрать эту пьянчужку голландку, его начальницу…

Алексей Торопов, ну, насчет этого вроде бы договорились…

Всеволод Павлычев, Сева, надежный малый, был мне хорошим помощником в МИДе, близкий друг нынешнего министра, они вместе учились, трудится пока в постпредстве первым секретарем, ждет места в ООН. Этот случай потруднее, так просто по звонку его не сунешь куда попало, надо найти место, на которое Россия может твердо претендовать, чтобы заручиться поддержкой МИДа, а уж потом прозванивать коллегам. Надо будет прозондировать у Сайеда бен Хана, старого друга, его как раз назначили представителем Генсека ООН по Афганистану с офисом в Женеве, симпатичный такой маленький домик на лужайке рядом с новым зданием ООН… И надо осторожно действовать, ох осторожно, а то, не ровен час, найдутся желающие стукнуть Генсеку, что, мол, русский зам своих в ООН протаскивает… по блату, а на кой хрен мне это надо, самому бы досидеть и второй срок получить… Особого давления из Москвы нынче нет, все, кто надо, хотят прорваться в новые структуры власти, в большой бизнес, чтобы при бабках и начальником быть у себя дома… А в МИДе нет дураков кого-то в ООН толкать, такой царский подарок… такие деньги, разве что брата министра, так у него нет брата. Иначе просто головная боль всех пристраивать, да всех и не пристроишь, прошли те времена… нет больше у России веса… как бы Озеров с Госдепом ни братался… хорошо еще, дали мне эту Женеву… Хоть немного кудряво пожить, а то ведь могли вообще русского замгенсека прокатить… так и сидел бы сейчас заместителем министра под Озеровым, этим пацаном, своим бывшим подчиненным, помню, как еще мальчиком в отдел пришел… Cколько еще этих карточек, сколько людей, всем надо, а может Павловский всем сделать или не может – никого не интересует, хоть разорвись, одна головная боль…

В этом месте мысли гендиректора вместо того, чтобы пойти вширь и ввысь, резко вернулись на грешную землю. Он поморщился и сложил карточки обратно в коробочку. Визитки Кранцева среди них не было, но образ возник. Ах да, еще этот Кранцев Артем, как же, помню, работал такой в гуманитарном отделе в МИДе, писал еще какие-то выступления для меня, толковый малый, сейчас первый секретарь в постпредстве, тоже небось решил податься в ООН, вот только никто за ним не стоит, ну да каждому свое, ладно, пусть заходит, потолкуем о том о сем…

Где-то около шести вечера Кранцев появился в приемной гендиректора. Франсуаза всегда тепло его принимала и приветливо улыбнулась вошедшему. Это был один из редких русских, кто хорошо говорил по-французски, никогда не заискивал перед начальством, не делал вид, что заигрывает с ней, в расчете на ее расположение, держался просто и корректно, может быть, немного напряженно, все-таки гендир – большая шишка, да еще глаза выдавали некоторую иронию при созерцании торжественной суеты, обычно царившей в приемной главного лица ООН.

– Можете войти, – пригласила она, – а потом расскажете, как ваши дела.

Кранцев застал гендиректора у карты мира, закрывавшей полстены.

– Да-а, неспокойно в мире, – произнес тот вместо приветствия, как бы приобщая посетителя к глобальной политике. – Проблем все больше, а денег у ООН все меньше.

С этими словами он пригласил Кранцева сесть в глубокое кожаное переговорное кресло и разместился за столом напротив, не переставая приветливо улыбаться.

– С чем пожаловали, молодой человек?

Кранцев, которому было уже давно за сорок, смутился, но начинать с личных просьб было бы не мудро с его стороны, и он сжато, но доходчиво изложил идею детского концерта в ООН. Услышав про спонсора и поняв, что, кроме бесплатного предоставления зала, администрация ООН расходов не понесет, гендиректор улыбнулся еще шире и охотно согласился поддержать начинание и для этого встретиться с Джоном МакТерреллом на ланче в один из ближайших дней.

– Я поручу нашей культурной службе оказывать вам всяческое содействие, – закивал он, тихо радуясь простоте просьбы.

А вот вторая часть кранцевского доклада радости, похоже, у гендира не вызывала, хотя, как опытный дипломат, он постарался этого не показать и отделаться общими местами.

– Что ж, ваше стремление работать в ООН похвально, Артем Васильевич. И хорошо, что постпредство внесло вашу кандидатуру на замену Торопову. Скажу больше: замена достойная, человек вы компетентный, дисциплинированный, трудолюбивый. Организации такие люди нужны. Надеюсь, что и руководство, и управление кадров МИДа высказались в вашу поддержку…

Он наклонился через подлокотник поближе к Кранцеву, как бы для доверительного разговора.

– Скажу вам прямо, ООН переживает трудные времена… нехватка ресурсов… никакого маневра в области набора кадров, все строго контролируется из Нью-Йорка, продвижение каждого кандидата – сущая морока… Но, как вы понимаете, если ваша кандидатура пройдет сито кадровой службы ООН, я окажу ей самую горячую поддержку… уж вы можете на меня положиться в этом случае…

Конечно, Кранцев предпочел бы услышать, что гендиректор окажет поддержку его кандидатуре до прохождения фильтров кадровой службы ООН, но что возьмешь с такого важного человека, спасибо и на этом. Он вежливо поблагодарил и попрощался. У выхода из кабинета гендиректор долго тряс ему руку, приглашая заходить еще, когда понадобится, и подтвердив свою готовность отобедать с Джоном МакТерреллом.

Франсуаза смотрела на него вопросительно-сочувственно, словно ожидая сообщения о победе, но на ее повторный вопрос «Как дела?» Кранцев односложно ответил: «Все в порядке». Так у них принято на Западе, никто не поймет, если начать подробные объяснения. Интуитивно он ощущал, что ему продали тухлые яйца, но убедиться в этом пока не было возможности.

Из зеркала на Людмилу Пахомову глядела высокая, голая, вполне еще сексуально привлекательная женщина лет сорока. Так она сама себя определила. Правда, бренность увядающего тела, скрываемая на службе узкими юбками, блузками, пушапами, колготками и прочими дамскими ухищрениями, уже была видна при таком откровенном просмотре, да еще при дневном свете. Бедра начали расплываться, грудки провисают, руки в плечах, черт возьми, пухнут, несмотря на диету, животик, некогда гордость его владелицы, тоже начинает выдаваться вперед. В остальном пока все нормально: поджарые ноги, крепкие ягодицы, очаровательный изгиб спины над попочкой, мощный, выпуклый, постриженный по моде лобок, который так притягивает Луизу. В конце концов, она начальница и от нее зависит твое положение, что делать, если ей нравятся женщины. И потом она такая мастерица на ласки, чистая, душистая, изобретательная, сильная, внимательная. Ни один мужчина такого наслаждения не давал тебе за всю твою небогатую личную жизнь. За рождением ребенка, недоношенного, но родного Бореньки, последовал развод, и потом были, конечно, какие-то короткие, необязательные и незапоминающиеся встречи, какая-то неопрятная суета с подпитыми чужими мужиками, отловленными на вечеринках. Но не было того, единственного и исключительного, который только для тебя и только с тобой, долго, основательно, вкусно, виртуозно. Как Луиза. Ну, а потом, карьера в ООН требует усилий, самоотречения, надо зарабатывать деньги на жизнь с Боренькой, который уже подрос и которому нужен присмотр и материнская нежность. Тут уж не до мужиков, да и где их взять, они ищут молодых, бедовых, послушных, озабоченных, распущенных, доступных. Строгая ООН-леди отпугивает. Иностранцы – вялые козлы, наши – трусливые котяры. Разве что Кранцев, ладный, подтянутый, пружинистый, нервический. С ним, наверное, можно обалдеть от сладости. Так он в твою сторону никогда и не смотрит, о своем чем-то думает, нет поиска во взгляде, да и жена с дочкой к нему сейчас приехали на постоянно. Женщина в соку… Красотка… Скорее Березин подошел бы, активный самец, умеет ухаживать, прекрасный любовник. Помнится, с ним тебе было хорошо, да мало. Он парень заводной, ветреный, любит красивую жизнь, положиться на него невозможно, бегает от своей тухлой жены, но с опаской, у той папа все еще с органами не порвал, может и прижать. В общем, типичный б…дун, рассчитывать на него не приходится.

От определения Березина у Люси вдруг ослабли ноги, где-то внутри, в потайном месте разгорелся огонек, взгляд повело. Она прогнала неожиданное и ненужное сейчас желание. Вот еще, пусть лучше все это достанется Луизе, а ты подождешь лучших времен, когда появится свой мужик – ласковый, заботливый, жадный до конкретно твоего начавшего увядать, но еще сочного тела. Надо продолжать ждать и надеяться… Пахомова решительно вытерла тыльной стороной ладони навернувшиеся на глаза слезы.

В раскрытую балконную дверь ворвался прохладный ветерок, и женщина у зеркала зябко поежилась. Все-таки голая, а на дворе начало апреля, хоть солнечно, но жары нет. В доме напротив живут Тороповы, и при желании с их балкона на таком же четвертом этаже, ну, может быть, не глазом, а в подзорную трубу, можно было рассмотреть голую Паховому. Но с Торопова, этого хлыща, станется, тоже боится жены как огня. Хотя мужчина он привлекательный, жилистый, злой. На секунду жаркая волна толкнула ее к балкону, вот выйду какая есть на свой балкон, пусть все смотрят, не уродина. Ей безумно, до спазм в животе захотелось, чтобы кто-то увидел ее сейчас такой, как она есть, в чем мать родила. Надо будет этим летом уехать в отпуск куда-нибудь на острова, к натуристам, отвести душу, мука все время быть одетой и никому не нужной. С этой конструктивной мыслью Люся Пахомова подошла к туалетному столику и допила остававшийся джин с тоником. Чтобы взбодриться, она обычно пила виски или граппу, а чтобы расслабиться – джин или мартини, но при оказии ничего не имела против кальвадоса, рома и других имеющихся в наличии горячительных напитков, кроме вульгарной водки, даже элитного качества. Она меланхолично погремела оставшимся в стакане льдом, одним махом высыпала его в рот вместе с дольками лимона, разгрызла все это и стала медленно одеваться.

С балкона Торопова действительно можно было бы при желании рассмотреть обнаженную Пахомову, но только таких желаний у того никогда не возникало, и подобная идея ему даже и в голову не могла прийти. В его личной видеотеке, если понадобится, было достаточно крутой эротики с отборными разнузданными телками. А в голове хватало других забот. Одна из них, если не главная, – как всякий раз снова и снова пробуждать в себе влечение к обрюзгшей и неряшливой жене, чтобы поддерживать необходимую иллюзию гармоничной семейной жизни. Обнимать эти складки жира на животе и толстые ляжки. Общая неповоротливость тела и постоянная осоловелость в глазах тоже не способствовали воспламенению. Но самое обидное, что, когда вроде бы достигнут результат, о чем обычно свидетельствует некий писк жены, она отворачивается от него с таким безразличием, как будто он в чем-то провинился. А может, догадывается о его чувствах и наказывает. Конечно, для мобилизации нужна недюжинная воля, но чего-чего, а воли Торопову было не занимать с того самого момента, как щуплым аспирантом он твердо решил жениться на прыщавой неаппетитной толстушке – дочери будущего академика, директора научного института, чтобы уехать за границу. В конце концов, секс не главное в жизни. По крайней мере в его, Торопова, жизни есть вещи и поважнее: успех, деньги, благополучие, которые дают не сравнимое ни с каким оргазмом устойчивое чувство кайфа и превосходства над окружающими, всеми этими презренными середнячками, неудачниками, простолюдинами, скромнягами. Он, Торопов, однажды решил, что будет жить в комфорте любой ценой, и уже почти достиг этой цели, дело за малым. Да и цена-то невысока, подумаешь, спать с толстой, потной, занудной Ларой. В конце концов, отвращения к ней пока не наступило, женщина как женщина, не в либидо счастье. Какие-то секунды глупой суеты и быстрый финал. Как у собачек. Худо-бедно, все у них как-то получается, пусть не часто, что недодал муж, жена добирает здоровым сном, грезами, а утром – настоящее счастье: снова видеть свою дорогую мебель, посуду, коллекцию антиквариата, картин, строить планы на приобретение новых интересных и ценных предметов, садиться в классную машину и сгонять нерастраченную энергию на теннисном корте или в бассейне.

Чтобы это счастье стало перманентным, нужен постоянный контракт. И тут уж извольте, пусть Ларочкин папаня подсуетится, доченьку тоже небось хочется видеть в шоколаде, да и сам любит наведываться в Женеву – город мечты, куда даже будучи академиком в советские времена выезжал только на короткие конференции по высокому разрешению ЦК нашей партии. А кто там, Кранцев или Хренов, на пути к заветной цели – неважно, как говорится, «у кого галифе ширше, тот и главней». Пусть попробует Тороповых переиграть, кишка тонка.

Деловой ланч с гендиректором ООН добряк Джон решил заменить приватным ужином в рафинированном ресторане отеля «Ричмонд», куда он просил Павловского и Кранцева прийти с женами. Жены самого Джона, гречанки Мелины, в Женеве не было. На ее попечении находилась маленькая, но роскошная гостиница на побережье близ Салоников, и она предпочитала проводить время там, а в Женеве бывала наездами, в основном ради шопинга в дорогих бутиках и походов в казино на французской территории, в соседних Дивонне или в Эвиане.

Поначалу Кранцева смущало присутствие гендиректора ООН – никогда в своей жизни он не сидел за дружеским столом со столь высокой персоной. Но Павловский поразил всех простотой и непритязательностью в общении, а его жена Мара оказалась просто душкой – остроумно шутила и балагурила весь вечер, нажимая на напитки. В какой-то момент Кранцеву даже показалось, что с этим душевным человеком его проблема будет однозначно решена, и уж тогда он продемонстрирует свою способность быть благодарным. Света, которая впервые попала в шикарный ресторан в Женеве, сияла от удовольствия и зарделась от выпитого. Джон заказал бургундское, «Поммар» двадцатилетней давности, официанты без конца подливали тончайшее вино в большие бокалы, и Кранцеву казалось, что весь этот уютный зал, изысканные блюда и всех довольных участников ужина он видит в кино.

Больше всех доволен был сам хозяин угощения, явно польщенный знакомством и застольем с гендиректором ООН и четой молодых русских дипломатов. Вопрос о концерте как бы стал не главным, и его детали были согласованы по ходу дела. Главным стала обоюдно горячая симпатия и нерушимая дружба между видным представителем деловых кругов и видным же руководителем европейского отделения ООН, причем явно в пользу последнего. Прощаясь, тезки, Джон и Иван, уже почти братались, договариваясь о следующей встрече. Оказывается, дорогим и тонким вином тоже можно налакаться. То ли от выпитого, то ли от общей дружеской атмосферы вечера Кранцеву хотелось плакать и верить. Какие замечательные люди есть на свете, думал он, с такими ни о чем можно не волноваться. В этот момент ему было, конечно, невдомек, что простота и благодушие гендиректора по отношению к нему, маленькому человеку, означают на самом деле лишь полное безразличие к его личности. Мысли гендиректора парили не столь высоко над грешной землей, но, разумеется, не на высоте Кранцева, он просто был доволен тем, что вкусно поужинал за счет щедрого богача, и рассчитывал на продолжение отношений в обмен на предоставление этому человеку периодического доступа к своей персоне, что тому явно льстило. А между делом отчего бы не устроить и концерт, опять же за счет богатого чудака.

Мара, с ее необузданной энергией, активно включилась в подготовку концерта, что выражалось в основном в ее бурном участии в бесконечных завтраках и ланчах в компании Джона, Кранцева и других участников операции, как, например, Эвелина, жена другого зажиточного судовладельца-грека, прибывшая из Лондона и прожужжавшая всем уши о своих связях с королевской семьей, или леди Шеффер, проживающая на международных сборищах джет-сета свои несметные богатства, оставленные ей в наследство покойным мужем, бароном Шеффером, владыкой ювелирной империи. Группу замыкал лощеный, прилизанный Эдуард, сын Эвелины, подчеркнуто демонстрировавший свое аристократическое аглицкое воспитание, то бишь безупречную вежливость и невозмутимость. В его задачу входило фиксировать все практические договоренности и задачи, касающиеся организации концерта, и следить за их исполнением. Кранцеву же поручалось осуществлять связь с Дворцом Наций и Российским фондом культуры, через Светлану.

Все участники проекта охотно и приподнято являлись на проплачиваемые Джоном пиршества, иначе эти оргсобрания не назовешь, проводившиеся неизменно в отеле «Ричмонд». На робкий вопрос Кранцева, зачем устраивать столь дорогостоящие встречи в «Ричмонде», когда то же самое с успехом можно сделать в ближайшем кафе, Джон с расстановкой разъяснил ему, несмышленому, что в силу своей принадлежности к «определенному» кругу общения он «обязан» появляться регулярно в пятизвездочных местах типа «Ричмонда», иначе его собратья по бомонду решат, что дела у него пошли на спад, он обеднел и выпадает из «их» круга. Но, признаться, больше всего Джон любил проводить время в компании Кранцевых, вернее, Светы, к которой он воспылал особой нежностью, лишенной какой бы то ни было двусмысленности. Простодушная Света с ее правильным славянским лицом, ладной фигурой и чистыми помыслами откровенно нравилась простодушному Джону. Он так и сказал: без всяких задних и передних мыслей. Скорее всего, такое чувство она вызвала у богача, видимо, потому, что с самого начала восприняла его абсолютно вне контекста богатства, как обычного, сердечного и обделенного душевным теплом мужчину. Действительно, родственнички: вторая жена Мелина с ее дочкой и взрослые дети от первого брака, Роберт и Ирини, не баловали старика вниманием, редко посещали его в Женеве, но, судя по всему, усердно тратили заработанные им деньги на достижение разных менее и более дорогостоящих целей, включая регулярную смену автомобилей, игру в казино и отдых на фешенебельных мировых курортах.

Самой любимой забавой Джона были, как он их называл, «эскапады», когда он сажал Кранцева за руль своего «Бентли», сиротливо стоявшего в гараже, и они втроем вырывались «на свободу из мира богатых» в соседнюю Францию, поесть мяса, жаренного на угольях, в незатейливом ресторанчике на вздыбившейся над Женевой горе Салев, или свежевыловленных из озера карасиков в очаровательном савойском городке Аннеси в тридцати километрах от Женевы, где практически не было риска, что Джона за столь прозаическими занятиями, со столь неродовитыми спутниками увидят напыщенные члены его «круга избранных». Они дурачились со Светой, как дети, толкались, обнимались, учили друг друга нехорошим словам на русском и греческом языках, она заботливо поправляла Джону сбивающийся набок галстук, подавала расческу, когда ветер растрепывал его редкие седые волосы, или зажигалку, когда наставал черед курения, а курил Джон все подряд – от крепких «Голуаз» до редких бразильских сигар. Ей же доверялось, как бы на правах секретаря, отвечать на звонки мобильного телефона – редкой тогда еще игрушки, которую Кранцев видел впервые. Иронично глядя на эти забавы, он безмятежно улыбался и потягивал, как правило, добротное вино, заказанное сначала по просьбе Джона, а потом и по своему выбору. Волноваться было не о чем – он знал свою Свету, ее цельный, неподкупный характер и верность выбору, который они сделали недавно, оставив без движения в Москве свое прошлогоднее заявление о разводе. Хорошо, когда есть деньги, думал он, и когда можно вот так, не задумываясь, тратить их на общение с приятными тебе людьми.

Джон никогда не заговаривал с ним о личных делах. Только однажды спросил, какая у Кранцева годовая зарплата. Тот не привык к такому исчислению – хватило бы до следующей зарплаты. Услышав ответ, миллионер грустно улыбнулся.

– Надо что-то придумывать, мой мальчик, – сказал он. – Дальше так продолжаться не может. Коммунистической России больше нет, а с ней должно исчезнуть и прозябание, по крайней мере, таких образованных профессионалов, как вы со Светланой.

Узнав, что в ООН платят намного больше, он тут же решил:

– Я поговорю с господином Павловским, но сначала надо сделать концерт. А потом будет видно, не ООН, так что-нибудь другое поищем, у меня, например, жаль вот только, что ты не экономист… А что еще умеют делать дипломаты? – он лукаво улыбнулся. – Нет, нет, я уже понял, ты – не кажеби, не те повадки, а все-таки, что делать можешь?